Тина Амор
Длань шторма

ПРОЛОГ

Сон Найлы больше не был похож на дом с садом. Он состоял из вспышек: алый свет сквозь сомкнутые веки, словно кто-то развел костёр прямо у неё в груди. Звон в ушах, вибрация, исходившая отовсюду сразу, из самой земли, из корней огромного, молчаливого платана за окном хижины. И боль. Чужая, огромная, разорванная на две неравные части.

Одна часть была острой и влажной, она пахла старым деревом, воском и чем-то сладковато-тяжёлым, отчего сводило желудок. Эта боль плакала. И звала её имя шёпотом, полным бесконечной нежности и такого же бесконечного сожаления.

– Девочка… моя девочка… – Этот голос она знала.

Он звучал в редких, самых сокровенных сказках отца. Но сейчас в нём не было уюта. Только пронзительная, леденящая пустота.

Другая часть боли была… тихой. Немой. Это была не рана, а дыра. Чёрная, бездонная пропасть, куда уходило всё тепло. Она не звала. Она просто была, уплывая в какую-то холодную тьму. Унося с собой запах дождя на камнях, твёрдость плеча, под которым так хорошо было спать, и глухой, надёжный стук сердца, заглушавший любые страхи.

Найла зашевелилась на коленях у Дарины, коротко вскрикнув. Её маленькие руки вцепились в грубую ткань платья старухи.

– Тихо, милая, тихо, – бормотала Дарина, но её голос дрожал, а по морщинистым щекам текли беззвучные слёзы.

Она смотрела в пространство перед собой, будто тоже что-то видела или слышала. Её пальцы, сухие и жилистые, бессознательно гладили красные волосы Найлы, заплетённые в нехитрую косу.

Хижину друидов наполнил странный гул. Деревянные стены, казалось, слегка вибрировали в такт тому звону, что стоял в костях. Найла почувствовала, как её собственные, спрятанные под простой рубашонкой, крылышки дрогнули. От них отделились лёгкие, невесомые искорки света, померкли и погасли, будто их затопила волна той самой чёрной, беззвучной боли.

И тогда сквозь этот хаосе ощущений пробился Голос. Он вырос из-под земли, из-под пола хижин. Голос был колючим, как хвоя, обжигающим, как слёзы, и твёрдым, как старый гранит. В нём не было утешения. В нём была правда. Горькая, окровавленная, страшная. Он называл имена предателей, говорил о смерти, о войне, о крыльях, отрезанных злобными тварями. Он призывал к оружию.

Дарина замерла, её дыхание прервалось. По её лицу пробежала гримаса первобытного ужаса, а затем такой же древней, спящей ярости. Она прошептала одно слово, от которого воздух стал ещё гуще:

– Мит…

Найла не понимала большинства слов, но она чувствовала бурю, что рождалась в каждой сказанной букве. Чувствовала знакомую, тёплую горчинку, что оставалась на её щеках после редких, скупых поцелуев мамы, что пахла дождём и железом. И чувствовала ту же самую, раздвоенную боль, острую и тихую, которая теперь звучала не шёпотом, а громовым раскатом, наполняя мир до краёв. Когда Голос смолк, наступила тишина, но не не прежняя, убаюкивающая Земли друидов. Это была тишина затаившего дыхания зверя. Тишина между ударом молнии и раскатом грома.

Найла медленно подняла руку и потянулась к лицу Дарины. Её пальчики коснулись мокрой, солёной морщины на щеке. Старуха вздрогнула, посмотрела на неё, и в её потухших глазах на миг вспыхнуло что-то неуместно-нежное и бесконечно печальное.

– Всё изменилось, Найла, – прошептала Дарина. – Всё…

Дверь хижины бесшумно отворилась. На пороге стоял Хранитель Таэль. Его белые глаза были обращены прямо на Найлу. Он не выглядел удивлённым. Выглядел так, будто давно ждал этого момента.

– Лес услышал, – сказал он без предисловий, его голос был ровным, как поверхность древнего озера. – И передал дальше. Правда, политая кровью и посеянная в гневе, даёт быстрые всходы. Урожай будет страшным.

Он сделал шаг вперёд и опустился перед Найлой на одно колено, что было немыслимым жестом для Хранителя. Его лицо оказалось на одном уровне с её лицом.

– Ты чувствовала.

Найла кивнула, не в силах вымолвить слово. Во рту стоял чужой привкус меди и пепла.

– Две боли. Два исчезновения, – продолжил Таэль. – Одно ушло в прошлое, став памятью. Другое… зависло на краю. Его судьба ещё не решена.

Он протянул руку, и над его ладонью возникло слабое свечение, зелёное, пульсирующее, как сердцебиение самой Земли.

– Они дали тебе жизнь, малышка. Каждый по-своему. Теперь эта жизнь – твой груз и твой дар. Ты не просто девочка. Ты – мост. Между мирами, что ненавидят друг друга. Между прошлым, которое умерло сегодня, и будущим, которое ещё можно не дать умереть завтра.

Свечение в его руке коснулось лба Найлы. Оно не было горячим или холодным. Оно было… живым. На миг в её сознании пронеслись образы: тёмный, могучий силуэт, окрашенные лунным светом; янтарные глаза, полные решимости; и далёкий, призрачный силуэт дома с цветущим садом, который теперь казался не сном, а целью. Последним маяком в наступающей тьме.

– Твой путь только начинается, – тихо сказал Таэль, и в его глазах, казалось, отразились грядущие бури. – И он будет сложнее, чем у любого из них. Потому что тебе предстоит не выбирать сторону. Тебе предстоит найти способ, чтобы сторон больше не было.

Дверь хижины захлопнулась за ним. Дарина, всё ещё плача, прижала Найлу к себе. Феечка сидела, уткнувшись носом в грубую ткань, и смотрела в темноту перед собой. Внутри, на месте вспышек и гула, теперь лежала тяжёлая, чуждая детскому сердцу уверенность.

Сон о доме с садом не исчез. Он просто отодвинулся. Стал наградой в конце самого долгого и страшного пути. А пока что путь начинался здесь, с тишины, нарушенной эхом чужой боли, и с тихого шепота собственных, ещё не до конца понятых, крыльев.

ГЛАВА 1

Тишина после Голоса была самой громкой вещью, которую я когда-либо слышала. Она звенела в ушах, билась в висках, давила на грудную клетку, наполненную не воздухом, а… осколками. Осколками его последнего взгляда. Осколками отцовского тела, всё ещё теплевшего у меня на коленях. Осколками слов, которые я только что выкрикнула в корни мира – слов правды, ставших приговором и мне, и всем, кто их услышал.

Ливьер не дал этой тишине меня съесть. Его шершавая и твёрдая рука сомкнулась на моём плече.

– Вставай, командующий.

Он назвал меня не «девочкой», не «Мит». Командующий. В его голосе не было ни жалости, ни одобрения. Был приказ. То, что минуту назад было истерикой и ритуалом, теперь стало реальностью. Я провозгласила войну. Значит, я должна ею командовать. Даже если всё, чего я хочу – это рухнуть здесь, в землю, которую я только что осквернила своей кровью и семенем расплаты, и выть, пока горло не порвётся в клочья.

Я подняла голову. Слёзы высохли, оставив на щеках стянутые, солёные дорожки. Я медленно, преодолевая дрожь в коленях, встала. Платье, пропитанное кровью отца, тяжёло обвисло на мне.

– Они почуяли всплеск, – продолжал Ливьер, его острые глаза сканировали тёмную чащу сада. – Здесь нас найдут первыми.

Сад – моё место силы, теперь был самой очевидной ловушкой. Но уйти, оставив отца здесь одного, в грязи…

– Король… – моё горло сжалось, едва выдавив хрип.

– Мы его заберём, – отрезал Ливьер. Он уже срывал с ближайшей арки плетистых роз длинные, крепкие побеги, не обращая внимания на шипы, впивающиеся в ладони. – Он будет наш знаменем. Ты сделала его таковым сейчас. Мёртвый король – опаснее живого предателя. Его нельзя прятать. Его нужно использовать.

Холодная, безжалостная логика воина. Она обожгла болью, словно от удара хлыста. Но он был прав. Снова прав. Я кивнула и сама наклонилась, чтобы помочь ему. Мои пальцы, ещё липкие от смеси моей и его крови, сплелись с лианами. Мы сделали что-то вроде носилок-волокуши. Без церемоний, без почестей. Так уносят павших с поля боя, когда каждая секунда на счету. Когда мы закрепили тело, завёрнутое в плащ Ливьера и окровавленное покрывало, я на миг приложила ладонь к тому месту, где должен был быть лоб отца.

«Прости, – мысленно прошептала я уже не как раскаявшаяся дочь, а как командующий, отдающий последние почести павшему королю. – Твой покой подождёт. Сначала – возмездие».

– Куда? – спросила я голосом, который всё ещё звучал чужим, но уже не дрожал.

Ливьер метнул взгляд на дворец, где в окнах метались огоньки, а вдалеке начал нарастать тревожный гул.

– Точно не ко мне, мой дом первым проверят. Есть одно место. Старый храм Зари в королевском лесу, который сейчас называют лесом Забвения. Стены храма помнят первых королей. А этот лес… не любят те, кто поднялся при Герции. Там есть глубокий колодец с ледяной водой. Она сохранит знамя до нужного часа.

Лес Забвения. Ирония судьбы. Место, куда сбрасывали память о прошлых ошибках, станет хранилищем памяти о величайшей из них. Поэтично. И мерзко.

Мы двинулись, как похоронный кортеж на поле битвы, которое вот-вот начнётся. Я шла впереди, прощупывая путь, каждый нерв натянут струной. За мной волочился скрипучий шелест лиан и тяжёлое, мерное дыхание Ливьера. Мой разум, оглушённый болью, начал натужно прокручивать карту местности, расстановку сил, лица. Калион спасён. Калья и Киллиан… «Их пришлось вырубить». Значит, живы. В Земле Тишины гвардейцы и там же… Найла. Мысль о ней пронзила острой, свежей болью. Она слышала? Чувствовала? Что сделала с ней та тишина, в которую я выплеснула весь свой яд и горе? Как… я скажу ей о Дакаре?..

Картинка встала перед глазами с такой яркостью, что я споткнулась. Его спина. Широкие плечи, заслоняющие свет факелов. Взгляд, полный нежности, извинений и приказа.

«Живи.»

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ещё не зажившую ладонь. Знакомая боль вернула фокус. Живи. Значит, я должна была жить не просто так. Его жертва, жертва отца, жертва гвардейцев, жертва первых спасенных фей – они стали топливом. Горючим для Длани Шторма, которую я развязала.

Мы вышли за пределы сада, нырнув в бурелом леса, когда с башен дворца ударили трубы. Прерывистый, тревожный рёв – сигнал «Предатель в стенах». Сигнал ко мне. Герций и Фаен уже отвечали на мой Голос. Начиналась вторая часть схватки – за уши тех, кто услышал правду.

Ливьер бросил через плечо:

– Они будут говорить, что это ты убила короля. Что твои слова – ложь, и ты продалась тьме для власти.

– Я знаю, – холодно проговорила я. – Пусть говорят. Я не буду их переубеждать словами.

– Тогда чем?

Я посмотрела на свои руки. Одну со свежим порезом, из которого я полила семя правды. Другую, сжавшую в последний раз пальцы Дакара.

– Делами, – просто ответила я. – И страхом. Они посеяли ложь. Я пожну панику. Они убили короля. Я принесу войну на их порог. Они отняли у меня всё. Я отниму у них власть над повествованием. Каждое их слово отныне будет проверяться свистом стрел и запахом дыма.

Ливьер на секунду замедлил шаг, бросив на меня тяжёлый, оценивающий взгляд. В нём промелькнуло что-то вроде… признания. И тревоги.

– Это путь без возврата, Мит.

– Моего возврата уже не существует, старик. Его убили в том кресле. – Я указала подбородком на волокуши за ним. – Остался только путь вперёд. Через их трупы.

Мы шли ещё какое-то время, углубляясь в чащу, когда до нас донесся новый звук. Сначала далёкий, потом всё ближе. Это был… гул. Низкий, раскатистый, идущий со стороны всего королевства. В нём слышались звон разбиваемого стекла, отдалённые крики, нестройные возгласы.

Ливьер остановился, прислушиваясь.

– Бунт, – констатировал он.

Я закрыла глаза, позволив этому гулу омыть меня. Это было горькое, ядовитое удовлетворение. Семя, политое моей кровью и кровью отца, дало первые, уродливые всходы.

«Мне жаль, – подумала я, обращаясь к призракам тех, кого ещё даже не убили. – Но это только начало. Чтобы остановить ад, иногда нужно пройти через его преддверие».

– Они обречены, – тихо сказал Ливьер, читая мои мысли. – Фаен бросит на них своих гвардейцев.

– Да, – согласилась я, открывая глаза. В них больше не было сомнений. Только расчёт. – И пока он будет давить бунт в горле, мы ударим в сердце. Герций и Фаен думают, что я буду бежать, прятаться или пытаться собрать армию в лесах. – Я повернулась к нему, и лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, упал на моё бледное, решительное лицо. – Так дадим им это. Но наша первая цель – не воины. Не форпосты. – Я сделала паузу, позволив словам повиснуть в холодном ночном воздухе. – Наша первая цель – гонцы. Все, кто попытается выехать из королевства или войти в него. Все гонцы, все приказы Фаена окружным гарнизонам, гонцы эльфов. Мы отрежем столицу от информации. Превратим её в осаждённую крепость, которая не знает, что происходит за своими стенами. Пусть Герций правит в окружении слухов и страха. А советники эльфов сидят во дворце под конвоем.

Ливьер медленно кивнул, и в уголках его уст дрогнуло улыбка.

– Подло и эффективно. Где ты этому научилась?

Я посмотрела в темноту леса, туда, откуда мы пришли. Туда, где во дворце, полном врагов, возможно, всё ещё пыталось выжить существо с глазами цвета запекшейся крови, подаривший мне этот шанс.

– У самых лучших учителей, – тихо ответила я. – Отчаянию и ненависти.

Подхватив конец наших импровизированных носилок, я сделала ещё шаг по пути, который сама же и проложила – пути Длани, несущей шторм в самое логово тех, кто думал, что победил, убив короля. Они убили его, но разбудили нечто куда страшнее.

Храм Зари оказался руиной. Полуразрушенная ротонда, оплетённая корнями. Колодец в центре действительно был глубоким. Вода в нём не отражала звёзды, она была чёрной, маслянистой, бездонной. Мы опустили свёрток на землю у края колодца. Я в последний раз коснулась ткани над его плечом.

– Жди нас, отец.

Мы опустили его в чёрную воду. Она приняла тело без звука, без всплеска. Просто поглотила. Знамя спрятано.

– Что теперь? – спросил Ливьер, вытирая влажные руки о штаны. – Где брать помощников?

Помощников. Их не было. Солник и гвардейцы – за несколько дней пути. Калья и Киллиан – в тайном укрытия вместе с Калионом. Сеть Ливьера в королевстве – под ударом, знают, что их ищут. Фаен ждал нас. Той горничной не было, хотя именно она должна была нас встретить. Значит, он узнал от неё про наше скорее появление. Поэтому убил отца так внезапно? Черт. Я была командующей гвардии из одного старика с покоцанными крыльями.

В голове всплыл взгляд, брошенный мне в коридоре умирающим вороном. Взгляд, который видел то, чего не видят другие.

– Не помощники, – сказала я, поднимая голову. Лунный свет падал на руины, отбрасывая острые тени. – Свидетели.

Ливьер нахмурился.

– Твои гвардейцы слишком далеко.

– Не о них речь. – Я подошла к груде обломков, где когда-то был алтарь, и провела рукой по мшистому камню. —Призраки повсюду. Здесь, где забывались имена, самые опасные из них.

Я повернулась к нему. В моих глазах, должно быть, горело то же безумие, что заставляло Дакара однажды поверить в сказку о крыльях фей.

– Что, если дар Дакар – не просто виденье? Что, если можно не только видеть их, но и… будить?

– Мит, – его голос стал осторожным, каким говорят с теми, кто на грани. – Призраки не могут держать меч.

– А кто сказал, что нам нужны мечи? – Я сделала шаг к нему, и тень от колонны легла на моё лицо, оставляя в свете только горящие глаза. – Нам нужен страх. Паника. И кто лучше призрака, внезапно зашептавшего на ухо гонцу в ночном лесу, сможет её посеять? Заставить его собственных воинов шептаться об измене и проклятии?

Я видела, как чудовищная мысль медленно прорастала в сознании Ливьера, пробиваясь сквозь броню воинской прагматичности. Он ненавидел дар воронов. Боялся его. Но старик был тактиком.

– У тебя нет его дара, – провогорил он, но уже не как возражение, а как оценку ресурсов.

– Нет, но у меня есть его память. И его боль. Он рассказывал мне про эхо матери… оно было светлым. Тёплым. Значит, есть и другие. Тёмные. Яростные. Те, что помнят не любовь, а удар клинка в спину. Предательство. – Я снова сжала кулак, чувствуя, как под ногтями шевелится запекшаяся кровь. – Я не буду их видеть, но знаю, что им сказать.

Ливьер долго молчал, глядя на чёрный круг колодца, где теперь покоился его король и друг.

– Лес назвали так, потому что тут казнили. Сбрасывали тела, – наконец произнёс он тихо и махнул рукой в сторону кромешной тьмы за руинами, – в трехстах шагах, есть бездонное ущелье. Туда сбрасывали тех, кого нужно было стереть навсегда. Фей, лишенных крыльев и их семей, которые не хотели отпускать детей. Воинов, отказавшихся выполнять приказ убить фей. Слуг, видевших лишнее. Если эхо яростных существ и живёт где-то… то там.

Он посмотрел на меня взглядом, полным горечи. Мы перешли черту, что отделяла войну существ от войны с самими основами мира. Мы собирались воевать призраками.

– Хорошо, – сказала я, моё дыхание вырвалось белым облаком в холодный воздух. – Веди.

Дорогу к ущелью нельзя было назвать тропой. Это был разрыв в мире, чёрная щель в теле леса, откуда тянуло запахом сырой глины, тления и старого, невыплаканного горя. Стоя на краю, я не видела дна. Только густую тьму. Я опустилась на колени на самом краю, сыпучая земля осыпалась подо мной в бездну. Закрыла глаза, чтобы вспомнить момент в коридоре, когда Дакар коснулся стены и увидел мою маму. Я впитывала ощущение… как его сознание раскрывается, как оно нащупывает вибрацию в камне, отзвук эмоции, вмёрзший в материю. Я дышала медленно. Внутри была пустота, куда ушло всё, кроме ярости и долга. И в эту пустоту я начала сбрасывать слова. Обещания.

– Я чувствую вас, – прошептала я в бездну. Голос был тихим, но эхо подхватило его, умножило, роняло вниз, слой за слоем. – Вы не забыты. Ваша боль не распалась. Она здесь, внутри меня.

Ничего не произошло, только вой ветра в расщелине усилился.

– Вы знаете, кто я. Они убили моего отца, моих воинов. Они убили того, кто мог вас видеть и слышать. Они думают, что могут убивать и забывать. Стирать. – Я открыла глаза и провела окровавленной ладонью по краю ущелья. Капля тёплой, живой крови отделилась, упала в темноту. – Я не могу вас увидеть, но знаю, что вы есть. И я даю вам слово. Клянусь своей болью, своей кровью, своим павшими близкими… Я не дам им забыть. Я стану вашей памятью. Вашей местью. Каждое имя, что они стёрли, я вырежу на их шкуре. Каждый ваш крик станет криком в горле их гонцов в ночи. Лили… ты тоже здесь… – моё дыхание стало рваным. – Прости меня, я думала, что спасла тебя. Мне так жаль… пожалуйста, последуй за мной, чтобы я могла отомстить за твою смерть и защитить сестру.

Я встала, шатаясь. Ливьер молча наблюдал, его рука лежала на рукояти меча, словно ожидая, что из тьмы вырвется не призрак, а нечто худшее.

И тогда… воздух изменился. Ветер, что гудел в ущелье, на мгновение стих, а потом рванул с новой силой из самой глубины. Он принёс ледяной озноб, пробежавший по коже мурашками. В нём был запах страха и горечи. А потом… ощущение давящего, беззвучного вопля, в котором смешались ярость, отчаяние и жажда. Над бездной замерцал бледный, болотный свет. Множество точек, как гнилые звёзды.

Я смотрела в эту мерцающую тьму, по спине струился ледяной пот, а сердце билось так, что вот-вот разорвёт рёбра.

– Помогите мне, – сказала я. Это не была мольба. Это был приказ. Договор. – И я превращу ваше забвение в их кошмар.

Свет погас. Ветер стих. Давящее ощущение рассеялось, оставив после себя глухую, обыденную тишину ночного леса и свист в собственных ушах.

Я обернулась к Ливьеру. Моё лицо было мокрым от неосознанных слёз, но руки не дрожали.

– Теперь ждём первого гонца, – хрипло сказала я.

Рассвет был ещё далеко. Мы вернулись к руинам храма, устроили засаду у старой, полузаросшей дороги, что когда-то вела к храму. Я сидела, прислонившись к холодному камню, и смотрела на свои руки. На них была кровь. Кровь невинных. Кровь отца. Кровь Дакара. Моя кровь.

Ливьер, сидевший напротив, внезапно поднял голову.

– Слышишь?

Сквозь обычный ночной шорох леса послышался особый, рассекающий воздух звук. Ритмичный, торопливый взмах крыльев. Одинокий фей. И летел он прямо в сторону дворца. Значит, весть важная и срочная. Я отбросила лук, который Ливьер удачно захватил с собой. Стрела не достанет до феи в полёте среди деревьев. Сердце ёкнуло, сжавшись в ледяной комок. Граница. Габриэла.

– На перехват не выйдет, – сквозь зубы процедил Ливьер, уже оценивая расстояние и углы.

– И не надо, – спокойно сказала я, и отступила глубже в тень, к самому краю незримой черты, за которой начиналась аура ущелья. – Пусть долетит. Но пусть весть, которую он принесёт, будет не той, что он уносил.

Я закрыла глаза, вновь обращаясь к той леденящей пустоте внутри, которая теперь была наполнена моим и чужим отчаянием. Я не знала, как это работает. У меня была лишь ярость, жажда и договор.

«Души, – подумала я, вкладывая в мысль всё напряжение, всю силу воли. – Услышьте. Там, вверху, Фей-предатель везёт слово нашим врагам. Он – их голос. Сделай его моим. Дай ему увидеть то, что видел Дакар.»

Я не ждала ответа, но воздух вокруг снова сгустился. Стало трудно дышать, словно в лёгкие попала ледяная крошка. Лёгкий ветерок, долетавший с ущелья, теперь нёс ощущение множества голосов, слившихся в один навязчивый, невыносимый гул.

Летун был уже над нами. Силуэт мелькнул между ветвей, направляясь к огням дворца. И вдруг… его ровный, мощный взмах сбился. Крылья дрогнули, сделали судорожный взмах, отшатываясь от невидимой преграды. В тишине ночи донёсся сдавленный, полный ужаса вопль.

– Нет! Отстаньте! Я только донесение! Я ничего не знаю!

Его полёт превратился в паническое метание. Он кружил на месте, бился о ветви, теряя высоту и ориентацию, словно ослепленный. Мы видели, как он, наконец, грубо и тяжело плюхнулся на землю в сотне шагов от нас, подмял под себя кусты. Фей не пытался взлететь снова, просто сидел на земле, обхватив голову руками, его плечи судорожно вздрагивали.

Мы подошли молча. Фей что-то бормотал, уткнувшись лицом в колени.

– Всюду… они в ветрах… все мёртвые… все смотрят… не могу… не могу лететь…

Я наклонилась и быстрым движением сорвала с его пояса прочный, вощёный тубус для донесений. Печать на нём была командующего пограничным гарнизоном. Я сунула тубус за пазуху. Отлично, информация о положении на границе теперь была моей. Потом я встала перед ним. Он поднял на меня мокрое от слёз и пота лицо. В его глазах виднелся отражённый кошмар.

– Вставай, – сказала я твёрдо. – Иди во дворец. Доложи Фаену и Герцию всё, что видел. Каждую деталь. Скажи, что мёртвые встали на сторону принцессы Элегории.

Он послушно кивнул, и пополз, а потом, спотыкаясь, побрёл в сторону огней, оставив на мокрой траве следы сломанных веток и свой собственный, непереносимый ужас.

Ливьер смотрел ему вслед, его лицо было каменным.

– Ты отправила ядовитую стрелу.

В первой полосе зари на востоке теперь проглядывался грязно-багровый оттенок.

– Пусть он принесёт им не сводку с границы, а весть о новом фронте, который открывается у них за спиной. В их собственных головах. Пусть узнают, что отныне даже воздух, через который летят его гонцы, принадлежит мне.

ГЛАВА 2

Тронный зале после Голоса заполнил густой, липкий гул перепуганных умов. Феи застыли с бокалами в руках, музыканты умолкли, а эхо слова Мит «боритесь!» застряло в самом воздухе, вибрируя на неслышимой частоте.

Эльфы-советники стояли островком невозмутимой, но настороженной красоты. Они не слышали Голоса Древа. Для их ушей, настроенных на тонкие сплетения эльфийской магии, это был лишь внезапный, мощный всплеск древней, дикой энергии – неприятный, но не несущий смысла. Эльфы сразу поняли, что друиды приложили к этому руку. Узнали в этом всплеске аура древесных существ. Видели результат: лица фей исказились ужасом, яростью, смятением. Они слышали обрывки шёпота: «Король… убит… Мит… предатели…».

Лорд Илидор, старший из послов, тонко вытянул бровь. Бунт? Против узурпатора Герция? Вполне вероятно. Предсказуемая реакция примитивных существ на смену власти. Он обменялся с собратьями беглым взглядом: «просто наблюдаем», пока это не угрожает договорённостям.

К ним подошёл Фаен. Его мундир был безупречен, но на лбу сияла лёгкая испарина – уместная для существа, пытающегося усмирить хаос. Его улыбка была напряжённой, извиняющейся.

– Достопочтенные гости, приношу глубочайшие извинения за это… варварское зрелище. Бескрылая предательница совершила чудовищный акт. Она убила короля и теперь насылает наваждение на слабые умы, пытаясь захватить трон. Для вашей же безопасности, я не могу допустить, чтобы столь ценные союзники пострадали от её гнусных чар или от толпы, отуманенной ими. Я должен настоять на временном перемещении в покои, надёжно защищённые от подобных внешних воздействий.

Илидор колебался всего мгновение. Слова звучали логично: внутренний конфликт, древняя магия друидов, угроза физической расправы. Охрана эльфов была сильна, но их было мало. Оказаться заложниками фейской резни не входило в планы. Эльфы были бы только рады, если они уничтожат друг друга, тогда захватить Элегорию будет проще простого.

– Мы ценим Вашу заботу, младший советник, – холодно ответил Илидор. – Покажите путь.

Покои в западном крыле действительно были роскошны: шёлковые обои, серебряные бра, вид на внутренний сад, но воздух в них был… глухим. Как в хрустальной вазе. Фейские мастера, под присмотром привезённых Фаеном магов из той же Лории, которые хороши знакомы с колдовством эльфов, возвели здесь тихую, невидимую стену – кокон из молчания. Сюда не просачивался шум города, здесь притуплялись магические вибрации внешнего мира. «Защита от паники и магического шума», как объяснил учтивый гвардеец, запиравший за ними дверь на массивный, тихо щёлкнувший засов. Илидор провёл рукой по стене, почувствовав лёгкое, знакомое покалывание эльфийского барьерного кристалла, встроенного в кладку. Они были изолированы. Но пока – как почётные заложники обстоятельств, а не пленники. Он отдал приказ своей охране отдыхать, сохраняя бдительность. Слухи о смерти короля были… интригующими. Герций теперь был единственной законной властью. Хрупкой властью. Это могло упростить задачу раздавить фей. Нужно было ждать.

Гонец, которого Мит отпустила, дополз до дворцовых ворот уже на рассвете. Его форма была в грязи и хвое, глаза пусты, как два выгоревших окна. Он бормотал одно и то же:

– Они в ветрах… мёртвые смотрят…

Его доставили к Фаену и Герцию в туго запертый кабинет. Герций, сидевший в кресле Диона, побледнел, увидев состояние воина. Фаен же был холодно спокоен. Он выслушал бессвязный лепет, не перебивая.

– Морок, – прошипел Герций, когда гонца увели, дрожащей рукой наливая себе вина. – Древнее колдовство! Она в союзе с самой тьмой или эти эльфы работают на две стороны? Я то думал, что подписав с ними альянс на поставку продовольствия из Элегории к ним, то заручусь поддержкой эльфов в законности моей власти, а эти уроды, оказывается, хотят всю нашу землю! Зачем они устроили весь этот спектакль с визитом? Что за чертовщина вообще происходит?!

– Чтобы узнать о внутреннем положении Элегории. Просчитать ходы, узнать, когда лучше напасть. И нет, – тихо проговорил Фаен, подходя к окну. На улицах догорали первые очаги беспорядков, наспех подавленные его гвардейцами. – Мит не использовала колдовство в привычном понимании. Ей удалось каким-то образом перенять способности воронов. И теперь решила бить по рассудку. Она хочет посеять панику, лишить нас слуха и глаз. Принцесса охотится на гонцов. – Младший советник повернулся к Герцию. Фаен всегда был проницателен. – Отныне все донесения идут только группами. Не меньше трёх. С магами-подавителями в составе, если есть. И мы будем охотиться не только на неё. – Он достал из кармана маленький, смятый клочок пергамента. Список. – Горничная из покоев Диона оказалась… разговорчивой под грубым допросом. Она дала имена тех, кто хранил верность королю, Ливьеру и его «старой гвардии». Они – уши и руки мятежницы в городе. Мы вырвем эту сеть с корнем.

В глазах Герция мелькнула жадность. Наконец-то ясная цель. Кровь, которую можно пролить без сложных раздумий.

– Сделай это, – кивнул он. – И приведи ко мне голову этой выродки.

Фаен почтительно склонил голову. Он желал только об одном… что упустил шанс добить её, когда была возможность

***

Мит

Тубус, отобранный у гонца, был тяжелым в моих из-за того, что в нём лежало. Ливьер, владевший грубым и прекрасным навыком вскрытия чужих печатей, развернул пергамент. Мы читали молча, при тусклом свете в глубине руин храма Зари.

Это был не просто рапорт. Это был перечень гарнизонов, превращенных в могилы. Вороны нападали волной, выискивали командиров, лучших лучников и вырезали их первыми, целенаправленно и жестоко, используя украденную магию фей и свою природную, хищную силу. Затем, под прикрытием этой хаотичной резни, специальные отряды в масках с усыпляющим порошком в руках, захватывали живых. Десятками. Их, как скот, увозили в Коракс. Вместе с отрезанными крыльями.

Сердце сковало. Я представила это. Конвейер смерти. Габриэла налаживала производство. Новая партия «сырья», новый отряд усиленных воронов. Её армия росла с пугающей скоростью.

– Времени нет, – хрипло сказала я. – Габриэла собирает урожай. Скоро его хватит, чтобы смести всю Элегорию.

Ливьер молча свернул пергамент. Его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены храма.

– Сейчас у нас есть призраки и страх народа. Мало.

– Мечи всё-таки нужны, – согласилась я.

Он кивнул, взвешивая последнюю гирьку на чаше весов судьбы.

– Есть… канал. Крайне опасный. Ямка у старой мельницы на реке Стов. Раз в трое суток, на рассвете, там появляется слепой рыбак. Он ловит не рыбу, а слухи и передаёт их тому, кто знает пароль. Он – последнее звено ко многим боевым товарищам, которые присягали в верности Диону вместе со мной. Да и этот старик хоть и не видит, но слух у него отменный. От него я и узнавал все новости, ещё когда ты только стала командующей.

– А я то думала, что это Солник тебе разбалтывал, – с кривой усмешкой сказала я.

– Если бы. Как стал твоим командиром, то из него и слова было не вытащить. Достойный воин. Верный. Как и все те, кто добровольно пошли за тобой в пекло. Они стали командирами как раз по этой причине – умеют различать истинное от ложного. Мне стыдно за тех, кто перешел на сторону предателей!

– У каждого должен быть выбор. Страх перед воронами сделал их такими. Страх делает из храбрецов трусов, а из трусов – палачей. Они просто выбрали того, кто казался сильнее сейчас. Я и раньше то была не в почете, а теперь… – Голос дрогнул, и я глубоко, с усилием вдохнула. – Может быть под твоей рукой такого бы не случилось. Ни один гвардеец не пострадал бы. Герций не занял бы дворец. Отец был бы жив…

После этих слова повисла давящая тишина. Над руинами, сквозь развал свода, было видно чистое, равнодушное небо. Я смотрела на него и чувствовала дикую зависть к его вечному, бесстрастному постоянству.

Ливьер долго смотрел на меня, а после с необычайной серьёзностью проговорил:

– Я не всемогущий. И командующим ты стала не по велению отца на троне. Ты выковала себя сама. Всегда боролась через осуждение, недоверие, косые взгляды, изнурительные тренировки, когда мышцы горели огнём, а душа – стыдом. Ты не сломалась. Не сдалась. Смогла подрезать мои крылья. Смогла стать лидером, за которым шли верные существ. Стала тем, кому Таэль отдал дар Голоса. И самое главное… —В его выцветших глазах, в морщинистой сети шрамов и прожилок, вспыхнул огонь, что всегда вдохновлял воинов. – После всего, через что прошла, после всей грязи, крови и предательства – ты не ожесточилась до конца. В тебе ещё теплится свет. Это и есть та сила, что держит небо, чтобы оно не рухнуло на нас всем своим свинцовым весом.

От этой грубой, непрошеной, но такой нужной правды, у меня в груди что-то надломилось. Слёз не было, они все выгорели, но на душе стало и тепло, и невыносимо тоскливо одновременно. Так сказал бы отец. Если бы успел.

– Мы пойдём на риск, – сказала я, прогнав болезненные чувства.

Риск был воздухом, которым я дышала с той секунды, как решила проникнуть к воронам.

Ливьер кивнул, я смотрела на этого старика и поймала себя на мысли, что никогда не видела его слабым. Даже сейчас, в руинах, с грузом прожитых лет и неясным исходом жизни, он держал спину так прямо, словно к ней был привязан невидимый стержень самой Элегории. Но я знала, что страхи живут в каждом. Просто он, в отличие от многих, умел делать так, чтобы они не управляли его рукой с мечом.

– Ливьер, – тихо позвала я, рассматривая холодное небо в проломе свода. – Где сейчас твой сын?

Вопрос повис в воздухе. Я боялась, что услышу очередную историю потери. Ливьер молчал достаточно долго, чтобы я пожалела о своём вопросе.

– Надеюсь, что далеко, – наконец ответил он, в его голосе проскользнула непривычная мягкость. – С женой и дочкой.

Ливьер смотрел куда-то в темноту храма, словно видел сквозь камни и расстояние.

– Как только запахло падалью сильнее обычного, я отправил их подальше. За северные пределы в земли ведьм. Там свои законы, своя правда, но там не стреляют в спину и не режут фей ради крыльев.

– Твой сын… он ведь не воин, да? – осторожно спросила я, вспоминая, что за все годы службы никогда не видела рядом с Ливьером наследника в доспехах.

Ливьер без тени горечи усмехнулся.

– Гончар. Лучший в округе. Делает такие кувшины, что в них вода остаётся холодной даже в самый зной. Я всю жизнь думал: за что судьба послала мне такого непутевого? Сын легендарного командующего – гончар. Миски вместо мечей. – Он покачал головой. – Я злился, стыдился. А сейчас… я молюсь всем богам, чтобы он так и не научился держать меч. Потому что, – голос его дрогнул, – когда они вернутся в Элегорию, я хочу, чтобы моя внучка жила спокойно. Чтобы она пила воду из отцовского кувшина и не знала, как пахнет гарь над сожжённой родиной.

Ливьер, прошедший сотни битв, воспитавший тысячи воинов, сейчас был также уязвим. Его цель была не только спаси Элегорию, но и обеспечить будущее внучки, которую отправил в неизвестность, лишь бы уберечь от того, что ждало нас здесь.

Мы ждали рассвет уже нового дня, затаившись в колючих объятиях камышей у полуразрушенной мельницы. Её скелет, почерневший от времени и влаги, уродливо выпирал из воды, как кости древнего чудовища. Запах стоял тяжёлый: сладковатая вонь тины, гнилое дерево, сырость и полное, беспросветное запустение. Я смотрела, как первые, робкие лучи солнца пробивают серую пелену тумана и начинают освещать неподвижную, тёмную воду. Чувства голода, холода и усталости перекрыли другие чувства.

Всё это время я ловила себя на том, что вглядываюсь внутрь себя, вспоминая его лицо. Его кривуя улыбку; рубиновые глаза, в которых плавилась вся боль этого мира и какая-то своя упрямая решимость.

Ливьер, сидевший рядом,, словно уловил поток моих мыслей. Не поворачивая головы, сухо, без эмоций бросил в тишину:

– Жалеешь, что оставили там ворона? Его знания о противнике сейчас дороже дюжины воинов.

Гнев вспыхнул во мгновение ока – яркий, жгучий, как выплеск моей прежней магии.

– Он не был «оставлен»! – прошипела я, оборачиваясь к нему. – Он сделал выбор! Он толкнул меня в этот чёртов портал! Он… – голос сорвался. Я закусила губу, заставила себя выдохнуть. – Он знал, что делает.

Ливьер лишь хмыкнул, продолжая неотрывно смотреть на реку. Спор был исчерпан. Его слова сделали своё дело. Семя было брошено. Оно проросло позже, когда Ливьер бесшумно поднялся и растворился в сером полумраке, чтобы проверить территорию. Оставив меня наедине с хаосом в душе и леденящим холодом сырого камня под спиной.

Если бы Дакар выжил…

Мысль прокралась тихой, крадущейся тенью, почти предательской по своей сладости. Он знал Габриэлу, все её слабости, страхи, тупую, фанатичную логику. Он понимал, как мыслят вороны – эту странную, невыносимую смесь отчаяния, ожесточения и чёрной одержимости. Он… видел то, что скрыто: призраков в камнях, потаённые ходы в самой ткани реальности. И он был умен. Не просто хитер и изворотлив, а по-настоящему умен. Он всегда видел связи, узлы, причины и следствия там, где другие видели лишь вихрь событий.

А ещё, в самые безнадёжные моменты, отпускал какую-нибудь идиотскую реплику, от которой у меня на миг в груди вспыхивала искорка… облегчения. Странно, но он умел меня успокоить. Напомнить, что не всё в мире вокруг мрак и страдание. Есть смех, желания, простые вещи, которые прекрасны. Я не знала, что на самом деле творится в его голове, но почему-то чем дольше находилась рядом с ним, тем больше забывала своё обещания отомстить ему. Считается ли это предательством себя?

Вспомнила тепло его тела в тесной хижине друидов, когда он просто делил со мной пространство, отгораживая своим молчаливым присутствием от холода и набегающих кошмаров. Никогда не переходил черту. Стал стеной, за которой я могла спрятаться. И вместе с тем в каждом его взгляде, жестах была такая странная нежность, которую я, по всем законам разума, не должна была чувствовать, но… всё равно чувствовала. Всей своей израненной сутью.

Я скучала.

Признание этого ударило ножом в сердце. Я скучала по тому невыносимому, странному и единственному существу во всём мироздании, которое понимало истинную, невысказанную цену моей боли. Потому что само заплатило за неё сполна – своей кровью, крыльями и душой. Это была слабость. Самая опасная, самая смертоносная слабость. Надежда – чистый яд для того, кто должен вести других на смерть. И это чувство было самым неправильным, самым невозможным из всего, что я когда-либо испытывала.

Я выдохнула это маленькое, предательское облачко тоски в утренний туман и сжала кулаки до хруста. Не позволю этому отравить меня. Должна не позволить. Если ещё не поздно.

На воде, точно из самой толщи серого тумана, проступила чёрная точка. Лодка. В ней, сгорбившись, сидел седой старик с лицом, изборождённым морщинами. Его пустые глазницы были обращены в никуда, а в твёрдых и узловатых он руках держал удочку. За его согнутой спиной беспомощно волочились два маленьких, дряхлых, на вид совершенно бесполезных крылышка.

Время для слабостей, тоски и предательских мыслей кончилось.

Туман над рекой Стов был живым существом. Он лизал сырые камни развалин, заползал в рукава, лепил к лицу холодные, слепые ладони. В этой слепоте каждый звук обретал плоть и объем. Скрип уключины. Тихий плеск воды, рассекаемой форштевнем. Ритмичное, тяжелое дыхание старика, втягивающего в себя утреннюю сырость. Слепой рыбак выплывал из самой ткани забвения.

Я не шевельнулась, вжимаясь спиной в шершавый, обмерзлый камень стены мельницы. Ливьер, превратившийся в статую из тени и напряжения, стоял в трех шагах, его рука лежала на рукояти короткого меча. Ритуал был прост и смертельно опасен. Пароль или клинок. Доверие или петля, которая затягивалась на горле всего королевства.

Лодка мягко ткнулась в топкий берег прямо перед нами. Старик воткнул шест в ил, повернул к нам лицо с кожей, похожей на засохшую кору, и пустыми, запавшими глазницами, в которых, казалось, застыла вся немота этого места.

– Рассвет холоден, а вода спит, – сказал Ливьер низким и ровным голосом без узнаваемых интонаций.

Слепец медленно кивнул.

– Спят и рыбы. Но черви в иле – бодрствуют. Ждут крючка.

Пароль, смысл которого знали лишь те, кому доверяла тень прошлого. Ливьер сделал шаг вперед, я последовала, все еще оставаясь в тени.

– Мне нужны слухи не о рыбе, – сказал Ливьер, опускаясь на корточки, чтобы быть на уровне сидящего в лодке старика. – Мне нужны имена тех, кто еще верен клятве Диону.

Глазницы слепца сфокусировались на чем-то за спиной Ливьера. На мне.

– Я слышал… странный гул в корнях земли, – проскрипел он. – Вижу сейчас огонь. И знамя, сшитое из крови.

По телу пробежали мурашки. Он видел суть тем, что осталось от его крыльев – жалкими, атрофированными лоскутами за спиной. А может быть чувствовал эхо призраков из ущелья, которое теперь висело на мне невидимым, леденящим плащом.

– Знамя нужно нести, – тихо сказала я, выходя из тени. – Для этого нужны руки.

Он повернул голову ко мне. Его «взгляд» скользнул по моему лицу, на его высохших губах дрогнула гримаса то ли ужаса, то ли почтения.

– Руки… – повторил он. – Руки ломают. Или их ломают. Нитки старой верности рвутся одна за другой. Крылья… крылья отрезают на границе, а здесь, в столице, тихо сажают в темницы тех, кто помнит свет прежнего короля.

Сердце упало, превратившись в ледышку. Худшие из наших опасений становились правдой.

– Говори яснее, – потребовал Ливьер стальным тоном. – Кого взяли под стражу?

Слепец перебрал узловатыми пальцами, считывая невидимые узлы.

– Кузнеца Хагара с Подгорной. Его молот ковал доспехи ещё для твоего первого отряда, Ливьер. Взяли вчера на закате, при всех. Кинули обвинение, что он хранил свитки со старыми уставами, «сеял крамолу». Бред, конечно. Все знали за что. Оружейница Лора с Арсенала Крыла. Её дочь… – он сделал паузу, и в тишине повисло несказанное, – её дочь прибирала в покоях короля. Фея сгинула три дня назад. А сегодня пришли за матерью. Стражника Элвина, что стоял на восточных воротах. Он пропустил… кого-то. Кого – не знаю. Но его сняли с поста, волокли в подвалы королевской темницы. Ещё дышит, но он уже не стражник, а урок для остальных.

Имена падали один за другим. Каждое – гвоздь в крышку гроба наших надежд на быстрый сбор армии. Фаен вычищал ряды с дотошностью опытного мясника, знающего, где резать, чтобы тушка не дернулась. Вырубал не просто сторонников, а саму память, умение, живые нити, что связывали нас.

– Все, с кем ты сносился? – хрипело у меня в горле. – Все перехвачены?

Слепец покачал головой, в этом движении была бесконечная, усталая скорбь.

– Не все, но оставшиеся… они как лисы в затопленной норе. Чуют псов. Не высунутся. Ждут знака. Но какого? Знамени нет. Приказа нет. Только… гул в костях.

Он снова «посмотрел» на меня. На этот раз в его слепоте читался вопрос: «и что ты им предложишь, знамя из крови? Славную гибель?»

Я сглотнула ком горькой правды. Войска не было. Были разрозненные, перепуганные осколки. А песок в часах сыпался с бешанной скоростью.

– Есть ли те, кого не тронули? – спросил Ливьер, переходя к сути. – Кто мог бы стать новым узлом?

Слепец задумался. Туман полз по его плечам, цеплялся за седые пряди волос.

– Есть… один. Старая лиса, и у него своя нора. Он давно отошел от дел двора. Но его руки помнят вес любого клинка, а глаза… видят слабину в кольчуге лучше других.

– Имя, – потребовала я.

– Гарлин. – Старик произнес имя с благоговением. – Ему дали прозвище Ржавый Ястреб. Он был оружейным мастером при дворе ещё со времен отца Диона. Ушел, когда к власти начал подбираться Герций со своей ватагой последователей. Брякнул тогда, что не будет точить клювы падальщикам. Держится на самой окраине, в старых доках, где чинили речные баржи. Полагает, что его все забыли. Может, так и есть.

Гарлин. Ржавый Ястреб. Последняя надежда на того, кто мог бы сковать разрозненные осколки в нечто целое. Старый, осторожный и, наверняка, с душой, закаленной в цинизме, как сталь в ледяной воде.

– Он встанет под знамя? – спросила я, уже зная ответ.

Слепец хрипло рассмеялся, звук был похож на скрип несмазанной лебедки.

– Встанет? Дикое дитя шторма… Он встанет только перед тем, кто принесет ему веский довод. Суть, перспектива победы. И стальной, негнущийся хребет. Учует в тебе тростинку, вышвырнет вон. Почует стержень… может, прислушается.

Суть. Перспектива. Интересно, а ярость и призраки сойдут?

– Что ещё? – Ливьер не отпускал. – Что происходит во дворце?

– Дворец теперь гнездо двух пород хищников. Одни в золоте и бархате на троне. Другие… в шелках и спеси в западном крыле. Эльфов-советников туда перевели. Для «защиты». – Он выплюнул последнее слово. – Но стены там толстые, а воздух… глухой, как в склепе.

Эльфы отделены от мира. Замечательно.

– Кто стережет? – спросил Ливьер, его ум, как и мой, уже начал очерчивать эту мысль, как позицию для будущей атаки.

–Отборные, самые приближенные к Фаену и Герцию гвардейцы, но… – слепец наклонился вперед, и его шепот стал едва слышным, будто он боялся, что туман донесет его до чужих ушей. – Ропот идет. Ропот у колодцев, в караулках. Их родичей, друзей… посылают на границу. Прямо под клювы воронам. А они, элита, стерегут пыльные покои чужеземцев, пока их кровных режут. Фаен бережет шкуру свою и своих прихвостней, а их близких списывает, как старые стрелы. Такая скрепа для верности – гнилая.

Трещина. Недовольство в рядах лучших фей-воинов Фаена. Они видят, куда дует ветер. Понимают, что их ценят ровно настолько, насколько могут израсходовать. Это была точка, куда можно было надавить. Рычаг, который могло сорвать с глухим треском. Я посмотрела на Ливьера, тот кивнул. В его глазах горел тот же прицельный огонь. Мы поняли друг друга без слов.

Слепец, уловив сдвиг в воздухе, протянул из лодки маленький, засаленный сверток.

– От Ржавого Ястреба, – сказал он. – Он знал, что придут. Когда-нибудь. Просил передать, брякнул: «даже ржавый ястреб чует бурю за день до неё».

Я взяла сверток. Он был тяжелее, чем выглядел. Развернув грубую холстину, я увидела старый, до зеркального блеска отшлифованный боёк для клеймения. На его торце была вырезана простая, четкая метка: сломанное крыло, обвитое колючей проволокой. Знак. Суть для нашего бесформенного гнева.

– Он что, предлагает нам начать клеймить уродов? – усмехнулся Ливьер, но в усмешке не было веселья.

– Он предлагает стать собой, – тихо ответила я, сжимая холодный металл в ладони.

Сломанное крыло – мы, искалеченные, преданные. Колючая проволока – наша ярость, непокорность, готовность рвать и цепляться. Чтобы те, кто выползет из подвалов, знали, за что встают.

Старик медленно оттолкнул лодку от берега шестом.

– Я всё отдал. Больше здесь меня не будет. Река Стов стала слишком… звенящей. В её водах теперь отражаются не только облака.

Он отплыл, растворившись в белой хмари так же бесшумно, как и появился. Оставив нас с холодным бойком в руках, списком потерь в сердце и единственной, зыбкой нитью надежды, тянувшейся к старым докам и к оскорбленной гордости в глазах отборных стражников.

Ливьер выдохнул.

– Гарлина отыскать – полбеды. Уломать его – битва сама по себе. А щель в их рядах нужно прощупать.

Я спрятала боёк за пазуху, к тубусу с вестями с границы. Два железных довода против целого королевства перевертышей.

– Тогда начнём с битвы, – сказала я, поворачиваясь спиной к реке и туману – за одного старого, ржавого ястреба. Потом посмотрим, сможем ли мы превратить щель в пролом.

Мы двинулись вглубь леса, оставляя за спиной шепот реки и тяжёлое знание: шторм, который мы собирали, пока состоял из одного старого, отчаявшегося оружейника в утлой лодке. И от того, сумеем ли мы зажечь в нём искру, зависело, останемся ли призраками в тумане или станем стальным хребтом. Сейчас мне нужна Калья, а ещё… я безумно соскучилась по брату.

ГЛАВА 3

Тьма отступала не спешно, как отливает боль от глубочайшей раны, сначала острыми, яркими всполохами, потом тупой, всеобъемлющей тяжестью. Калья пришла в себя от жгучего запаха дыма, въевшегося в дерево. Он висел в воздухе густой плёнкой, смешиваясь с ароматом сырого камня и сухих трав, разложенных где-то в углу для спасения от моли.

Первым делом она почувствовала не физическую боль, хотя всё тело ныло, словно её протащили по булыжникам. Это была боль внутренняя, знакомая, в месте, где раньше был тёплый узелок чувств, завязанный на Лили. Теперь там зияла холодная и бездонная пустота. Смерть сестры была фактом, вбитым в сознание словами Мит. Но сейчас, в тишине пробуждения, этот факт обрёл свой истинный, чудовищный вес. Лили не было. Никогда больше не будет её смеха, запаха её волос, её панической хватки за руку в темноте. Всё, что осталось – это тихий, леденящий ветер, гуляющий по опустевшей комнате души.

Калья лежала на грубой шерстяной подстилке, укрытая тонким, постиранным до серости одеялом. Свет просачивался откуда-то сверху, судя по всему, из узкой решётки. Подвал. Или очень глубокая кладовая. Она медленно приподнялась на локте, и мир закачался. Голова гудела странным гулом – эхом того Голоса. Он пробился к ней даже сквозь беспамятство, оставив в ушах смыслы, выжженные клеймом. Каждое слово упало в пустоту внутри, словно раскалённый уголёк, шипя и не находя сырости, чтобы погаснуть.

В противоположном углу помещения, на подобной же подстилке, лежал Киллиан. Его красные глаза, обычно прищуренные в иронии или усталости, сейчас были широко открыты и пристально смотрели в чёрное пятно потолка. В них горел гнев. Он лежал неподвижно, каждый мускул на его обнаженных до пояса руках был напряжён. Крылья были слегка раскинуты, перья взъерошены, словно ворон только что приземлился после стремительного, яростного полёта. Ворон дышал ровно, но с каким-то свистящим звуком, будто воздух обжигал ему лёгкие.

Киллиан услышал её движение. Его голова повернулась с такой резкостью, что хрустнула шея. Взгляд, полный ледяной ярости, упал на неё.

– Наконец-то очнулась, – произнёс он низким, хриплым голосом. – Прекрасный способ у фей выразить благодарность. Оглушить и кинуть в вонючую нору.

Гнев Киллиана был глубоким, опасным.

– Они не дождались, – выдохнул Киллиан, и в этих словах звучало сокрушительное, личное оскорбление, смешанное с леденящим душу беспокойством. – Не дождались ни Дакара, ни её. Бросили нас здесь, как ненужный хлам, и смылись. Чёртовы феи с их слепой исполнительностью.

Для Киллиана это было нарушение клятвы. Его брат остался там, в аду дворца, с этой исступлённой феей, а того, кто поклялся быть щитом брата до конца, нейтрализовали и упрятали непонятно где. Он был не просто зол. Каждое мгновение в этой сырой темноте грызла его одна и та же навязчивая и невыносимая мысль: «а что, если они не вышли? Что, если Дакар в плену у уродов?»

Калья не нашла сил ответить. Она лишь опустила глаза, её пальцы бессознательно вцепились в грубую ткань одеяла. Что она могла сказать? Его ярость была понятна, но её собственная боль была иной – всепоглощающей, не оставлявшей места даже для такого сильного, направленного чувства. На своей шее она не заметила мамин кулон. Забрали, чтобы не делала глупостей.

Её молчание, казалось, лишь подлило масла в огонь ярости Киллиана. Он резко сел, и его крылья с сильным шуршанием расправились, ударившись о низкие каменные стены.

– Идиллическая картина, – прошипел он, оглядывая их убежище. – Принцесса черт знает где, барышня в депрессии, и я, ворон, в роли няньки. Пока там… – он махнул рукой к потолку, за которым был город, дворец, война, – режут глотки и решают судьбы. А мы в этой мышеловке.

– Перестань, – тихо сказала Калья. Её собственный голос прозвучал плоским и безжизненным.

– Перестань? – Киллиан фыркнул в уродливом, безрадостном подобии смеха. – Что мне делать, красотка? Плакать? Или лучше придумать план, как выбраться отсюда и надрать задницы тем идиотам, которые решили, что мы – хрупкие вазочки, нуждающиеся в опеке? А после идти искать моего брата, пока не стало окончательно поздно?

Он встал. В тесном помещении его фигура казалась гигантской, заполняющей собой всё пространство. Тени от его крыльев заплясали на стенах, превращаясь в тревожных, рваных птиц. Его беспокойство было физическим, оно вибрировало в воздухе, заставляя пыль на полу колыхаться.

– Где принц? – спросил ворон, оглядываясь. Теперь в его вопросе сквозила уже не только злость, но и тщательно скрываемая паника. – Куда его уволокли, пока мы были без сознания?

Именно тогда они оба заметили Калиона. Мальчик сидел в самом дальнем, тёмном углу, куда не доставал тусклый свет от решетки. Он подтянул колени к подбородку и обхватил их руками. Его, ещё не возмужавшие крылышки, с перламутровым отливом, были плотно прижаты к спине. Он не плакал, но всё его существо было сжато в один тугой, дрожащий узел ожидания и боли. Его лицо было бледным, осунувшимся, а широко раскрытые глаза смотрели сквозь стену, откуда донёсся Голос.

Киллиан на мгновение замер. Гнев в его глазах смешался с облегчением, что мальчик хотя бы тут. Он отвернулся и с тяжестью выдохнул, снова давая волю своему главному страху.

– Великолепно. Значит, по крайней мере, за принцем присмотрели. А вот за тем, кто мог бы быть настоящей помощью в этой дыре… – Он ударил кулаком по стене так, что с потолка посыпалась мелкая каменная крошка.

Калья, превозмогая тяжесть в каждом суставе, поднялась и сделала шаг к Калиону. Её ноги подкосились, и она едва не упала, ухватившись за холодную стену. Подойдя ближе, она встретила его взгляд. В его глазах горел чистый огонь, который она видела лишь в глазах Мит, когда та говорила о мести.

– Калион… – тихо позвала фея.

– Фаен и Герций, – отчеканил он низким и твёрдым голосом. – Мит сказала, что они убили отца.

В этих словах была неопровержимая истина, принятая всем его существом. Сестра всегда говорила правду. Даже когда эта правда была горькой. Даже когда она ранила. Мит могла молчать, могла скрывать, но если уж говорила, то за её словами стояла выстраданная и выверенная реальность. Теперь эта реальность была такова: его отец убит и имена убийц были названы. Тело Калиона содрогнулось от сдерживаемой ярости. Ярости, слишком взрослой для его лет. Ярости, которая искала выхода, но натыкалась на собственную беспомощность. Он был принцем, запертым в неизвестном месте, пока предатели сидели на троне его отца.

– Мит звала всех бороться, – прошептал он. В шёпоте слышался стук его сердца, готового разорваться. – А мы… здесь спрятаны, как вещи.

Его боль была не парализующей пустотой, как у неё, и не слепой яростью, как у Киллиана. Его боль была болью оскорблённого долга, презренной беспомощности. Он знал врага. Верил сестре. И не мог ничего сделать.

Девушка опустилась рядом с ним, не решаясь обнять.

– Сестра спасла тебя, Калион, – сказала Калья. – Вытащила тебя из самой пасти, чтобы ты жил.

– Для чего? – В его глазах стояли слёзы от бессильной злости. – Чтобы сидеть и ждать, пока она одна будет… бороться? Пока её убьют, как отца? Я должен быть там! Я должен… – его голос сорвался, и принц с силой ударил кулаком по холодному камню пола, потом ещё раз, пока на костяшках не выступила кровь.

Киллиан, наблюдавший за этой сценой, на мгновение перестал дышать. Он видел этот огонь. Знакомый огонь. Тот, что горел в глазах его брата, когда тот решился на немыслимое. Гнев и беспокойство в нём внезапно схлынули, уступив место горькой реальности. Вот оно. Готовность рваться в бой, невзирая ни на что. Именно это и привело Дакара к безде. И именно это могло погубить мальчишку. Он подошёл и опустился на корточки перед Калионом, блокируя его руку перед следующим ударом.

– Эй, – голос Киллиана потерял металлический лязг, став просто грубым, усталым. – Ты так разобьешь себе костяшки, и тогда точно никуда не пойдёшь. Думаешь, я не рвусь туда? Думаешь, мне не мерещится каждый миг, что мой брат уже лежит в луже собственной крови из-за того же фанатизма, как у твоей сестрицы? Но нас вырубили не для того, чтобы нам было обидно. Нас спрятали, потому что мы были обузой. Беснующейся, непредсказуемой обузой. И пока мы тут ломаем кулаки о камни, они, может, уже мертвы. Или, надеюсь, выжили, потому что им не пришлось оглядываться на нас.

Его жёсткие и беспощадные слова повисли в воздухе. Калион замер, его ярость наткнулась на эту логику. Он смотрел в непривычно красные глаза этого существа, искал там слабину, страх, но видел лишь такую же сжатую в кулак волю, обёрнутую в колючую проволоку цинизма.

– Что делать? – спросил Калион.

Киллиан выдохнул, оглядев девушку с глазами полными пепла, мальчика с глазами полными огня, и своё отражение в тёмной луже на полу – ворона, запертого в клетке, пока его самое близкое существо, возможно, уже было с мечом в сердце.

– Сначала, – сказал он с ледяной рассудительностью, которая была его единственной защитой от нарастающей паники, – нужно узнать, где «здесь». Кто нас стережёт за дверью. И есть ли у нас кроме этих четырёх стен, хоть одна работающая щель наружу. Потом решим. Если они живы, то решим как их найти, не угробив себя и не наступив на те же грабли. Если мертвы… – он сделал паузу, его челюсть напряглась, – тогда решим, кому и как будем драть задницы. Всё по порядку. Понял, принц?

Калион медленно кивнул. Огонь в его глазах приобрёл фокус. Ярость начала превращаться в решимость. Он вытер окровавленный кулак о штанину и поднялся. Калион был юным принцем, узнавшим имена убийц своего короля, и теперь его долг был ясен: выжить, найти сестру. И отомстить.

Калья всё ещё сидела на полу, с пустотой внутри, но теперь в этой пустоте, рядом с призраком Лили, поселился новый ужас: а что, если Киллиан прав? Что, если Мит и Дакар… не вышли? Голос призывал бороться, но чтобы бороться, нужно было знать за что, кроме памяти. И есть ли ещё кто-то, за кого стоит цепляться в этом рушащемся мире. Она медленно поднялась на ноги, опираясь о стену. Её первое действие в этом новом, страшном дне было немым и простым: она подошла к единственной, массивной, окованной железом двери и приложила к ней ладонь. Вслушивалась, ища хоть какую-то нить, ведущую из этой каменной гробницы обратно в мир, где ещё шла борьба.

***

Мит

Путь от руин храма Зари к тайной норе в городе был подобен прогулке по кишкам спящего зверя. Мы просачивались по стекающим дождевым канавам, скрытым под каменными плитами рынка. По узким просветам между глухими стенами амбаров в портовом квартале, где воздух густо пах рыбой и дегтем. По крышам низких мастерских, где наши тени сливались с клубящимся дымом из печных труб.

Ливьер вел безошибочно, как старый барс, помнящий каждую тропу в своих владениях. Каждый его жест: прижатая к губам ладонь, резкий взгляд, останавливающий меня на каждом повороте в переулок, говорил о смертельной игре, в которую мы играли. Наверху, в просветах между строениями, мелькали патрули. Гвардейцы Фаена. Их маневры в воздухе были стремительными, они вынюхивали, скользили тенями на фоне багровеющего заката.

Сам город изменился до неузнаваемости. Дома, некогда увитые плющом и цветущими лианами, теперь щерились пустыми глазницами окон. Фонари, что прежде горели теплым золотом, теперь либо не горели вовсе, либо давали болезненный, синеватый свет, от которого тени становились длиннее и острее. Повсюду чувствовался запах страха. Он пропитал дерево балок, камень мостовых, воду в фонтанах. Даже ветер, казалось, мялся на пороге и сворачивался, не решаясь гулять по площадям, где прежде играли дети. Моя родная столица, прежде веселая, звонкая превратилась в огромную, настороженную ловушку.

Сердце било глухими ударами о ребра, выстукивая один и тот же вопрос: в порядке ли они?.Мысли о том, что я оставила их на попечение чужих, пусть и верных, существ, о том, что они могли проснуться в этом аду одни с Голосом войны в ушах… тяготили меня.

Когда я связалась с Солником, то его голос был глухим и полным решимости вернуться. Встать со мной плечом к плечу и сражаться за Элегорию.

– Мы выдвигаемся сейчас же, – сказал он сухо. – Я хочу сам взглянуть в глаза тем, кто предал своего короля и командующего.

Мне нечем было ему возразить. Я рассказала о туннелях и засечках на стенах, по которым можно было выйти в южный квартал. Надеюсь, к их возвращению, мы сможем убедить оружейника поддержать нас.

Тайник, где спрятали ребят, оказался в туннелях под старой кладовой с дверью, замаскированной под груду гниющих бочек в тупиковом переулке за кожевенными мастерскими. Воздух здесь был таким едким, что слезились глаза. В кладовой был подвал с железной лазом. Ливьер постучал по нему сложным ритмом: три долгих, два коротких, пауза, один резкий. Изнутри послышалась ответная дробь. Старик кивнул, и люк бесшумно отъехал в сторону, впуская нас в темноту, пахнущую сыростью и… странной, яростной возней. Свет внутри был тусклым, была всего пара коптящих светляков в железных клетках. И этого света хватило, чтобы увидеть картину, настолько абсурдную, что на миг я забыла о войне, убийстве и боли.

Посреди подвальной каморки, на грубых подстилках, бушевала маленькая, тихая буря. Высокий, сухопарый фей с лицом, испещренным шрамами, отчаянно пытался прижать к полу корчащегося, шипящего Киллиана. Ворон извивался всем телом, как пойманная змея, его крылья хлестали по стенам и лицу фея, а из горла вырывались нечленоразделенные, хриплые звуки ярости. Рядом с ними метался Калион. Мой маленький, изящный брат вцепился в руку другого фея-стража и кусал его за запястье, пытаясь высвободить захват, в то время как тот, красный от напряжения, бормотал: «Успокойся, принц, ради света!» А в углу, у дальней стены, разворачивалась третья сцена. Калья с лихорадочным блеском в глазах пыталась вырвать из рук третьего помощника Ливьера свой кулон. Тот же, в свою очередь, с испуганным и решительным видом, удерживал его за спиной, приговаривая: «Сестрица, не надо, это же твоя сила, не разбивай!»

Это был фарс. Трагический, нелепый, пронизанный таким отчаянием, что оно вывернулось наружу почти комической суетой. Три сломанных существа, объятые каждая своей бурей: яростью, ужасом, горем, и трое верных слуг, пытающихся удержать их от саморазрушения самыми примитивными способами. На миг я просто стояла на пороге, не в силах пошевелиться, наблюдая, как мой мир королевских заговоров, предстоящих битв съежился до размеров этой вонючей конуры и свелся к попытке усмирить истерику.

Потом дверь скрипнула громче. Все замерли. Шесть пар глаз уставились на нас. На Ливьера, чье лицо выражало леденящее спокойствие, и на меня – с лицом, на котором, наверное, застыла вся боль и усталость последних суток.

Первым пришел в себя Калион. Его широкие, полные слез и гнева глаза встретились с моими. Он отпустил руку стража, оттолкнулся от него и рванулся ко мне.

– Сестренка!

Он врезался в меня с такой силой, что я отшатнулась, и Ливьер едва успел поддержать меня за локоть. Маленькие, цепкие руки впились в мою спину, лицо уткнулось в окровавленную ткань на моей груди. Вся его хрупкая фигурка билась в мелкой, неудержимой дрожи. В этом объятии был животный, детский ужас и облегчение.

Я обняла его, вложив в объятия свою любовь, переживания за его жизнь, тоску по нему. Перед собой я увидела не его. Я увидела себя. Такую же потерянную, прижавшуюся к отцу в первое утро после того, как я проснулась без крыльев. Ту, которой нужна была скала, опора, а не слезы и жалость. Я буду для Калиона опорой.

Отстранила брата, крепко взяв за плечи, заставила поднять на меня лицо.

– Слушай, – мой голос прозвучал не так, как ожидала. Не сломанно, не устало. Твердо. – Ты – наследник престола Элегории. Пока я жива, пока ты жив, мы всё вернём и добьемся справедливости. Веришь мне?

Он быстро, судорожно кивнул, вытирая нос тыльной стороной ладони.

– Твоя задача номер один – выжить. И запомнить всё. Каждое лицо предателя. Каждую причиненную обиду. Каждую каплю пролитой крови. Потом, когда придет время, ты всё это вспомнишь. А пока – ты учишься. – Я повернула его к Ливьеру. – Слушаешь его. Он научит тебя, как выживать, когда весь мир против тебя. Это приказ, Калион. Приказ командующего наследному принцу.

В его глазах мелькнуло обидная искра протеста, тут же задавленная холодной логикой моих слов. Он снова кивнул, уже собраннее. Из испуганного ребенка на миг проглянул будущий правитель, усвоивший первый и самый страшный урок: чувства – роскошь, которую нельзя себе позволить, когда на кону стоит трон.

Я отпустила его и шагнула к центру комнаты. Киллиан перестал сопротивляться. Фей-страж осторожно отпустил его и отступил. Ворон поднялся. Его красные глаза, при виде которых защемило сердце, были прикованы ко мне. Он ждал того единственного, кто для него имел значение.

Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в эти знакомые и, одновременно, такие чужие глаза.

– У Дакара был кристалл переноса. Он отдал его мне. Дакар спас меня, но сам… он остался там.

Я ждала взрыва. Проклятий. Ярости. Но ничего этого не последовало. Его лицо не исказилось гримасой горя. Оно… застыло. Стало твердым, непроницаемым, как ледяная маска. В его глазах лишь сузились зрачки, словно он что-то быстро-быстро вычислял.

– Он не мертв, – произнес Киллиан тихим, ровным тоном. – Если бы он умер… его призрак к этому времени нашел бы меня, чтобы сказать какую-нибудь очередную чушь. Я думаю, Дакар всё ещё во дворце.

Мои собственные мысли, утонувшие в вихре событий, на миг замерли. Я не подумала об этом. О даре воронов, об их странной связи со смертью и друг с другом.

– В плену, – продолжил Киллиан, его голос был лишен эмоций, только сухой, тактический анализ. – Фаен не дурак. Дакар знает слишком много о слабостях воронов. И… о нас. Он – кладезь информации. Его будут тщательно допрашивать, пытаясь выжать всё. Пока что… у нас есть время.

В сердце шевельнулась надежда. Может быть, всё именно так? Дакар жив и ждёт меня?..

Выкинь из головы свои чувства, Мит.

Думай.

Слова Киллиана логичны. Дакар – наш шанс и наше оружие, даже в плену. Пока он жив, у нас есть козырь. Фаен будет его беречь. Дакар был важен и нам, и ему. Игра за его жизнь и знания только начиналась.

– Значит, мы действуем с учетом этого, – сказала я, переводя дух и обращаясь уже ко всем. – У нас есть время, но его мало. – Я обвела взглядом комнату: испуганного, но собранного Калиона; Калью, наконец отобравшую свой кулон и сжимающую его в белых пальцах; Ливьера, чье лицо выражало молчаливое одобрение. – Наша первая цель – наши феи. Гвардейцы в землях друидов. И те, кого Фаен сейчас хватает по всему городу.

– Напасть на городскую темницу? – скептически хмыкнул один из стражей.

– Нет, – я позволила себе кривую, безрадостную улыбку. – Фаен, подавляя бунты, будет проводить массовые аресты. Темницы переполнены. Значит, будут конвои. Много конвоев. Из городских участков в главную темницу во дворце. Нам не нужна скрытность. Нам нужен… хаос. И наглость.

План складывался в голове сам, образуясь из отчаяния и ярости.

– Мы используем официальность против них самих. – Я посмотрела на помощников Ливьера. – У вас есть связи в городской страже? Кто-то, кто знает расписания, маршруты?

Один из них кивнул.

– Мой племянник в отряде, что как раз конвоирует арестантов с восточной заставы.

– Прекрасно. Мы узнаем маршрут и время следующего конвоя, когда бунтующих будут вести именно во дворец.

Я повернулась к Калье. В её глазах понемногу возвращалось осознание.

– Твоя иллюзия нужна нам для одного блистательного, короткого обмана на улице. Мы подменим конвой. – Я указала на себя, Киллиана, на двух самых крепких стражей Ливьера. – Мы дождемся возвращения моих гвардейцев из Земли Тишины. Подготовимся. А после встретим настоящий конвой в условленном узком переулке, а затем… меняемся с ними местами. Мы притворимся конвоирами и арестантами, двинемся в сердце дворца, прямо под носом у Фаена.

В комнате повисло напряженное молчание.

– Это безумие, – наконец сказал один из стражей. – Если маскировка хоть на секунду сорвется…

– …мы окажемся в ловушке в центре враждебного дворца, – закончила я за него. – Но нам не привыкать. Мы уже там были. На этот раз мы войдем не тайком, а с парадного входа. Под их собственными знаменами. – Я посмотрела на Киллиана. – Возражения?

Он пожал плечами, и в этом движении была вся решимость его расы.

– Притворятся феем не так весело, как невидимкой, но тоже сойдет.

– Тогда готовимся, – сказала я, чувствуя, как тяжелая уверенность наполняет меня, вытесняя остатки дрожи и сомнений. – Мы заберем наших, а заодно устроим хаос прямо в пасти у волка, чтобы он понял: в его стенах его дома уже бьется сердце шторма.

– Дакара наверняка держат не в общей темнице. Боюсь, обычному конвоиру к нему не попасть. Да и черт знает где он вообще, – устало высказал свои опасения Киллиан.

– Зато знают призраки. Я с ними наладила связь, а ты, в свою очередь, будешь моими глазами и поведаешь нас за ними.

– Наладила связь? – удивился Киллиан, выгнув темную бровь. – Ты умом тронуться успела?

– Отчасти. Перед проникновением нам нужно запастись оружием. Я встречусь со старым оружейником, добуду нам мечи, которые вырежут сердца предателей. Мы хорошо подготовимся к бунту внутри двора.

– Ты снова уйдешь? – испуганно пролепетал Калион, глядя своими большими глазами, так похожими на мамины.

– Ненадолго. Обещаю.

Собирались молча. Речи были уже произнесены, планы намечены. Теперь нужны были сталь и тишина. Калья, бледная, но собранная, сжала в руке кулон. Киллиан стоял у дальней стены, скрестив руки. Его тяжелый взгляд был прикован к ней, пытаясь запечатать в защитный кокон.

– Путь до старых доков долгий, – сказал Ливьер, проверяя завязки на своем потертом плаще. – Через полгорода. Везде патрули. Нужно быть осторожными.

– Как и всегда.

Пальцы Кальи побелели на эльфийском артефакте. Она сосредоточилась, и мерцание, похожее на волнение горячего воздуха, поползло от кулона, обволакивая сначала её, потом меня и Ливьера. Мир вокруг не изменился, но я почувствовала легкое головокружение, словно реальность натянулась тонкой, дрожащей плёнкой между нами и всем остальным.

Мы уже были у двери, когда раздался натянутый голос Киллиана:

– Мит.

Я обернулась. Киллиан не сдвинулся с места. Его красные глаза горели в полумраке.

– Берегите себя. Кто знает, не ждёт ли старый ястреб не только вас. – Он сделал паузу, и его взгляд снова скользнул к Калье. – Кто знает.

В этих словах был его невысказанный страх за ту, что стала в этой аду его невольным якорем. Калья встретила взгляд ворона, и на миг в её глазах, полных пепла, дрогнула искорка и благодарности. Она молча кивнула.

Мы выскользнули в зловонный переулок. Иллюзия работала. Груда бочек, служившая дверью, сдвинулась сама по себе для глаз постороннего. Мы стали призраками в собственном городе. Дорога к докам была дорогой через ад, вывернутый наизнанку. Мы шли по их изнанке мощеных улиц – по проходным дворам, где плакали дети и тревожно перешёптывались женщины; по узким служебным проходам между высокими стенами, где пахло отчаянием. А рядом, за стенами, бушевал город. Сначала доносился только гул. Низкий, зловещий, как рёв раненого зверя. Потом присоединились крики, яростные, разорванные на тысячи голосов. «Убийцы!», «Где король?!», «Долой предателей!».

Когда мы вынырнули на окраину одной из больших площадей, прижавшись к арке заброшенной галереи, я замерла. Площадь, где когда-то торговали цветами и пели менестрели, была морем голов: простые горожане, ремесленники, служанки, торговцы. Их лица были искажены слепой, кипящей яростью. Они швыряли в ряды гвардейцев Фаена всё, что попадало под руку: камни с мостовой, гнилые овощи из телег, обломки разбитых лавочек. Огоньки магии вспыхивали в толпе, обжигая доспехи гвардейцев. Те, дисциплинированные и жестокие, отбивались щитами, строя стену. Но их было мало. И они отступали. Шаг за шагом, под градом народного гнева.

Я видела лица в толпе. Старуху, которая рвала на себе седые волосы, выкрикивая проклятия. Молодого парня с окровавленным лбом, замахивающегося железным прутом. Девушку, прижимающую к груди плачущего ребёнка, а саму кричащую так, что, казалось, порвутся голосовые связки. Они услышали Голос сердцем. Он разбудил в них гнев на убийц короля и ярость на эту новую, чужеродную власть, что пришла с подлым ударом в спину. Они боролись за своё право дышать без оглядки, за право не бояться стука в дверь ночью. Моя правда стала их знаменем, превратившись в цунами.

– Народ беснуется, – глухо произнёс Ливьер рядом.

Он видел то же, что и я: эту ярость можно было обратить против врага, но её же можно было и утопить в крови. Фаен и Герций не станет церемониться. Они пришлют карателей.

– Идём, – прошептала я, отвернувшись.

Картина горела на сетчатке. Это была сила. Дикая, страшная, неудержимая. И наша задача была теперь её направить прежде, чем она сожжёт всё дотла, включая самих себя.

Мы шли дальше, обходя очаги бунта, как корабль обходит подводные рифы. Воздух был горьким от дыма горящих ставень. Где-то близко звякнуло стекло, и послышались торжествующие крики – толпа ворвалась в лавку поставщика двора, того, что открыто поддерживал Герция. Хаос пожирал город, улица за улицей.

Старые доки лежали за пределами этого безумия, в тихой, заброшенной смерти. Когда-то здесь кипела жизнь: скрипели лебёдки, стучали молотки, пахло свежей смолой и морской солью. Теперь от былого величия остались лишь скелеты: полузатопленные, прогнившие остовы барж, вросшие в илистый берег. Воздух пах тиной, ржавым железом и полным, беспросветным забвением. Ливьер вёл нас к самой большой из барж, почти полностью ушедшей под откос. Её корпус, когда-то тёмно-синий, теперь был покрыт бурыми подтёками ржавчины и плесени. На корме, едва читаясь, виднелось стёршееся имя – «Утренняя Заря». Иронично.

В борту зиял широкий пролом, затянутый изнутри грубым, промасленным брезентом. Это и был вход. Никакой охраны. Только тишина, нарушаемая скрипом старого дерева на воде да криком одинокой чайки. Ливьер откинул брезент, и мы вошли внутрь.

Контраст был поразительным. Снаружи – гниль и запустение. Внутри – царство огня, металла и жёсткого порядка. Пространство трюма было преобразовано. Гигантский горн, сложенный из огнеупорного кирпича, спал, но от него ещё веяло сдержанным жаром. Над наковальнями разного размера висели щипцы, молоты, пробойники, каждый на своём месте, вычищенные до блеска. Стеллажи, сколоченные из добротного дерева, ломились от заготовок: полос металла, прутьев, свернутых кольчужных колец. В воздухе витала знакомая, густая смесь запахов: раскаленного угля, оливкового масла для закалки, старого дерева и пота.

В центре спиной к нам, стоял Гарлин, прозванный Ржавым Ястребом. Он был невысок, но широк в плечах, с руками, которые даже в покое казались согнутыми для удара молота. Его волосы, когда-то наверное тёмные, теперь были цвета пепла и ржавчины, стянуты в небрежный хвост. Он был одет в грубый кожаный фартук, испещрённый ожогами и следами искр, а за спиной были полупрозрачные крылья с голубыми прожилками. В мощных, жилистых руках он с невозмутимой сосредоточенностью полировал длинный, узкий клинок, ещё не имеющий рукояти. Каждое движение было выверено, экономно, наполнено хищной силой.

– Качественная иллюзия, – произнес он, не оборачиваясь. Голос был низким, скрипучим, – но воздух в кузнице двигается по-своему. Ты нарушаешь его течение.

Калья вздрогнула. Иллюзия дрогнула и рассеялась, слвоно дым. Мы предстали перед ним.

Гарлин медленно, не торопясь, положил клинок на войлочную подушку и наконец повернулся. Его лицо было полностью соответствовало прозвищу. Округлые скулы, нос с горбинкой, будто сломанной в давней драке, и глаза цвета старой, выгоревшей на солнце стали. В них была всевидящая, усталая проницательность. Он окинул нас взглядом, задержавшись на моём лице. Взгляд был таким же оценивающим, как если бы мы были партией сырья.

– Ливьер, я думал, тебя уже сдали собакам, – бросил он сухо.

– Сдали, но собаки оказались не очень голодными. Привёл тебе гостей, – парировал старик

– Вижу. – Ржавый Ястреб сделал шаг ко мне. От него пахло металлом и чем-то едким, возможно травильной кислотой. – Знакомое лицо. Без крыльев, правда. Принцесса, что разбудила народ, чтобы его же и положили на плаху. Красиво.

Его прямые, безжалостные слова были по моим оголенным нервам.

– Он проснулся от правды, – сказала я, выдерживая его взгляд. – От удара ножа в спину своего короля. Я лишь назвала имя того, кто этот нож держал.

– И что? – Гарлин скрестил руки на груди. – Ты пришла за мечами, чтобы довершить начатое? Чтобы подлить масла в этот пожар? У меня есть сталь, но я не торгую смертью для дураков.

– Я пришла не за мечами для толпы, – отрезала я. – А за клинками для древоточца. Огня и ярости на улицах предостаточно, но ими не сокрушить каменную кладку цитадели. Ими не добраться до сердца червя, что свернулся в её самом глубоком склепе, прикрывшись стенами и чужими спинами.

Гарлин медленно поднял бровь.

– Продолжай.

– Ты знаешь, как устроена броня, – сказала я, делая шаг к его стеллажам, проводя рукой по холодной полосе закаленной стали. – Ты видишь слабину в клёпке, уязвимость в сплаве. Враги, которые захватили мой дом… они как старая, тяжёлая крепостная дверь. Прочная на вид, но древесина под ней гниёт. Замок ржавеет. Ты знаешь, где стучать молотком, чтобы сорвать петлю. Они боятся своего же народа. Боятся: что их гвардейцы усомнятся, что вороны доберутся до них, что эльфы помогут им в этом. Они заперлись в своей крепости, пытаясь править через страх. – Я повернулась к нему лицом. – Мне нужны не тараны, чтобы бить в эту дверь. Мне нужны отмычки, шило и тонкий тесак, чтобы вскрыть её тихо. Найти трещину в дубе. Поддеть ржавую петлю. Вонзить лезвие в гнилое место замка. Чтобы с одного точного удара вся их показная твердыня распахнулась настежь, обнажив гнилое нутро.

Я подошла к его наковальне, положила ладонь на холодное железо.

– Я не прошу тебя ковать для восстания. Я прошу тебя выковать инструмент для взлома. Оружие для тех, кто пройдёт сквозь страх прямо в самое сердце крепости. Для тех, кто ударит по одному шарниру, по одной заклёпке, но так, чтобы от этого рухнула вся дверь.

В кузнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в остывающем горне. Гарлин смотрел на меня своими стальными глазами, и я заметила, как в них что-то изменилось. Исчезла насмешка. Появился расчёт. Интерес мастера к сложной задаче.

– Ты говоришь, как проходчик укреплений, а не как мстительная принцесса. Но одного слова мало. У меня нет причин верить, что твой план – не просто другая форма самоубийства, – проговорил он задумчиво.

– У тебя есть причина, – тихо сказал Ливьер. – Она принесла тебе знак. Тот, что ты просил передать.

Я достала боек из-за пазухи и протянула фею. Он взял его, не глядя, пальцы привычно ощупали холодный металл, нащупали гравировку. Только тогда он взглянул на него, на сломанное крыло в колючей проволоке. Его лицо осталось непроницаемым, но в уголках глаз собрались глубокие морщины.

– Это не просто знак, – сказал он. – Это весть. Сломанные, но не сдавшиеся. – Он бросил боёк обратно на наковальню, где тот звякнул, как похоронный колокольчик. – Предположим, я выкую тебе твои «отмычки». Что дальше? Как ты найдёшь эту «ржавую петлю» в броне Фаена?

Я обменялась взглядом с Ливьером. Потом посмотрела на Калью, которая слушала, затаив дыхание, и чей кулон тускло светился в полумраке.

– Мы уже нашли одну трещину, – сказала я. – И мы знаем, где искать другую. Но для этого нам нужно быть остриём лома. Ты дашь нам сталь, а мы найдем, куда её подсунуть.

Фей долго смотрел на меня. Потом резко кивнул, повернулся к горну и с силой дёрнул за цепь мехов. Угли вспыхнули алым светом, озарив его суровое, решительное лицо.

– Хорошо, принцесса-взломщица, покажи мне, каким должен быть твой ломик. Расскажи, сколько их нужно. И для кого. Будем ковать. Но помни – я кую оружие, а как его использовать… это уже твоя головная боль и ответственность. За каждый клинок, что выйдет отсюда.

ГЛАВА 4

Мы ждали в гниющих туннелях, где воздух был густым от запаха плесени и забытых надежд. Время ужасно долго тянулось. Каждый шорох воды, каждый скрежет камня заставлял сердце биться чаще. Я сидела на выступе старой кладки, прижавшись спиной к холодному, влажному камню, и слушала тишину. Она была разной. Была тишина Кальи – густая, ушедшая в себя, полная призраков. Была тишина Ливьера – бдительная, острая, как клинок в ножнах. И была моя собственная – тревожная, натянутая на каркас из трескающихся мыслей: дойдут ли? Не перехватит ли их Фаен? Не оказались ли туннели под наблюдением после нашего провала?

Дни ожидания сливались в подземном полумраке тайного убежища, который ввёл к туннелям. Мы дремали урывками, ели скудные припасы, проверяли оружие. Ливьер тренировал Калиона простым приёмам больше, как выживальщика, нежели воина. Учил, как двигаться тихо, как слушать туннели, как определить по сквозняку выход. Мальчик ловил каждое слово, и в его глазах понемногу тускнела детская растерянность, заменяясь сосредоточенной серьёзностью.

Я ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове путь от Земли Тишины сюда. Каждый поворот, каждую засечку на стене. Но мог ли Фаен догадаться? Нет, не мог. Слишком старая, забытая сеть. Но отчаяние и страх рисуют самые чудовищные картины. В особые минуты, когда паника накрывала меня, я связывалась с Солником. Ответ был всегда коротким: мы идем.

И вот, на третьи сутки ожидания, из темноты бокового ответвления донёсся ритм. Три удара каблуком о камень, пауза, два лёгких скользящих шага. Пароль, что я передала Солнику в последнем разговоре, сжатом в несколько слов. Сердце в груди сделало один гулкий, болезненный удар, а потом замерло. Я вскочила, рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Ливьер уже был на ногах, заслонив собой Калиона. Киллиан бесшумно растворился в тени, его красные глаза вспыхнули в темноте. Калья прижала кулон к груди, её лицо оставалось бледным, но пальцы уже не дрожали.

Из мрака выступила сначала одна фигура. Высокая, подтянутая, в походном плаще, покрытом грязью и солевыми разводами от подземных вод. Шаг был твёрдым, усталым, но без суеты. И даже в этом слабом свете я узнала осанку, тот особый, собранный постав плеч. Солник. За ним, как тени, материализовались остальные. Лиран, его лицо осунулось, но глаза горели знакомым, яростным огнём. И другие, что ушли со мной в ту роковую засаду, что восстановились в Земле Тишины. Их было меньше, чем тогда. Пустоты в их строю кричали немым криком, вспоминая павших товарищей. Но они были здесь. Живые. И их глаза, встретившись с моими, не выражали ни упрёка, ни покорности судьбе. В них читалось лишь одно – выстраданная решимость дойти до конца.

Что-то внутри, невыносимо тугое и холодное, что сжимало грудь все эти дни, вдруг лопнуло. Это была не радость, её не было места в этой сырой могиле. Не облегчение, слишком много было уже потеряно. Это было глухое, мощное чувство… возвращения. Мои воины. Мои израненные, преданные, но не сломленные воины.

Я сделала шаг вперёд к ним, мой голос прозвучал в тишине туннеля тихо, но чётко, без единой трещины:

– Доклад, командир.

Солник остановился в двух шагах. Его взгляд скользнул по моему лицу и в карих глазах дрогнуло горькое понимание. Он отдал честь жестом королевской гвардии, ударив себя по груди, в области сердца. Он отдал честь принцессе без титула и веса при дворе; командующей, признанной убийцей собственного отца и предательницей фейского народа. Это казалось, одновременно, анахронизмом и самым важным ритуалом на свете.

– Ваш отряд прибыл без потерь. По пути ничего не было замечено.

– Принято.

Мы вернулись в нашу временную нору – чуть более просторное ответвление, где когда-то, возможно, было хранилище. Тишина сменилась приглушённым гулом: шёпотом, звуками снимаемых плащей, мягкими ударами по плечам. Соратники Ливьера и прибывшие обменивались взглядами, короткими кивками. Общая беда стёрла формальности. Здесь были просто выжившие.

Именно тогда Солник сделал знак Лирану. Тот кивнул и, обойдя нашу небольшую группу, встал у входа, на стражу. Солник же обернулся к своим гвардейцам.

– Покажите.

Гвардейцы обменялись взглядами. Затем, почти синхронно, они наклонились и, достав что-то из-за голенищ сапог или из потайных карманов штанин, вытянули на ладони… корешки. Неказистые, скрученные, землистого цвета, похожие на высохшие обрезки мандрагоры или женьшеня. Ничего особенного.

– Таэль сказал, что Тишина не воюет, – тихо начал Солник, его глаза были прикованы к одному из таких корешков в его собственной руке. – Но она даёт средства для защиты своего покоя. И для защиты тех, кого она признала частью своего потока.

Он сжал корешок в ладони. Случилось нечто.

Сначала от его сжатого кулака пробежала слабая, зелёная искра. Потом ещё одна. Корешок словно ожил, пошевелился. Из-под пальцев Солника потянулись тонкие, извивающиеся побеги цвета молодой листвы. Они двигались с умной, живой грацией, обвивая его запястье, предплечье, скользя под ткань рубахи. Зелёное мерцание усилилось, озаряя его лицо призрачным светом.

У меня перехватило дыхание.

Из-за спины Солника, сквозь ткань плаща, начали подниматься и формироваться… очертания. Это не легкие, воздушные крылья, сотканные из света и магии. Это был каркас из переплетённых, прочных, живых ветвей, окутанный вуалью мерцающей, зелёной энергии. Они напоминали скорее крылья древнего лесного духа или дриады, мощные, ветвистые, созданные не для изящного полёта, а для порыва бури, для удара, для несокрушимой защиты. Они слегка колебались в такт его дыханию, и от них исходило тихое, едва слышное жужжание – звук жизни, звук самой Земли.

Один за другим остальные гвардейцы повторили жест. Комнату наполнило зелёное сияние. Воздух запах дождём, хвоей и свежей взрыхленной землей – запахом жизни, так контрастирующей с гнилью туннелей. За их спинами поднимались такие же мощные, сколоченные из света и живой древесины, щиты-крылья. Они не были единообразными. У кого-то «перья» были похожи на листья ясеня, у кого-то на хвойные иглы. Но все они дышали древней силой, дикой, корневой.

Ливьер смотрел, не моргая, и в его старых глазах отражалось это зелёное пламя вместе с удивлением, трепетом и смутной надеждой. Киллиан присвистнул сквозь зубы, оценивающе, без тени насмешки, врожденный воин в нём признал достойное оружие. Калион замер, заворожённый.

Солник подошёл ко мне. Он разжал другую ладонь. На ней лежал ещё один, чуть более крупный, корявый корешок.

– И вот твой, командующий, – сказал он тихо, но так, что слышали все. – Хранитель велел передать. Сказал, что тот, кто носит в себе шторм, достоин и щита от него.

Я медленно протянула руку. Мои пальцы коснулись шершавой, сухой поверхности. Корешок был холодным и безжизненным, но кожу на ладони будто обожгло волной стремительного, пронизывающего тепла, которое походило больше на удар, чем на прикосновение. Я едва не выронила его. Но инстинкт глубже страха, поэтому пальцы сжали корешок сильнее. Тот в ответ содрогнулся. Он начал пульсировать в моей ладони, как второе, дикое сердце. Из него, прямо сквозь кожу, игнорируя плоть, начали пробиваться тончайшие, светящиеся корни. Они врастали, обвивали мои пальцы, запястье, поползли вверх по руке, под рукав. Ощущение было странным, чужим, но не враждебным. Сама земля, сам лес протягивал мне свои жилы, предлагая стать частью меня.

Я чувствовала, как тепло и сила растекаются по телу, сгоняя ледяную усталость туннелей. А потом пришло ощущение тяжести. Мощного, незыблемого якоря. Оно росло за моей спиной, формируя нечто огромное, плотное, связанное со мной каждой ниточкой этих светящихся корней. Я не видела, что там, но чувствовала каждую «кость» этого нового каркаса, каждую вибрирующую «перепонку» из чистой энергии. Это ощущалось как дарование чего-то нового. Не красоты или изящества. Силы. Грубой, первозданной, неотделимой от самой жизни. Щита. И оружия.

Я подняла глаза на Солника. Зелёный свет от моей собственной, новой ноши отбрасывал причудливые тени на его лицо. В его взгляде я прочитала вопрос и… веру. Веру в то, что этот дар – не просто магия. Это признание. Признание нас, изгоев, преданных, сломленных частью чего-то большего. Частью тишины, которая больше не молчит. Частью земли, которая решила дать отпор.

– Ветви за Вашей спиной, – восхищенно зашептал Солник. – Ветви… Гоалины.

Растение, которое растет на благословенной земле. Это и было признание меня, моей цели. Я сжала корешок в ладони крепче. Жжение сменилось ровным, мощным потоком тепла. За спиной что-то шевельнулось, отозвавшись на это движение. Я сделала глубокий вдох, впервые за долгие дни наполняя лёгкие не запахом тлена, а ароматом далёкого, живого леса.

– Что ж, похоже, у нас появились новые крылья. Теперь самое время научиться ими ломать кости врагам.

После возвращения в тайник всё изменилось. Отчаяние и безнадёжность, витавшие в сыром воздухе подземелья, отступили перед жёстким, сфокусированным планом. У нас появились ресурсы: бойцы, оружие и странная, дикая сила. Теперь нужно было превратить это в единый механизм.

Мы не могли тренироваться управлять новыми крыльями наверху. Патрули Фаена рыскали повсюду. Наше преимущество было в иллюзии Кальи и в абсолютной тишине. Нам удалось найти заброшенный цистернный зал глубоко под старым кварталом бань – огромное подземное пространство с высокими, сводчатыми потолками, заваленное обломками, но дававшее достаточно места для манёвра.

Калья каждый раз перед началом уходила в себя. Её лицо становилось каменным, пальцы белели на кулоне. Она не создавала сложных картин – только густой, непроницаемый туман, заполнявший всё пространство зала от пола до самого свода. Снаружи это выглядело бы как неподвижная стена серой мглы. Внутри же мы видели друг друга смутно, как тени в предрассветный час.

И мы поднимались.

Первые попытки были… унизительными. Мы все были опытными бойцами в воздухе, наши тела помнили каждый микромышцу, каждый взмах, каждый поворот, но эти новые крылья… они были другими. Они не слушались инстинкта.

Солник первым оторвался от земли. Его крылья-хвои с хрустящим звуком расправились и мощно толкнули воздух. Он взмыл вверх, но траектория была не плавной дугой, а резким, почти вертикальным рывком. Солник врезался в свод, обрушив на себя дождь мелкой каменной крошки, и рухнул вниз, едва успев сгруппироваться.

– Слишком сильно, командующий, – простонал он, потирая плечо. – Они… они как пружины.

Энергия в крыльях была дикой, неотфильтрованной. Они не парили. Они били по воздуху, отталкиваясь от него с грубой, первобытной силой. Нам предстояло научиться отталкиваться с точностью и расчётом. Быть не феями, а… катапультами.

Киллиан наблюдал за этим с выражением предельного скепсиса на лице. У него были свои, мощные чёрные вороньи крылья – природные, знакомые, идеально слушавшие его с детства. Он не получил от друидов нового «щита». Таэль, видимо, счёл, что лекарю он не нужен. Киллиан стоял, прислонившись к стене, скрестив руки, и его красные глаза следили за нашими корявыми попытками.

– Серьёзно? – наконец не выдержал он, когда Лиран в пятый раз приложился спиной к полу. – Вы, обладатели величайшего воздушного дара среди смертных, не можете совладать с парой деревяшек?

– Это не деревяшки, – сквозь зубы процедил Солник, с трудом поднимаясь. – Это… часть леса. Она не слушается, она… откликается.

– О, как поэтично, – фыркнул Киллиан. – Значит, вам нужно не летать, а уговаривать?

И тут случилось неожиданное. Возможно, его сарказм был той самой искрой. Солник, вместо того чтобы огрызнуться, замер. Он посмотрел на свои крылья, затем на Киллиана, и в его глазах мелькнуло озарение.

– Да, – тихо сказал он. – Уговаривать, но не словами. Действием.

Он снова сосредоточился, но теперь не на том, чтобы заставить крылья взлететь. Солник представил, что хочет оттолкнуть от себя всё пространство зала. Его зелёные крылья дёрнулись, и он рванул вверх – всё ещё резко, всё ещё неловко, но уже не в свод, а в центр помещения, где и замер, тяжело дыша, но удерживая высоту.

– Неплохо, – оценил Киллиан с интересом. – Деревянная птица. А теперь попробуй сделать это ещё раз, но не так, будто ты отталкиваешься от пола. Представь, что тебя вышвыривает из пращи.

Солник послушался. Его следующий рывок был ещё более мощным, но уже не вертикальным, он пронёсся по диагонали через зал, едва не задев стену, но сумел вовремя сложить крылья и грузно приземлиться.

Именно тогда Киллиан перешёл от насмешек к… инструктажу. Как ни парадоксально, именно он, лекарь и ворон, не отягощённый нашими фейскими предрассудками о полёте, увидел суть. Он не умел обращаться с этой силой сам, но его острый ум мгновенно разложил проблему на части и нашёл решение.

– Вы думаете как феи, а как бы вам неприятно было слышать, но нужно думать как вороны, – говорил он, облетая зал и наблюдая за нами. – Вы ждёте плавности. Её тут нет. Есть только взрывная энергия. Вы не летите. Вы прыгаете в воздухе. Отталкиваетесь от невидимой точки. Вам нужно не махать, а толкать воздух.

Он стал нашим невольным наставником, потому что наши новые крылья были размашистые, и по иронии их строение похожи на крылья воронов. Солник, самый способный из нас, стал его основным «подопытным». Киллиан командовал, подначивал, заставлял делать снова и снова: «Сильнее! Резче! Не бойся, что упадёшь, всё равно упадёшь, но сначала добейся скорости!». Солнику от него хорошенько доставалось.

– Ну что, командир, опять в пол? Или уже сдался? – Раздавался его язвительный голос. – Я тут дышу ровно, а ты, элитный фейский гвардеец, пыхтишь как грузный осел. Неловко выходит.

Глядя на то, как он дразнит Солника, я ловила себя на мысли, что это было до боли знакомо. Такой же расчётливый, раздражающий стимул. Такой же способ разжечь ярость, чтобы она переплавилась в действие.

«Именно так делал Дакар», – пронеслось у меня в голове.

Подтрунивал, задевал, подкидывал дров в огонь моего упрямства, чтобы я горела ярче. Киллиан, сам того не ведая, использовал ту же тактику. И это работало.

После очередного замечания Киллиана: «Может, вам лестницу принести? Для подъёма на эту высоту?», Солник не выдержал. Он издал низкий, сдавленный звук, больше похожий на рык. Его зелёные крылья взорвались вокруг него снопом искр и хруста живого дерева. И он рванул. Это был снаряд. Мощный, прямой, абсолютно неконтролируемый, но невероятно быстрый рывок вверх. Он не пытался маневрировать. Его цель была одна – тот насмешливый силуэт у стены.

Киллиан, ожидавший всё, что угодно, но не этого, увидел его в последний момент. Он инстинктивно отпрыгнул в сторону, расправив свои крылья для баланса. Солник пронесся в сантиметрах от него, врезался в груду старых досок и зарылся в них по пояс, тяжело дыша.

В зале наступила тишина. Потом Киллиан, отряхнувшись, медленно расправил плечи. На его лице было уважение и та самая, знакомая, кривая усмешка.

– Ну вот, – хрипло сказал он, подходя и вытаскивая Солника из обломков. – А ведь получилось. Следующий раз учись тормозить до столкновения. Полезный навык.

Солник, всё ещё красный от напряжения и ярости, коротко кивнул. Этот удар, рождённый от дразнилки, стал переломным. С этого момента Киллиан перестал быть просто циничным наставником. Он стал незаменимой частью процесса, нашим суровым, но эффективным тактиком в воздухе.

После тренировки Киллиан подошёл к Калье. Она сидела в углу, как всегда, отстранённая, перебирая в пальцах кулон.

– Полетаем? – предложил он небрежно, словно спрашивал о чашке воды.

Она покачала головой, даже не глядя на него.

– Нет. Не хочу.

– А я хочу.

Прежде, чем она успела что-либо понять или возразить, Киллиан резко, но без грубости, обхватил её за талию, и мощно взмыл вверх. Калья вскрикнула от неожиданности. Она инстинктивно вцепилась в его плечи. Я наблюдала, как они кружат под сводами в туманной дымке иллюзии. Сначала её тело было напряжённым, лицо испуганным. Но потом… потом что-то изменилось. Скорость, свист ветра в ушах, ощущение невесомости – всё это прорвалось сквозь скорлупу её горя. Я увидела, как её глаза, впервые за многие дни, широко распахнулись не от ужаса, а от… изумления. В них блеснул слабый, почти забытый свет. Её губы разжались, и она смотрела вниз на мелькающие в тумане огоньки и силуэты, а пальцы разжали свою мертвённую хватку, просто легли на грудь ворона.

Киллиан не говорил ни слова. Он летел медленнее, плавнее, чем когда-либо. Надёжно прижимал её к себе, создавая ей кокон из скорости и странной, невысказанной нежности. Он дарил ей пять минут свободы от земли, от боли, от самой себя. Пять минут, чтобы просто быть.

Когда они мягко опустились, Калья не отпрянула сразу. Она секунду просто стояла, прислонившись к нему, словно возвращаясь в своё тело из далёкого путешествия. Потом медленно отстранилась. Девушка не посмотрела ему в глаза, но щёки порозовели, и когда уходила в свой угол, её шаг был уже не таким бесцельным.

Я отвернулась, чувствуя странный, тёплый комок в горле. Этот жест – грубый, нахальный, но наполненный такой пронзительной заботой был ещё одним осколком нормальности в нашем аду. Ещё одной тонкой нитью, связывающей нас вместе, несмотря на всю боль и ненависть между нашими мирами.

Мои же ощущения в полете были похожи не на возвращение. Возвращение – это когда ты снова становишься тем, кем был. А я не была. Я была пустым местом, которое три года терзал ветер, и только сейчас он ж начал его заполнять. Это и правда не было похоже на полёт феи. Мои старые крылья не били. Они пели. Они были продолжением дыхания, воронкой для воздуха, мелодией силы и грации. Эти ветви не пели. Они скрипели. Хрустели. Дышали тяжёлым, земляным гулом, будто поднимая в воздух не меня, а целый пласт спрессованных корней и гнева. Когда я отталкивалась, земля уходила из-под ног жестоким, рвущим душу рывком. Точно так же, как когда-то ушли крылья. Внезапно и с болью. Первые секунды это был чистый, животный ужас. Тело кричало: «Ты не можешь! Ты упадёшь!» И я падала. Раз за разом. Новые синяки на боках и плечах сливались со старыми в один сплошной узор неудачи.

Но потом… когда я не думала о падении, а думала о цели. О ярости, которая кипела в каждом из нас, лишенном дома, я сжала волю в кулак, и ветви за спиной отзывались низким, мощным гулом. Удар. Толчок. И я – летела. Пробивала воздух, как стрела, выпущенная из туго натянутого лука. В ушах стоял грубый, первобытный рев. Воздух хлестал лицо, словно плетью. Это сила теперь была моей. Яне вернула себе крылья. Я нашла новые, сколоченные из гнева, боли и древней, древесной магии. Крылья не для полёта к солнцу. Крылья, чтобы нести месть. И это было страшно. И честно. Каждый подъём в этот сырой, туманный ад подземного зала был напоминанием: я больше никогда не верну себя прежнюю. Но важно ли это? На данном этапе пути, важнее было то, что мы живы и не сдались. Этого больше, чем достаточно.

Я работала с Калионом и усилением его магии. Он мог зажечь искру, провести её дрожащей ниточкой по контуру пера. Это было управление. Точнее, его призрак. Как дитя, впервые взявшее кисть и оставившее на холсте неуверенную каракулю. Теперь ему нужно было научиться не просто водить кистью. Научиться давить. Набирать краску. Оставлять на полотне яркий, живой мазок. Проблема была в глубинном, инстинктивном страхе перед собственной силой.

– Я не могу, – говорил он, когда я просила заставить искру гореть ярче. – Она… сломается.

Брат думал о своей магии, как о хрустальном сосуде, который можно расколоть. Его нужно было переучить. Заставить видеть в ней не сосуд, а родник, и задача – не беречь его, а расчистить, углубить, чтобы вода била мощнее.

Мы сидели в тишине. На его ладони лежало небольшое, засохшее семечко, принесённое из верхнего мира.

– Ты чувствуешь в нём жизнь? – спросила я. – Её крупицу. Спящую, запертую в скорлупе.

Он кивнул.

– Теперь представь, что твоя магия – это теплый, живой дождь. Он он проникает в землю. Напои семечко этим дождем.

Калион сосредоточился. На кончиках его крылышек замерцал слабый свет, который окутал семечко. Ничего не произошло.

– Мало, Калион. Это должен быть ливень. Не бойся его. Твоё семя не утонет. Оно жаждет. Дай ему свой поток.

Я видела, как брат внутренне сжимается, как сопротивление становится почти физическим барьером. Тогда я положила свою руку поверх его.

– Вспомни тепло отца, когда он обнимал перед сном. Как оно наполняло комнату, не оставляя места страху. Твоя магия – это тепло твоего дома. Твоего права быть здесь. Сделай его ещё теплее. Чтобы его почувствовал даже камень, – прошептала я.

Не знаю, какой именно образ сработал – дождя или тепла, но что-то щёлкнуло. Его брови сдвинулись от усилия. Искри на крыльях вспыхнули ярче, набухли. Из точек они превратилась в сгусток, в пульсирующий шар мягкого, золотого сияния. Брат ахнул, семечко на его ладони дрогнуло. Потом треснуло с влажным, едва слышным звуком жизни. Из трещины робко пробился белый, слепой росток. Калион замер, зачарованно глядя на это маленькое чудо на своей ладони. Потом поднял на меня благоговейный взгляд.

– Я смог создать силу, – прошептал он.

– Нет, – поправила я, убирая руку. – Ты перестал ей мешать. Ты дал ей пространство. Запомни чувство – «я перестаю сдерживать силу».

Он смотрел на росток, а я смотрела на него. Под детской мягкостью проступила новая, твёрдая линия – осознание ответственности. Брат прикоснулся к тому, что может творить чудеса. Теперь ему предстояло научиться жить с ним. И направлять этот поток на всё, что он захочет защитить… или уничтожить.

Как-то вечером, после особенно изнурительной тренировки, когда Калион уже заснул, свернувшись калачиком на своём ложе, я подошла к Солнику, чистящему у огня один из новых клинков.

– Феечка в Земле Тишины, – спросила я, глядя на пламя. – Как она?

Солник не сразу ответил. Он провёл тряпицей по лезвию, снимая несуществующую пыль.

– Живёт, командующий. Сильна духом. Но… стала очень тихой. И глаза… в них постоянно вопрос, на который у нас нет ответа.

– Она спрашивала?

– Нет. Почти не говорила. Но видно, что скучает по… нему. И по вам.

По Дакару. По мне. По дому с садом, который теперь казался сказкой из другого мира. Груз вины и ответственности навалился с новой силой.

– Вы про какую феечку? – Вдруг раздался сонный голос из темноты.

Калион приподнялся на локте, протирая глаза. Я обернулась к нему, и неожиданно для самой себя на моих губах дрогнула по-настоящему тёплая улыбка.

– Однажды, – сказала я, подходя и поправляя на нём одеяло. – Обязательно познакомлю тебя с одним необычным и милым существом. Представляешь, она очень похожа на твою сестру. И умеет ждать. Это самая большая сила на свете.

Киллиан что-то пробормотал, уже засыпая, а я поймала на себе взгляд Солника. В его глазах было нечто большее, чем преданность. Было глубокое понимание нашей с ней неразрывной связи. Он коротко кивнул и вернулся к своему клинку. Мы понимали, что нужно было торопиться, чтобы эта встреча вообще стала возможной.

Пока мы ломали спины в подземном зале, в своей кузнице-крепости на старых доках трудился Гарлин. Прежде, чем ковать оружие, он проводил беседы с каждым из нас, приходящим к нему под покровом иллюзии Кальи. Он смотрел на руки, на осанку, заставлял сжать кулак, описать свой последний бой. И потом, дни спустя, вручал не просто клинок, а продолжение руки.

Для Солника он выковал тяжелую, прямую глефу с укороченным древком.

– Ты держишь строй, командир, – пробурчал старик. – Ты – стена. Это остриё, чтобы тыкать в щели их построений. А обух, чтобы ломать щиты и челюсти.

На гарде был вырезан знак – сломанное крыло в колючей проволоке.

Для Лирана, чья ярость искала выхода, он создал парную гарнитуру: длинный, слегка изогнутый боевой тесак для мощных рубящих ударов и короткий, толстый кинжал-пробивальник с трёхгранным клинком.

– Рубишь одним, а пока они закрываются – другим в пах или под мышку. Неблагородно, но зато навсегда.

Себе он, кажется, ничего нового не делал. Но я видела, как он с любовью полирует старый, испещрённый зазубринами, отточенный до бритвенной остроты, разделочный нож кузнеца. Лезвие длиной в две его ладони. Он тоже готовился к битве.

– Им броню не проймёшь, – сказал он, заметив мой взгляд. – Но перерезать горло или сухожилие под ней… в самый раз.

Для Киллиана задача была сложнее. Ворон не пользовался фейским оружием, да и вообще никаким. Гарлин три дня наблюдал за ним, за тем, как тот двигается, как использует крылья для защиты, не нападает сам, больше уворачивается, но если и был в ответ голыми кулаками, то в болевые точки, потому что хорошо знал анатомию. В итоге оружейник решил создать что-то среднее между когтями и кастетом, основываясь на предке-вороне. Это была пара стальных перчаток с длинными, слегка загнутыми лезвиями, выходящими с тыльной стороны костяшек. Они превращали каждый удар в раздирающую рану.

– Ты и так хищник, – сказал Гарлин, вручая их. – Я просто дал тебе стальные когти.

Для меня… Он долго молчал, когда я пришла. Смотрел на мои руки, на шрамы, на позу.

– Ты не похожа на обычного воина в строю, – вынес он наконец вердикт. – Ты точка приложения силы. Рычаг. Тебе нужно втыкать. Точно. В одно место.

Он ушёл в глубину кузницы и вернулся с чем-то, завёрнутым в кожу. Когда развернул, то я увидела… шило. Длинное, узкое, гранёное, из тёмной, воронёной стали, без гарды, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей ската. Оно весило совсем ничего, но когда я взяла его, то почувствовала странную, смертоносную гармонию. Оно будто тянулось к цели само.

– Ливьер сказал, у тебя есть его старый кинжал. Им можно и резать, и колоть, – сказал Гарлин. – Это – только колоть. Пробивать кольчугу между звеньев. Находить щель между пластинами. Входить под ребро. В основание черепа. Никакой мощи. Только точность и глубина. Как твой план.

Я покрутила шило в пальцах. Оно исчезало в ладони, будто его и не было. Идеальное орудие для удара из тени, как и кинжал Ливьера. Для «вскрытия ржавой петли». Я кивнула. Идеально.

– Как оно называется? – спросила я.

– У него нет имени, – пожал плечами старик. – Назови сама, когда первый раз им воспользуешься.

– Ты талантливый оружейник. У меня для тебя есть особый заказ. Не знаю насколько реальный, но попробуешь?

Он с интересом выслушал меня, после чего кивнул. Прекрасно.

Мы снова стояли в туманном зале с живыми щитами за спиной и новым, смертоносным железом в руках; один ворон со стальными когтями; одна девушка-полуэльф с кулоном иллюзий; старый командующий; юный принц и я – с холодным шилом в кулаке и бременем надежды на плечах, которое было тяжелее любых ветвистых крыльев.

Тренировки продолжались. Падения стали реже. Рывки – точнее. Мы учились скакать в трёхмерном пространстве, используя стены, своды, друг друга как точки отталкивания. Мы отрабатывали связки: Солник с глефой создавал помеху, Лиран с тесаком рубил с фланга, а я или Киллиан наносили точечный удар из-за их спин. Мы превращались из кучки выживших в странный, уродливый, но смертоносный отряд.

С каждым днём, с каждым удачным манёвром, с каждым звонким ударом нового клинка по тренировочным столбам, ледяная скорлупа безнадёжности вокруг нашего сердца давала новые трещины. Сквозь них пробивалось нечто опасное и необходимое. Вера. Вера в то, что наш удар, когда мы его нанесём, будет не просто жестом отчаяния, а прорывом к победе. Он разбудит эхо, которое снесёт стены этого прогнившего дворца. Дальше останется только спасти Элегорию от тьмы воронов.

ГЛАВА 5

Ознаменование, что время истекло, было шорохом эльфийского пергамента.

Мы охотились на всех, кто пытался связаться с дворцом. Наши «глаза» в лесу – опустошённые души, что откликнулись на мой призыв у Ущелья, сообщили о быстром, одиноком летуне, который шёл не с фронта Габриэлы, а с севера. Со стороны эльфов. Он нёс дипломатическое донесение в изящном, вощёном тубусе с печатью лунного серебра.

Его перехватили ещё в приграничных лесах. Призраки до чертиков его напугали. Вселились в шум ветра, в скрип ветвей, в отражения в лесных ручьях. К тому времени, как наши патрульные – пара гвардейцев Солника, дежуривших на окраине, нашли его, он был в полубезумном состоянии, бормотал о «глазах в листве» и «шёпоте смерти». Тубус был при нём. Под изысканными оборотами эльфийского языка, скрывалась простая и страшная правда: «Основные силы у границы. Ждём вашего сигнала для вступления».

Эльфы уже здесь. Они ждут лишь удобного момента, чтобы перейти от угрозы к вторжению. С одной стороны – жатва Габриэлы, с другой – холодная, расчётливая сталь эльфов. Тиски сжимались. У нас были, в лучшем случае, сутки.

День осуществления задумки настал сам собой. Наш план с конвоем был рискованным, но единственным способом проникнуть в самое логово. Мы знали график: раз в два дня группу особо важных пленников из городской тюрьмы переводили в дворцовые подземелья для «допроса». Это была наша лазейка. Мы ждали их в узком переулке за рынком, где высокие стены глухих амбаров заглушали звуки. Калья стояла наготове, кулон в её руке излучал, готовое к выбросу сияние. Когда двенадцать стражников в синих плащах Фаена, ведя вереницу измученных узников, свернули в переулок, она сделала едва заметное движение.

Иллюзия пришла не спереди, а сзади. Для конвоя в самом конце переулка, у выхода на оживлённую улицу, внезапно раздался оглушительный грохот – звук падающей каменной кладки, ломающихся телег, взрыва паники. Стражники инстинктивно обернулись, на секунду теряя бдительность. И этого было достаточно. Из теней по бокам переулка, из-за выступов стен, «вытекли» мы. Иллюзия Кальи обволокла нас, как вторую кожу. Для ошеломлённых стражников мы выглядели их же сослуживцами, с такими же синими плащами, знакомыми лицами. Магия кулона Кальи работала на пределе, создавая многослойный обман: для врагов – свои, для случайных свидетелей с крыш – просто служебная суета.

– Приказ из дворца! – рявкнула я, мой голос, изменённый магией, звучал как голос их командира. – На стены, все! Мятежники у Восточных ворот! Пленников – нам! Быстро!

Замешательство, паника из-за «взрыва» сзади, авторитетный окрик «начальства» – сработало. Ошеломлённые стражники, не успев толком сообразить, бросились бежать на звук мнимого хаоса, оставив пленников на наше попечение. Мы быстро и незаметно обезвредили двоих замыкающих, которые задержались.

Когда отряд отделился, я кивнула Кальи, та сняла на мгновение сняла с меня иллюзию.

– Тихо, – сказала я, срывая капюшон и давая увидеть своё лицо самым стойким из пленников. – Мы выбираемся отсюда.

В их глазах, впалых от голода и побоев, вспыхнула немая, сжатая, готовая к действию ярость. Мы перерезали верёвки, втолкнули в руки ошеломлённым оружие.

– Ждите здесь. Час, не больше. Потом – как знаете, – бросил Солник.

Приняв с помощью неослабевающей иллюзии Кальи обличье оригинальных стражников, двинулись дальше, ведя «особо опасных преступников», наших же бойцов под образами плененных, в самое сердце дворца. Каждый шаг по мостовой, каждый взгляд часового у ворот был испытанием на прочность, но план работал. Тяжёлые, окованные двери скрипели и открывались перед нами. Мы спускались в царство камня и сырости – дворцовую темницу.

Она встретила нас смрадом – смесью пота, крови, ржавчины и отчаяния, так напоминающих мне тюрьму в гнезде. Огни факелов коптили низкие своды, бросая на стены рваные тени. Здесь не было камер в привычном смысле. Были каменные строения с решётками, где люди сидели или лежали вповалку.

Замысли Фаена сыграли против него. Опасаясь бунта, он рассредоточил пленных сторонников Диона, перемешав старых воинов с гражданскими. Но он не учёл главного – железной дисциплины и условных сигналов, которые не стираются даже под маской. Мы, «стражники», начали выводить «преступников» из первой камеры, действуя грубо и поспешно, как и положено, но когда мимо одной из отдельных, укреплённых камер проходил Ливьер, он, якобы поправляя плащ, трижды коротко и резко стукнул костяшками пальцев по железной прутине решётки. Специфичный, сухой стук, как дробь дятла на мёртвом дереве.

Из темноты за решёткой, из кучи тряпья, поднялась седая, измождённая голова. Глаза, мутные от недоедания, на мгновение зажглись ледяной ясностью. Бывший капитан стены, Верин. Он не увидел знакомого лица, но услышал пароль. Старый стук, означавший в их подразделении: «Свой. Готовься».

– Понадобились, придурок? – прохрипел Верин, играя свою роль презирающего стража пленника. – Давно пора было вывести на свежий воздух… или в яму поглубже.

Ливьер глухо бросил через плечо, обращаясь ко мне, как к начальнику конвоя:

– Этого тоже, командир? В приказе не значился, но место в колонне есть.

Это был второй сигнал. «Готов к действию. Есть план».

– Тащи, коли место есть, – отозвалась я грубым, чужим голосом. – Всё равно тут мрут, как мухи.

Замок щёлкнул. Верин, шатаясь, вышел и влился в нашу колонну «пленников». Его глаза, бегло скользнув по фигурам в синих плащах. Он уловил знакомую стать Солника, особую манеру держать голову Ливьера, которую не скроешь никакой иллюзией. И увидел мой взгляд. Миг и жёсткое и безрадостное понимание мелькнуло в его глазах. Он тут же опустил голову, изображая сломленного старика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.