Иван Гуляев
Малыш, которому не объяснили.

Пролог. Вернись в себя

Ты помнишь себя в детстве?

Не на фотографиях, где ты улыбаеешься по команде взрослых. Не в рассказах мамы, которая вспоминает, какой ты был хороший или непослушный. Помнишь – внутри? Того, кто бежал босиком по лужам, потому что весело. Того, кто мог смотреть на облака и видеть в них корабли, драконов, далёкие страны. Того, кто верил, что ты хороший просто так. Без условий, без достижений, без оценок.

Куда он делся?

Ты не убил его. Ты спрятал. Слишком больно было быть собой в мире, который всё время требовал быть кем-то другим. Слишком страшно было слышать свой голос, когда вокруг орали чужие. Слишком тяжело было нести в себе эту живость, когда мир настаивал на серьёзности. И ты запер его. В самой глубокой комнате твоей души. Чтобы не мешал. Чтобы не напоминал, кем ты на самом деле был, пока не научился притворяться.

А потом ты вырос. Или сделал вид, что вырос. Ты научился говорить правильные слова, носить правильные маски, делать правильные дела. Ты стал удобным, надёжным, серьёзным. Ты забыл, как смеяться без причины, как плакать без стыда, как хотеть без оглядки. Ты забыл, что ты есть. Не функция, не должность, не набор достижений. А просто – человек. Живой. Со своим светом и тенью. Со своей болью и радостью. Со своим малышом внутри, который так и ждёт, когда ты вернёшься и откроешь дверь.

Эта книга не научит тебя жить. Я не учитель, не гуру, не психолог с дипломом. Я просто человек, который однажды устал бежать, устал доказывать, устал быть тем, кем меня хотели видеть. Я остановился. И в этой остановке нашёл себя. Того самого. Которого запер много лет назад. И теперь мы идём вместе. Я учусь быть для него добрым взрослым, а он учит меня быть живым.

Я пишу это не для того, чтобы ты повторял мой путь. У каждого он свой. Я пишу, чтобы ты знал: ты не один. Тот шум, который ты слышишь внутри, – это не ты. Чужие голоса, которые требуют, стыдят, пугают, – они не твои. Усталость, которая не проходит, – это не слабость, это крик твоей души: «Хватит!» Пустота, которой ты боишься, – это не отсутствие жизни, а освобождение от чужого, чтобы пришло своё.

Твой дом – внутри тебя. Не в другом человеке, не в работе, не в деньгах, не в признании. Внутри. И он ждёт. Он всегда ждал. Просто ты слишком долго искал снаружи то, что можно обрести только внутри.

Не торопись. Не надо проглатывать эту книгу за один присест. Читай понемногу. Останавливайся. Спрашивай себя: «А у меня так? А что я чувствую?» Не верь мне на слово. Проверяй на себе. Потому что истина – она не в словах. Она в том, что отзывается внутри.

Я не обещаю, что после этой книги твоя жизнь изменится. Она может измениться только тогда, когда ты сам решишь впустить перемены. Но я обещаю: если ты дочитаешь до конца, ты встретишься с собой. Тем самым, которого запер. И, может быть, впервые за долгое время скажешь ему: «Выходи. Я здесь. Я больше не буду тебя прятать».

И тогда начнётся самое важное. Не когда ты станешь лучше, успешнее, правильнее. А когда ты станешь собой. Живым. Настоящим. Тем, кто умеет и плакать, и смеяться, и ошибаться, и вставать. Тем, кто знает: ты уже хороший. Просто потому что ты есть.

Открой дверь. Войди. Ты дома.

А я лишь тот, кто ещё учится быть собой…

Глава 1. Я родился, но мне не сказали: ты уже хороший

Я появился на свет в родильном доме, как и все. Кричал, наверное, потому что было холодно и страшно. Потом меня приложили к груди, и стало тепло. Я не помню этого. Но я знаю, что тогда, в первые минуты, я не сомневался: я нужен, я в порядке, я имею право быть. Младенцы не сомневаются. Они просто есть.

Потом началось.

Сначала – не словами, а интонациями. «Не плачь, мальчики не плачут». «Не шуми, ты мешаешь». «Сделай сам, не ной». Я учился быть удобным. Я учился угадывать, что от меня хотят. Я учился заслуживать улыбку. А если улыбки не было – я старался ещё сильнее.

Помню, как в детстве я принёс маме рисунок. Нарисовал дом, солнце, дерево. Мне казалось, он красивый. Она посмотрела и сказала: «А почему трава зелёная? Ты мог бы добавить цветов». Я не добавил цветов. Я решил, что моего рисунка недостаточно. Что меня недостаточно.

С тех пор прошло много лет. Но внутри этот механизм не сломался. Я научился доделывать, дорабатывать, доказывать. Я научился быть лучшим, чтобы не быть плохим. Я научился улыбаться, когда внутри пусто. Я научился говорить «да», когда хотелось кричать «нет». Я научился быть сильным, потому что слабость – это стыдно.

А потом я вырос. И оказалось, что вырос только снаружи. А внутри всё тот же малыш, который тянет руки и ждёт: «Скажи мне, что я хороший. Скажи, что я уже достаточно. Скажи, что меня любят просто так, не за что-то».

Никто не сказал.

Я искал это признание в работе. Я думал: вот стану начальником – тогда поймут, какой я ценный. Стал. Вместо признания получил новые обязанности и чувство, что теперь надо быть ещё лучше.

Я искал в отношениях. Думал: вот встречу того, кто оценит – тогда буду спокоен. Встречал. Но вместо покоя получал страх потерять и постоянное желание подстроиться, чтобы меня не бросили.

Я искал в деньгах, в вещах, в чужих одобрительных взглядах. Я заполнял собой дыру, которая зияла внутри. Но дыра не заполнялась. Потому что она была не от отсутствия вещей. Она была от отсутствия слов: «Ты уже хороший. Ты уже достаточно».

И только недавно, когда я совсем выдохся, когда сил не осталось ни бежать, ни доказывать, ни притворяться, я вдруг услышал внутри тоненький голос. Это был не я взрослый. Это был тот самый малыш. Он сказал: «А ты почему мне никогда этого не говоришь? Почему ты сам не скажешь мне, что я уже хороший?»

Я заплакал. Потому что понял: всё это время я ждал, что кто-то придёт и скажет мне то, что я сам должен был сказать себе. Я ждал снаружи то, что может прийти только изнутри.

Сейчас я учусь. Каждый день. Я смотрю в зеркало на усталого мужика с мешками под глазами и говорю ему: «Ты уже хороший. Ты уже достаточно сделал. Ты имеешь право быть. Просто потому что ты есть».

Это нелегко. Голос внутри часто возражает: «Нет, ещё не заслужил, ещё не доделал, смотри на других». Но я продолжаю. Потому что знаю: если я не скажу себе этого сам, никто не скажет. А малыш внутри ждёт. Он устал ждать. Он хочет наконец поверить, что его любят не за успехи, а за то, что он есть.

И когда я смогу сказать это и правда поверить – может быть, я наконец вырасту по-настоящему. Не снаружи, а внутри. Не в того, кто всё доказывает, а в того, кто просто живёт. С собой в ладу.

Глава 2. Голоса, которые стали моими

Я долго думал, что мысли в моей голове – мои. Что это я сам решаю, что мне делать, чего хотеть, о чём переживать. А потом однажды прислушался и понял: это не я. Это хор. Целый хор чужих голосов, которые звучат так давно, что я принял их за свой собственный.

Самый громкий – мамин. Вернее, уже не мамин, а тот, который я сам записал на плёнку и вставил себе в голову. Она не хотела плохого. Она хотела, чтобы я был хорошим, чтобы меня не ругали, чтобы я не высовывался, чтобы жил как все. «Ты что, особенный?», «Не выделяйся», «Сделай, как просят, не спорь». Я запомнил. И теперь, когда мне хочется сказать «нет», этот голос шепчет: «Не спорь, сделай как просят, будь удобным». И я молчу. И делаю. И потом ненавижу себя за это. Но голос сильнее. Он старый, он въелся в стены.

Потом – отцовский. Он говорил: «Ты можешь лучше», «Не позорь фамилию», «Мальчики не плачут, мальчики терпят». Я терпел. Я не плакал. Я выжимал из себя слёзы, когда никто не видел, а потом выходил с каменным лицом. И теперь, когда внутри всё кипит, когда хочется завыть от усталости или несправедливости, этот голос командует: «Терпи. Не показывай слабость. Ты же мужик». И я зажимаю рот, проглатываю боль, улыбаюсь, когда хочется выть. А потом болит спина, болит шея, болит всё тело – потому что боль не уходит, она прячется в мышцах.

Учительница из третьего класса. Она сказала: «У тебя нет способностей, старайся хотя бы прилежанием». Я старался. Я всю жизнь стараюсь. Я делаю в три раза больше, чтобы доказать, что у меня есть способности. И даже когда получается, голос внутри шепчет: «Это не способности, это просто повезло. Старайся ещё».

Бабушка, которая вздыхала: «Вот у соседей мальчик – золотые руки, а ты…» Я не запомнил, что там после «а ты». Я запомнил, что я хуже. Что я недостаточный. Что надо быть, как соседский мальчик, даже если я понятия не имею, кто он и как живёт.

Первая любовь, которая ушла. Она не сказала ничего особенного, просто повернулась и ушла. Но я достроил сам: «Ты недостаточно хорош. Тебя можно бросить. Ты не заслужил, чтобы остались». И теперь, когда кто-то рядом задерживается дольше обычного, я не радуюсь, а жду, когда уйдут. Потому что голос уверен: это неизбежно.

Начальник, который говорил: «Мог бы и лучше, конечно, но сойдёт». Я запомнил «мог бы и лучше». А «сойдёт» стёрлось. И теперь я никогда не чувствую, что сделал достаточно. Всегда есть «мог бы и лучше». Всегда есть куда бежать. Всегда есть, что доказывать.

Реклама, новости, соцсети. Они не говорят прямо. Они просто показывают картинки: вот так надо жить, вот такие надо иметь вещи, вот таким надо быть. И голос внутри сравнивает: у тебя не так, у тебя не то, ты не такой. И ты бежишь догонять. Догонять то, что тебе даже не нужно. Просто чтобы не быть хуже.

Я собрал этот хор годами. Каждый голос когда-то сказал одну фразу, а я подхватил, повторил себе тысячу раз и сделал своей правдой. И теперь они звучат одновременно: «Будь удобным», «Терпи», «Старайся», «Ты недостаточно хорош», «Тебя бросят», «Мог бы и лучше». В этой какофонии невозможно услышать себя.

Я не знал, что это чужие голоса. Я думал, это я так думаю. Я думал, это мой разум, моя совесть, моя оценка себя. А потом случилось то, что заставило остановиться. Я заболел. Не сильно, но надолго. Лежал, смотрел в потолок, и некуда было бежать, нечем было затыкать шум. И в этой тишине я вдруг услышал: все эти голоса говорят на разных интонациях, но они не мои. Я их не выбирал. Они пришли без спроса. И я имею право их выключить.

Я не умею выключать. Я только учусь. Но теперь, когда внутри начинается шум, я останавливаюсь и спрашиваю: «Чей это голос?» Иногда узнаю: мамин. Иногда – отцовский. Иногда – того парня из школы, который сказал, что я неудачник. Я называю их по имени. И они становятся тише. Потому что названный враг перестаёт быть неуловимым.

А потом я говорю себе: «Это не моё. Я могу не слушать». И ищу свой голос. Он тихий. Он не требует, не стыдит, не пугает. Он просто говорит: «А ты как хочешь? А тебе что нужно? А что чувствуешь?» И сначала я не знаю, что ответить. Так долго я слушал чужих, что свой разучился слышать. Но он есть. Он ждал. Он не обиделся, что я его забыл. Он просто ждал, когда я вернусь.

Я учусь возвращаться. Каждый день по чуть-чуть. И каждый раз, когда я слышу свой голос, даже если он говорит что-то неудобное, мне становится легче дышать. Потому что это – я. Не сборник чужих фраз. А я. Тот самый малыш, который когда-то знал: я хороший просто так. И который теперь учит меня этой правде заново.

Среди этих голосов был один, который запрещал самое простое – плакать. Он звучал отчётливее всего, когда на глаза наворачивались слёзы. Он говорил: «Не смей. Стыдно. Ты же мужик». И я слушался.

Глава 3. Как я разучился плакать

Я не всегда умел не плакать. Когда-то я плакал легко. Упал – заплакал. Обидели – заплакал. Не дали то, что хотел – заплакал. Это был простой язык тела: мне больно, мне грустно, мне страшно. И слёзы приходили сами, как дождь. Никто не учил меня плакать. Это было естественно.

Потом пришли взрослые. И сказали: «Не плачь. Мальчики не плачут». «Что ты ноешь, как девчонка?» «Смотри, все смеяться будут». «Хватит реветь, не маленький». Я не понимал, почему плакать стыдно. Ведь больно же. Ведь обидно же. Но взрослые говорили уверенно. И я поверил.

Я начал сдерживаться. Сначала просто зажимал губы, чтобы не разрыдаться. Потом научился сглатывать комок в горле. Потом – переводить слёзы в злость. Злиться было можно. Злиться – это не стыдно. Злиться – это почти мужественно. А плакать – нет.

Я так долго сдерживался, что слёзы перестали приходить сами. Они застревали где-то внутри, в груди, в горле, в затылке. Я чувствовал их тяжесть, но выпустить не мог. Даже когда хотел. Даже когда оставался один и никто не видел. Механизм сломался. Вернее, я его сломал своими запретами.

Я думал, это сила. Что не плакать – значит быть сильным. Что стерпеть – значит быть мужчиной. Я гордился тем, что могу не плакать на похоронах, что могу улыбаться, когда внутри всё разрывается, что могу сказать «всё нормально», когда нормально совсем не было.

А потом я начал ломаться по-другому. Спина. Шея. Голова. Тело стало кричать вместо меня. Я ходил по врачам, глотал таблетки, делал массажи. И никто не мог найти причину. А причина была простая: я носил в себе годы непрожитых слёз. Они превратились в напряжение. Напряжение – в боль. Боль – в болезнь.

Я не знал, что слёзы – это не слабость. Я не знал, что слёзы – это разгрузка. Что они вымывают горе, как вода вымывает грязь. Что организм умнее меня: он знает, когда нужно плакать, чтобы не сломаться. А я не слушал.

Потом случилось то, что меня сломало окончательно. Или, может, наоборот – раскрыло. Я потерял близкого человека. И в какой-то момент, когда я остался один в пустой квартире, меня накрыло. Я не мог больше держать. Я сел на пол, прислонился к стене и заплакал. Сначала тихо, потом громче. Я плакал долго. Я плакал так, что нечем было дышать. Я плакал, и мне было страшно, что сейчас я не остановлюсь, что это никогда не кончится.

Но оно кончилось. И тогда я почувствовал то, что забыл. Облегчение. Будто из меня выпустили пар, который копился годами. Будто я скинул рюкзак, который тащил так долго, что сросся со спиной. Я лёг на пол, смотрел в потолок и чувствовал, как тело расслабляется. Как уходят зажимы, которые я носил десятилетиями.

С тех пор я разрешил себе плакать. Не всегда получается. Старая привычка держать всё в себе сильна. Но когда чувствую, что слёзы подступают, я больше не говорю себе «не смей». Я говорю: «Если нужно – плачь. Ты один. Никто не видит. Можно». Иногда слёзы приходят, иногда нет. Но само разрешение уже лечит.

Я понял, что настоящая мужская сила – не в том, чтобы не плакать. А в том, чтобы не врать себе. Если больно – признать, что больно. Если грустно – не делать вид, что весело. Если нужно плакать – не стыдить себя за слёзы.

Малыш, который живёт во мне, долго ждал, когда я разрешу ему плакать. Он устал быть сильным. Он хотел просто выплакаться, уткнуться в чьё-то плечо и услышать: «Ничего, я с тобой. Поплачь, станет легче». Я не нашёл такого плеча. И тогда я сам стал для себя этим плечом. Я обнимаю себя, когда тяжело. Я говорю себе: «Поплачь. Это нормально. Ты не железный». Я не железный. Я живой. А живое – оно плачет. И это не стыдно. Это – правда.

Глава 4. Тело, которое терпело

Я долго жил так, будто у меня нет тела. Была голова – она думала, планировала, переживала. Были руки – они работали, тащили, делали. Были ноги – они бежали. Но тела как будто не было. Я не чувствовал его. Я использовал его как инструмент, как машину, как лошадь, которую можно гнать, пока не упадёт.

Я не замечал, как сижу, согнувшись над столом часами. Не замечал, как плечи ползут вверх от напряжения и там застывают. Не замечал, как челюсти сжаты так, что зубы скрипят. Я не слышал тела. Оно стучалось ко мне сотней сигналов: головной болью, болью в спине, тяжестью в груди, комом в горле. Я глушил эти сигналы таблетками, кофе, очередной порцией работы. Я думал: это просто усталость, посплю – пройдёт. Не проходило.

Я относился к телу как к врагу. Оно требовало отдыха, когда надо было работать. Оно болело, когда надо было терпеть. Оно просило еды, когда надо было быть стройным. Я подавлял его желания, пересиливал, заставлял. Я думал, что тело – это раб, а я – хозяин. И я был плохим хозяином.

А потом тело взбунтовалось. Я помню этот день. Я сидел за компьютером, дописывал отчёт, и вдруг спина перестала слушаться. Просто онемела, и всё. Я не мог ни встать, ни повернуться. Меня скрутило. Я упал со стула и лежал на полу, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Страх был сильнее боли. Я думал, что это конец. Что я сломался навсегда.

Врачи сказали: остеохондроз, защемление, мышцы в спазме. Лечение, уколы, покой. Лежа на койке, я впервые за много лет остался наедине со своим телом. И я услышал его. Оно говорило не словами. Оно говорило болью. Каждый зажим, каждая простреливающая боль были словами: «Ты меня не слушал. Ты заставлял терпеть, когда надо было остановиться. Ты делал вид, что меня нет. А я есть. И я больше не могу».

Я пролежал две недели. Две недели я учился чувствовать своё тело заново. Я лежал и просто замечал: вот стопа, она тёплая. Вот колено, оно напряжено. Вот живот, он сжат. Я не пытался расслабить, не пытался исправить. Я просто замечал. И от этого замечания напряжение начинало уходить само. Телу не нужна была таблетка. Ему нужно было внимание.

Я понял, что тело – это не враг. Это самый верный друг. Оно всегда говорит правду. Когда страшно – сердце колотится, ладони потеют. Когда грустно – тяжесть в груди, ком в горле. Когда злюсь – челюсти сжимаются, кулаки сжимаются. Тело не умеет врать. Оно показывает то, что мы прячем от себя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.