# Вчерашний скандал

Лоретта Чейз

Перегрин Далми, граф Лайл, возвращается в Лондон после раскопок египетских гробниц и вскоре на балу встречает Оливию Уингейт-Карсингтон – давнюю знакомую, которая всегда умела нарушать его внутреннее спокойствие и втягивать в свои рискованные планы. Судьба сводит молодых людей в загадочном и мрачном шотландском замке, полном тайн и опасностей. И там они неожиданно осознают, что самая большая угроза – это их собственные упрямые сердца…

Loretta Chase

LAST NIGHT’S SCANDAL

Компьютерный дизайн Э. Кунтыш

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения Nancy Yost Literary Agency and The Van Lear Agency.


© Loretta Chekani, 2010

© Перевод. Н. Панина, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

* * *

## Пролог

Лондон

5 октября 1822 года

> Милорд!

> Это письмо после прочтения следует сжечь. Если оно попадет не в те руки, меня снова отправят в ссылку в деревню, в одно из поместий моих сводных дядей Карсингтон, где меня наверняка будут держать в изоляции.

> Я не против кратковременного проживания в деревне, но быть запертой там и лишенной любого общения с людьми (из-за боязни, что я могу завязать неподходящие знакомства или сбить с пути невинных) просто невыносимо. Это может спровоцировать меня на отчаянные поступки.

> За мной постоянно следят. Единственный способ послать тебе письмо без правки и цензуры – написать его в тайном месте и договориться с определенными людьми, которые должны остаться неизвестными, чтобы они положили мое послание в дипломатическую почту, поскольку дело это необыкновенно опасное.

> Я бы не взялась за это рискованное дело только для того, чтобы отметить, что прошел ровно год, как состоялось наше увлекательное путешествие в Бристоль. Я также не стала бы подвергать опасности свою свободу только ради того, чтобы сообщить обычные безобидные новости, какие юной леди позволено передавать своему знакомому юному джентльмену, тем более что он практически приходится ей братом или по меньшей мере кем-то вроде кузена.

> Мне приходится прибегнуть к уловке, поскольку считаю своим долгом сообщить тебе о грядущей перемене в твоей жизни. Нам, детям, не полагается знать о таких делах, но я не слепая. Дело в том, что твоя мать снова беременна.

> Да, потрясающая новость, в ее-то возрасте, тем более что с тех пор, как родился твой первый брат, прошло не больше года. Кстати, малыш Дэвид становится удивительно похожим на тебя, по крайней мере внешне. В самом нежном возрасте дети меняются как хамелеоны, но его черты лица, похоже, определились. Волосики у него растут светлые, как твои, и глаза, кажется, обрели такой же необычный оттенок серого. Но я отвлеклась.

> Меня заинтересовала внезапная плодовитость твоей матери после тринадцати лет бесплодия. Но прабабка Харгейт говорит, что все это объясняется продолжительными визитами твоих родителей за последние годы в их любовное гнездышко, как она его называет, в Шотландии. Прабабка утверждает, что хаггис [1] и шотландский виски сделали свое дело. Она говорит, подобное сочетание всегда оказывало удивительное воздействие на прадеда. Я знаю, что она имеет в виду под «удивительным», поскольку наткнулась однажды на ее тайную коллекцию гравюр.

> Надо заканчивать, если я хочу, чтобы письмо благополучно попало в курьерскую сумку. Мне будет трудно улизнуть из дома родственника незамеченной и найти кэб. К счастью, у меня есть союзники. Если меня схватят, то меня ждет заточение в деревне, но, как тебе известно, в стремлении к благородной цели собственная безопасность и счастье не имеют для меня особого значения.

> Искренне твоя

> Оливия Уингейт-Карсингтон.

Фивы, Египет

10 ноября 1822 года

> Дорогая Оливия!

> Я получил твое письмо несколько дней назад и должен был ответить раньше, но моя учеба и наша работа отнимают все время. Сегодня, впрочем, дядя Руперт уехал, чтобы прогнать группу французов с одного из мест наших раскопок – уже в третий раз. Негодяи выжидают, пока наши люди очистят весь песок, а это недели и недели работы. Затем бесчестные галлы состряпают фирман [2] от несуществующего халифа или какой-нибудь другой документ, который даст им все права на эту местность.

> Я мог бы разбить им головы не хуже всякого другого и уехать, но тетя Дафна привязала меня к поручню дахабии (это такая лодка на Ниле, довольно удобная) и велела мне написать родным. Если я напишу родителям, это лишь напомнит им о моем существовании и вызовет обычное глупое желание призвать меня домой, чтобы наблюдать их спектакли до тех пор, пока они не забудут, зачем я был нужен, и не отправят меня в очередную унылую школу.

> Поскольку ты, как приемная дочь лорда Ратборна, считаешься членом семьи, то никто не станет возражать, если вместо них я напишу тебе. Что касается твоей новости, то она вызывает во мне противоречивые чувства. С одной стороны, я очень огорчен известием о том, что еще одно невинное дитя окажется ввергнутым в пучину родительских страстей. С другой – я эгоистично рад иметь наконец родных братьев, и мне приятно, что малыш Дэвид в добром здравии.

> Не знаю, почему кто-то должен возражать против того, что ты сообщишь мне о беременности моей матери, но я ведь никогда не понимал, почему женщин за это осуждают. Если тебя это утешит, то здесь женщины находятся в еще более трудном положении. В любом случае я надеюсь, что ты не попадешь в заточение за то, что просветила меня. Твой характер не вписывается в рамки правил, я уж не говорю о сидении под замком. В этом я убедился на личном опыте во время приключения, о котором ты вспоминаешь.

> Разумеется, я отлично помню тот день, когда внезапно и неожиданно – эти два слова у меня всегда будут неразрывно связаны с тобой – покинул Лондон вместе с тобой.

> Каждое мгновение нашей поездки в Бристоль врезалось в мой мозг так же глубоко, как греческие и египетские надписи на Розеттском камне, и останется там так же долго. Если кто-то, столетия спустя, случайно раскопает мое тело и станет препарировать мой мозг, то он найдет там три четко врезавшихся слова: «Оливия. Внезапно. Неожиданно».

> Ты знаешь, что в отличие от моих родителей я не сентиментален. Мои суждения должны опираться на факты. А факт заключается в том, что после нашего путешествия моя жизнь удивительным образом изменилась.

> Если бы я не поехал с тобой, меня бы отослали в одну из многочисленных школ в Шотландии, где придерживаются спартанских принципов воспитания. Хотя, честно говоря, если сравнивать, то спартанцы были гораздо мягче. Мне пришлось бы мириться с такой же раздражающей ограниченностью интересов, какая существует в других школах, но только в еще более садистских формах, и при этом терпеть непостижимый шотландский акцент и отвратительную погоду. И волынку.

> В благодарность прилагаю небольшой подарок. По словам тети Дафны, знак, обозначающий жука-скарабея, произносится как «kheper», с «kh» как немецкий «ach». Иероглифы имеют несколько значений и могут толковаться по-разному. Скарабей символизирует возрождение.

> Это путешествие в Египет я рассматриваю как свое второе рождение. Оно оказалось еще более увлекательным, чем я смел надеяться. За прошедшие века песок поглотил целые миры, которые мы только начали открывать. Эти люди восхищают меня, и мои дни здесь стимулируют меня умственно и физически, чего никогда не бывало дома. Я не знаю, когда мы вернемся в Англию. Надеюсь, что это будет ненадолго.

> На этом должен заканчивать. Вернулся дядя Руперт, как мы с радостью отметили, целый и невредимый, и я не могу дождаться, когда услышу о его схватке с теми ничтожными бездельниками.

> Искренне твой

> Лайл.

> P.S. Я бы хотел, чтобы ты не использовала в отношении меня обращение «милорд». Слышу, как ты произносишь это с досадой и насмешкой в голосе, и представляю, как ты склоняешься в глубоком реверансе, или – учитывая твою путаницу насчет того, что разрешено и что не разрешено девочкам, – в поклоне.

> Л.

> P.P.S. Какие еще гравюры?

Четыре года спустя


Лондон

12 февраля 1826 года

> Мой дорогой Л.!

> Мои поздравления к твоему восемнадцатому дню рождения! Пишу второпях, поскольку опять отправляюсь в изгнание, на этот раз в Чешир, с дядей Дариусом. Теперь буду знать, как брать с собой в игорный дом такую маленькую болтушку, как Софи Хаббл.

> Как бы я хотела, чтобы твой недавний визит продлился дольше. Тогда мы могли бы вместе отметить этот важный день. Но я знаю, что тебе гораздо лучше в Египте.

> К тому же, если бы ты задержался здесь, тебе, возможно, вообще не разрешили бы вернуться в Египет.

> Вскоре после твоего отъезда твоим родителям пришлось пережить тяжелое испытание. Ты же знаешь, я всегда скрывала правду от взрослых. Лорду и леди Атертон я дала понять, что чума египетская – это не та ужасная и смертельная болезнь, которую связывают с временами Средневековья, а всего лишь одно из обычных недомоганий, которые часто переживают путешественники. Но спустя несколько недель после того, как твой корабль поднял паруса, какой-то негодник рассказал им правду! У них началась истерика, закончившаяся требованием повернуть судно назад! Я твердила им, что возвращение назад просто убьет тебя, но они сказали, что я излишне драматизирую. Я!!! Ты можешь поверить? Надо заканчивать. Посыльный здесь.

> Нет времени обо всем написать. Достаточно сказать, что мой приемный отец все уладил, и пока ты в безопасности.

> Adieu [3], мой друг. Думаю о том, увижу ли тебя когда-нибудь снова и… О, черт! Должна идти.

> Искренне твоя

> Оливия Карсингтон.

> P. S. Да, я пропустила фамилию Уингейт, и ты не удивишься почему, когда я расскажу тебе, что мой дядя по отцовской линии сказал о моей маме. Будь жив отец, он бы отрекся от них, и ты знаешь… Чертов посыльный! Он не станет ждать.

> О.

Деревня в десяти милях от Эдинбурга, Шотландия

Май 1826 года


В замке Горвуд уже два года никто не жил.

Старому мистеру Далми, здоровье которого становилось все хуже, за несколько лет до этого пришлось переехать в современный, более теплый и сухой дом в Эдинбурге. Его управляющий еще не нашел арендаторов, и смотритель дома, прошлой весной пострадавший от несчастного случая, до сих пор не вернулся. Вот почему реставрация и ремонтные работы, длившиеся целую вечность, иными словами – на протяжении всего времени, пока мистер Далми жил в замке, постепенно замерли.

И в этот весенний вечер Джок и Рой Рэнкин были полными хозяевами в замке.

Они, по обыкновению, рылись в мусоре. На собственном тяжелом опыте братья убедились, что великолепные камни из зубчатых стен не выдерживают падения на землю с высоты более сотни футов. Подвальный этаж замка, полный обломков, давал возможность более легкой наживы. Кто-то уже пытался украсть часть лестницы. Тот, кто их нанял, хорошо заплатит за оставшиеся каменные глыбы.

Когда они выкапывали большой фрагмент лестницы из слоя извести и обломков, свет фонаря упал на круглый предмет, не похожий ни на кусок извести, ни на обломок камня.

Джок поднял его и осмотрел, прищурившись.

– Глянь-ка сюда, – сказал он.

Собственно говоря, он сказал немного не так. Они с Роем говорили на шотландском варианте английского языка, который рядовой англичанин мог бы с легкостью ошибочно принять за санскрит или албанский.

Если бы они разговаривали на узнаваемом английском, то их речь звучала бы так:

– Что у тебя там?

– Не знаю. Медная пуговица?

– Дай погляжу.

– Может, это медаль? – соскоблив грязь и внимательно вглядываясь в предмет, предположил Рой.

– Старая медаль? – обрадовался Джок. – За некоторые из них дают кучу денег.

– Возможно. – Рой потер еще и снова пристально посмотрел на предмет. – Р-Е-К-С [4], – с трудом проговорил он по буквам. – Дальше значок, не буква. Потом К-А-Р-О-Л-У-С [5].

Джок, чьи навыки чтения ограничивались умением распознать вывеску таверны, спросил:

– Это что?

Рой посмотрел на него.

– Деньги, – сказал он.

И они с удвоенной энергией возобновили раскопки.

## Глава 1

Лондон

3 октября 1831 года


Перегрин Далми, граф Лайл, смотрел то на отца, то на мать.

– Шотландия? Нет, ни в коем случае!

Маркиз и маркиза Атертон обменялись взглядами. Лайл не пытался угадать, что это означает. Его родители жили в своем собственном мире.

– Но мы рассчитывали на тебя, – сказала мать.

– Почему? – спросил он. – В последнем письме я четко написал, что задержусь совсем ненадолго перед возвращением в Египет.

Они выжидали до последнего, когда оставались считанные минуты до отъезда в Харгейт-хаус, чтобы сообщить ему о критическом положении в одном из шотландских поместий семьи Далми.

Этим вечером граф и графиня Харгейт давали бал в честь девяносто пятого дня рождения Юджинии, вдовствующей графини Харгейт, матриарха семьи Карсингтон. Лайл вернулся из Египта, чтобы присутствовать на нем, и не только потому, что это мог быть его последний шанс застать старую греховодницу в живых.

Будучи взрослым мужчиной, почти двадцати четырех лет от роду, и уже не находясь на попечении Руперта и Дафны Карсингтон, Лайл по-прежнему считал Карсингтонов своей семьей. Они были единственной настоящей семьей, которую он знал. Он и не думал пропускать празднование.

Перегрин с нетерпением ждал встречи со всеми, а с Оливией – в особенности. Они не виделись пять лет, со времени его последнего визита домой. Когда две недели назад он прибыл в Лондон, она находилась в Дербишире. И вернулась только вчера.

Она уехала в загородный дом родителей в начале сентября, через несколько дней после коронации, по причине разорванной помолвки. Это была ее третья, или четвертая, или десятая помолвка – она сообщала обо всех в своих письмах, но он сбился со счета, и, по общему мнению, на этот раз Оливия побила все свои предыдущие рекорды по недолговечности обручения. И двух часов не прошло с тех пор, как она приняла кольцо лорда Градфилда и тут же вернула его ему вместе с письмом, в котором было множество подчеркиваний и заглавных букв. Его сиятельство болезненно воспринял отказ и вызвал ни в чем не повинного свидетеля на дуэль, во время которой мужчины ранили друг друга. К счастью, раны были не смертельные.

Другими словами, обычное волнение, связанное с Оливией.

Лайл приехал домой явно не ради своих родителей. Они были странной парой. У них были дети, но они не выглядели нормальной семьей. Они полностью растворились друг в друге и в своих бесконечных конфликтах.

Это было так похоже на них – за минуту до отъезда на бал начать спор, который требовал разумного обсуждения в более подходящее время.

Замок Горвуд, оказывается, разрушался на протяжении последних трех или четырех сотен лет и время от времени подвергался ремонту в течение этих столетий. По какой-то причине родители вдруг решили, что он должен быть восстановлен в прежнем блеске и Лайл должен поехать туда, чтобы проследить за работами, из-за некоторых проблем с… привидениями?

– Но ты должен поехать, – сказала мать. – Кто-то должен поехать. Кто-то должен что-нибудь сделать.

– Этим кем-то должен быть ваш управляющий, – ответил Лайл. – Просто абсурдно, что во всем графстве Мидлотиан Мейнз не может отыскать рабочих. Я думал, что шотландцы отчаянно нуждаются в работе.

Он подошел к камину, чтобы согреть руки.

Нескольких недель, прошедших после его возвращения из Египта, было недостаточно, чтобы он акклиматизировался. Эта английская осень казалась ему лютой зимой. Пребывание в Шотландии станет для него невыносимой мукой. Погода там даже в разгар лета достаточно мерзкая: серая, ветреная и дождливая, если не идет снег или град.

Он ничего не имеет против суровых условий. Строго говоря, Египет представлял собой еще более враждебную среду. Но в Египте есть цивилизации, которые он открывал. В Шотландии открывать нечего, никаких древних тайн, ждущих своей разгадки.

– Мейнз перепробовал все, даже подкуп, – сказал отец. – Что нам требуется, так это присутствие там мужчины из нашей семьи. Тебе известно, насколько шотландцы привержены своему клану. Они хотят, чтобы лэрд замка возглавил их. Я не могу ехать. Не могу оставить твою мать, когда у нее такое хрупкое здоровье.

Другими словами, она снова беременна.

– Похоже, ты должен покинуть меня, любовь моя, – проговорила мать, поднимая к голове свою слабую руку. – Перегрина никогда ничего не волновало, кроме греческого, латыни и токского.

– Коптского, – поправил Лайл. – Древнего языка…

– Всегда один только Египет на уме, – произнесла мать с легким всхлипыванием, не предвещавшим ничего хорошего. – Вечно твои пирамиды, мумии и свитки, и никогда – мы. Твои братья даже не знают, кто ты такой!

– Они меня знают достаточно хорошо, – возразил Лайл. – Я тот, кто посылает им все эти замечательные вещицы из дальних краев.

Для них он был бесстрашным и загадочным старшим братом, с которым в дикой и опасной стране происходили всякие захватывающие приключения. И он действительно посылал им подарки, вызывавшие восторг у мальчишек: мумии кошек и птиц, шкурки змей, зубы крокодила и прекрасно сохранившихся скорпионов. Он также регулярно писал им.

И все же Перегрин не мог заглушить внутренний голос, твердивший ему, что он бросил братьев на произвол судьбы. То, что он ничего не мог сделать для них, кроме как разделить с ними их страдания, служило плохой отговоркой.

И только лорд Ратборн, известный в свете как лорд Безупречность, был в состоянии справиться с его родителями. Он спас от них Лайла. Но теперь у Ратборна была собственная семья.

Лайл знал, что должен что-нибудь сделать для братьев. Но вся эта затея с замком была сущей ерундой. На сколько ему придется отложить возвращение в Египет? И во имя чего?

– Не понимаю, какая братьям польза от моего прозябания в сыром, разваливающемся старом замке? – проговорил он. – Не могу представить более нелепого поручения, чем путешествие в четыре сотни миль ради спасения кучки суеверных рабочих от призраков. Я также не понимаю, чего испугались ваши крестьяне. Каждый замок в Шотландии наводнен призраками. Они живут повсеместно. На полях сражений. В деревьях. В скалах. Шотландцы обожают свои привидения.

– Тут дело серьезнее, чем привидения, – сказал отец. – Произошли ужасные несчастные случаи, были душераздирающие крики среди ночи.

– Говорят, когда твой кузен Фредерик Далми случайно наступил на могилу прапрабабки Малкольма Макфетриджа, вступило в силу давно забытое проклятие, – добавила мать, пожимая плечами. – Сразу после этого здоровье Фредерика стало ухудшаться. Через три года он скончался!

Лайл смотрел на них, уже не в первый раз желая, чтобы было к кому обернуться и сказать: «Можно ли в это поверить?»

Хотя его родителям принять доводы здравого смысла было почти так же трудно, как для Лайла увидеть единорога, его собственный разум требовал, чтобы он представил им факты.

– Фредерику Далми было девяносто четыре года, – начал он. – Он умер во сне. В своем доме в Эдинбурге, в десяти милях от замка, который, как предполагают, был проклят.

– Не совсем в этом дело, – возразил отец. – Дело в том, что замок Горвуд – собственность Далми, и он разваливается на части!

«И до сих пор вам не было до него никакого дела», – подумал про себя Лайл. Кузен Фредерик покинул замок много лет назад, и они даже не вспоминали о нем.

Почему вдруг теперь это стало столь важным?

Ну конечно! Он же дома и не может не обращать внимания на родителей так, как не обращал внимания на их письма. Это заговор, чтобы удержать его в Англии. Не потому, что он им нужен, и не потому, что они без него жить не могут. Все это лишь потому, что, по их мнению, его место – здесь.

– Какое ему дело? – вскрикнула мать. – Когда Перегрин думал о нас?

Она вскочила с кресла и подбежала к окну, словно хотела в отчаянии выброситься из него.

Лайла это нисколько не встревожило. Мать никогда не выпрыгивала из окон и не разбивала голову о каминную полку. Она только вела себя так, словно собиралась это сделать.

Вместо того чтобы думать, его родители устраивали спектакли.

– Какое чудовищное преступление мы совершили, Джаспер, что в наказание получили такого жестокосердного сына? – запричитала она.

– Эх, Лайл, Лайл! – Лорд Атертон приложил руку к голове и принял свою излюбленную позу короля Лира. – К кому же еще обращаться, как не к своему старшему сыну и наследнику?

Прежде чем он разразился своей обычной тирадой о неблагодарности детей и злодеях с бесчувственными сердцами, в разговор снова вступила мать.

– Это нам расплата за то, что мы тебя разбаловали, – сказала она с глазами, полными слез. – Это награда за то, что мы доверили тебя заботам Руперта Карсингтона, самого безответственного человека во всей Англии.

– Для тебя одни только Карсингтоны имеют значение, – вторил ей отец. – Сколько писем ты написал нам за все те годы, что ты провел в Египте? Я могу пересчитать их по пальцам одной руки.

– Зачем ему писать, если он никогда не думает о нас? – проговорила мать.

– Я обращаюсь к нему с простой просьбой, а он отвечает насмешкой! – Отец стремительно подскочил к камину и ударил кулаком по каминной полке. – Господи, как мне это вынести? Подобными тревогами и заботами ты сведешь меня в могилу, Лайл, клянусь тебе!

– О, мой любимый, не говори так! – взвизгнула мать. – Я не смогу жить без тебя. Я без промедления последую за тобой, и бедные мальчики осиротеют.

Она стремительно промчалась от окна к креслу, упала в него и начала истерически всхлипывать.

– Теперь посмотри, что ты сделал со своей матерью! – Отец протянул руку в сторону рыдающей супруги.

– Она всегда так ведет себя, – ответил Лайл.

Отец уронил руку и в гневе отвернулся от него. Он достал носовой платок и вложил в руку матери, и как раз вовремя, поскольку ее собственный скоро можно было выкручивать. Она была самой удивительной плакальщицей.

– Ради наших мальчиков мы должны молиться, чтобы этот кошмарный день никогда не настал, – произнес отец, похлопывая ее по плечу. Его глаза тоже увлажнились. – Лайл, разумеется, будет путешествовать среди дикарей, бросив братьев на беспечных посторонних людей.

Братья уже жили среди беспечных посторонних людей, подумалось Лайлу. Потеряв родителей, они бы переехали к одной из сестер отца. Хотя несколько лет назад лорд Атертон похоронил одну из них, первую жену лорда Ратборна, другие шесть сестер находились в добром здравии и даже не заметили бы прибавления еще парочки детей к своему собственному многочисленному потомству. Конечно же, никто из них не занимался детьми сам. Их отпрысков растили слуги, учителя и гувернантки. Сами родители только совали нос куда не следовало, находили способы всех раздражать и придумывали нелепые и неподходящие затеи, чтобы впустую тратить чужое время.

Лайл не допустит, чтобы они манипулировали им. Если он позволит им втянуть себя в водоворот эмоций, ему из него никогда не выбраться.

Единственный способ устоять на твердой почве – не отступать от действительности.

– У мальчиков есть многочисленные родственники, чтобы присматривать за ними, и более чем достаточно денег на жизнь, – сказал Лайл. – Они не станут страдать и голодать в сиротском приюте. А я не поеду в Шотландию по такому нелепому поручению.

– Как ты можешь быть таким бессердечным? – вскрикнула мать. – Фамильному сокровищу грозит исчезновение с лица земли!

Она откинулась в кресле, выронив из дрожащих пальцев носовой платок мужа, и приготовилась упасть в обморок.

Вошел дворецкий. Он, как обычно, сделал вид, будто всей этой эмоциональной феерии не происходит, и доложил, что карета ждет.


После их отъезда спектакль не закончился, он продолжался по пути в Харгейт-хаус. Из-за запоздалого выезда и столпотворения на дороге они прибыли одними из последних.

Родители Лайла возобновили свои упреки в промежутках между приветствиями хозяевам и многообразным мужьям и женам из семейства Карсингтон, а также пробираясь сквозь толпу к виновнице торжества.

Именинница, вдовствующая графиня Харгейт, кажется, с возрастом не менялась. Из писем Оливии Лайл знал, что старуха по-прежнему сплетничает, выпивает и играет в вист с подружками, которых среди Карсингтонов называли «гарпиями», а также находит достаточно времени и сил, чтобы устрашать всю семью.

В настоящее время, наряженная по последней моде и в самое дорогое платье, с бокалом в руке, она сидела в кресле с высокой спинкой, напоминающем трон, и гарпии окружали ее, как фрейлины свою королеву.

– У тебя изможденный вид, Пенелопа, – обратилась она к матери Лайла. – Одним материнство к лицу, другим – нет. Как жаль, что ты не из тех, кто в этот период расцветает! Разве что твой нос. Он довольно красный, да и глаза тоже. Будь я в твоем возрасте, я не стала бы столько плакать, как, впрочем, и производить на свет детишек. Если бы ты меня спросила, я бы посоветовала тебе заниматься деторождением раньше, а не делать перерыв и откладывать все на потом, когда вся твоя красота безвозвратно ушла, а мышцы потеряли свою эластичность.

Заставив мать на время потерять дар речи и покраснеть, графиня Харгейт кивнула Лайлу:

– Ага, наш бродяга вернулся, и, как обычно, коричневый, словно кофейное зерно. Осмелюсь предположить, что вид полностью одетых девушек станет для тебя настоящим шоком, но придется тебе пережить это.

Окружающие графиню гарпии засмеялись.

– Вот уж точно – пережить, – проговорила леди Купер, одна из тех, что помоложе. Ей было около семидесяти лет. – Уверена, что девушкам не дает покоя мысль: у него все тело такое же загорелое, как лицо?

Мать, стоявшая позади Лайла, издала слабый стон.

– Она всегда была жеманной простушкой, – обращаясь к Лайлу, театральным шепотом произнесла вдовствующая графиня. – Не обращай на нее внимания. Это мой вечер, и я хочу, чтобы молодые люди развлекались. Здесь полно красавиц, и все они страстно жаждут познакомиться с нашим великим путешественником. Теперь иди, Лайл. Если ты застанешь Оливию, опять обручающуюся с кем-то, скажи ей, чтобы не делала из себя посмешища.

Она взмахом руки отпустила его и повернулась, чтобы продолжить мучить его родителей. Лайл оставил их без малейших угрызений совести и растворился в толпе.

Бальный зал, как и обещала именинница, был переполнен красавицами, а Лайл никогда не был к ним равнодушен, независимо от того, одеты они или раздеты. И против танцев он уж точно не возражал. Он легко находил пару и танцевал с удовольствием.

Однако все это время его взгляд блуждал в толпе в поисках головки с волосами огненно-рыжего цвета.

Если Оливия не танцует, значит, играет в карты и обыгрывает того, кто по собственной глупости сел играть с ней. А может, она в каком-нибудь укромном уголке вновь принимает чье-то предложение, как заподозрила графиня. Многочисленные разорванные помолвки Оливии, которые репутацию девушки с более скромным состоянием или из менее влиятельной семьи давно погубили бы, не отпугивали поклонников. Их даже, видимо, не слишком волновало, что она не красавица, подумал Лайл. В любом случае Оливия Карсингтон была завидной невестой.

Ее покойный отец Джек Уингейт был младшим сыном недавно скончавшегося графа Фосбери, который оставил ей целое состояние. У ее отчима и дяди Лайла, виконта Ратборна, тоже была куча денег, и он являлся наследником графа Харгейта, который был еще богаче.

Лайл знал, что Оливия была излюбленной темой для сплетен: вызывающее платье, которое она надела на коронацию в прошлом месяце, ее гонки на экипажах с леди Давенпорт, дуэль, на которую она вызвала лорда Бентвистла за то, что он ударил хлыстом мальчика-посыльного, и так далее.

Она выезжала в свет уже четыре года, была по-прежнему не замужем, и весь Лондон все так же судачил о ней.

Лайла это нисколько не удивляло.

Ее мать, Вирсавия, происходила из порочной ветви семейства Делюси: известные мошенники, самозванцы и двоеженцы. До того как Вирсавия Уингейт вышла замуж за лорда Ратборна, по некоторым признакам уже было понятно, что Оливия пойдет по стопам своих предков. Позже аристократическое воспитание замаскировало эти признаки, но характер Оливии, очевидно, нисколько не изменился.

Лайл вспомнил несколько строк из письма, которое она однажды написала ему в Египет.

«Я с нетерпением жду того дня, когда стану жить самостоятельно. Мне наверняка понравится беспорядочный образ жизни».

Судя по слухам, она в этом преуспела.

Лайл уже был готов начать активные поиски Оливии, когда заметил мужчин, которые, прихорашиваясь, всеми правдами и неправдами пытались пробиться в угол комнаты, где стояла группа джентльменов.

Он пошел в этом направлении.

Толпа была настолько плотной, что поначалу он мог видеть лишь нелепую, сделанную по последней моде прическу, которая возвышалась над головами мужчин. Две райские птицы как будто застряли коготками в капкане из… рыжих волос. Огненно-рыжих.

Такие волосы были только у одной-единственной на свете девушки.

Что ж, неудивительно обнаружить Оливию в центре мужской толпы. У нее есть титул и огромное приданое. Этого будет вполне достаточно, чтобы компенсировать…

Толпа расступилась, открыв ему полный обзор. Оливия повернулась в его сторону, и Лайл резко остановился.

Он совсем забыл.

Эти огромные синие глаза.

Какое-то время он стоял, полностью утонув в их синеве, такой же насыщенной, как вечернее небо Египта.

Потом Лайл окинул взглядом все остальное, от нелепых птиц, зависших над тугими завитками рыжих волос, до остроносых туфель, выглядывавших из-под кружев и оборок подола ее бледно-зеленого платья.

Затем его взгляд снова метнулся вверх, и Лайл едва не потерял способность соображать.

Между прической и туфельками оказались изящный изгиб шеи, ровные плечи и грудь сливочного цвета, более чем щедро выставленная на обозрение… а ниже – тонкая талия, грациозно переходящая в женственные бедра…

Нет, здесь, должно быть, какая-то ошибка. У Оливии было множество достоинств. Но чтобы она стала такой красавицей, этого он не ожидал. Эффектная – да: завораживающие синие глаза и яркие волосы. Этого у нее не отнимешь. И да, под этой ужасной прической – ее лицо… но нет, не ее.

Лайл пристально смотрел на нее, переводя взгляд сверху вниз и снизу вверх. Внезапно жара в помещении стала невыносимой, как-то странно заколотилось сердце, и мозг окутал густой туман воспоминаний, где он пытался найти объяснение тому, что видели сейчас его глаза.

Он смутно осознавал, что должен что-то сказать, но понятия не имел, что именно. Виной тому было слабо развитое воображение. Лайл привык к иному миру, иному климату, иному типу мужчин и женщин. Хотя он научился приспосабливаться к новому миру, этот процесс давался ему с трудом. Он так и не научился говорить не то, что думал, и сейчас он не знал, каких слов от него ждут.

В этот момент все усилия тех, кто когда-то старался дать ему хорошее воспитание, пошли насмарку. Он любовался прекрасным зрелищем, которое отмело все правила, бессмысленные фразы, то, как подобает смотреть и двигаться, разметало их в клочья и унесло прочь.

– Лорд Лайл, – произнесла Оливия, грациозно наклонив голову, что вызвало колыхание птичьих перьев. – А мы тут заключали пари, появитесь ли вы на балу у прабабушки.

При звуке ее голоса, такого знакомого, к нему вернулась способность соображать.

Это же Оливия, подсказывал ему здравый смысл. Вот же доказательства: ее голос, глаза, волосы, лицо. Да, черты лица обрели мягкость, щеки стали круглее, губы – полнее…

Перегрин чувствовал, что вокруг начались разговоры: одни спрашивали, кто он такой, другие отвечали. Но все это, казалось, происходит в другом мире и не имеет значения. Он не видел, не слышал и не думал ни о чем, кроме Оливии.

Вдруг в ее глазах он уловил веселые искорки смеха и заметил усмешку на губах.

Это привело Лайла в сознание, и он опустился на грешную землю.

– Я бы ни за что на свете не пропустил этот бал, – сказал он.

– Рада тебя видеть, – ответила Оливия, – и не только потому, что я выиграла пари.

Она окинула его медленным оценивающим взглядом, который скользнул по его коже как прикосновение кончиков пальцев, и Лайл почувствовал жар в паху.

Господи, Оливия стала намного опаснее, чем прежде.

Интересно, ради кого она бросила такой взгляд? Просто испытывает свою власть или пытается спровоцировать всех своих обожателей одновременно, притворяясь, что он – единственный мужчина в комнате?

Так или иначе, результат был превосходный.

Но только все равно хорошенького понемножку.

Оливия уже не маленькая девочка, если она вообще была когда-либо маленькой девочкой, да и он не мальчишка. Лайл знал, как играть в эти игры. Его взгляд скользнул к груди Оливии.

– А ты выросла, – сказал он.

– Я знала, ты станешь смеяться над моей прической, – ответила Оливия.

Она понимала, что дело тут совсем не в ее прическе. Что-что, но наивной Оливия никогда не была.

А Лайл понял намек и стал послушно разглядывать прическу. Это сооружение возвышалось над головами многих мужчин, но Лайл был достаточно высок, чтобы заглянуть птицам в глаза. Он видел, что другие женщины носили на голове такие же экстравагантные укладки. В последние десятилетия мужская мода стала значительно сдержаннее, а женская приобрела совершенно немыслимые формы.

– Тебе на голову сели несколько птиц, – сказал Лайл. – И умерли там.

– Должно быть, они решили, что попали в рай, – произнес мужской голос поблизости.

– Похожи на окоченевшие трупы, – сказал Лайл.

Оливия послала ему мимолетную улыбку, и он почувствовал, как в груди шевельнулось какое-то удивительное чувство. Кое-что, вовсе не удивительное, но слишком знакомое, произошло с его телом ниже пояса.

Усилием воли он постарался отбросить свои ощущения и не думать о них.

Она ничего не может с этим поделать, сказал он себе. Оливия родилась такой и до мозга костей была Делюси. Он не должен принимать это на свой счет. Она – его друг и союзница, почти сестра. Он заставил себя вспомнить Оливию в тот день, когда впервые ее встретил: тощая двенадцатилетняя девчушка, пытавшаяся разбить ему голову его альбомом для зарисовок. Досадная, опасно обаятельная девчонка.

– Я одевалась для тебя, – сказала Оливия. – В честь твоих доблестных поисков в Египте. Я заказала шелк для платья, чтобы сочетался с зеленым цветом Нила на твоих акварелях. Нам пришлось использовать райских птиц, потому что не смогли раздобыть ибисов.

Понизив голос до заговорщического шепота, она наклонилась к нему, предлагая еще более близкий и полный вид бело-розовой плоти, которая идеально уместилась бы в мужских ладонях. В этой опасной близости Лайл заметил легкую испарину, которую на ее коже вызвала жара в бальном зале, и ощутил исходящий от нее запах влажной плоти и легких цветочных духов.

Хотя бы предупредила его, черт ее побери!..

«Думай о тощей двенадцатилетней девчонке», – посоветовал себе Лайл.

– Я хотела одеться, как одна из дам на копиях изображений со стен гробниц, которые ты присылал, – продолжила Оливия, – но мне запретили…

Ее аромат и слова о запрете размягчали мозг.

«Факты, – сказал себе Лайл. – Нужно придерживаться фактов…»

Куда подевались ее веснушки?

Возможно, мягкий свет свечей сделал их менее заметными. Или, может быть, она припудрила их? А может, сводит веснушки лимонным соком?

«Перестань думать о ее груди. Так начинают сходить с ума. Что она говорила? Что-то о росписях на гробницах».

Он представил в уме образы плоских фигур на каменных стенах.

– Дамы на стенах гробниц, строго говоря, не одеты, – сказал он. – При жизни они, кажется, туго заворачивались в кусок очень тонкой ткани.

Наряд не оставлял простора для фантазий, вот, вероятно, почему даже он, всегда предпочитая опираться на факты, без труда представил новое соблазнительное тело Оливии, задрапированное в тонкое полотно.

– Потом, когда они умирали, – продолжал Лайл, – их с головы до ног туго заворачивали в несколько слоев ткани. Ни один из этих нарядов не подходит для английского бала.

– Ты не меняешься, – сказала Оливия, отступив назад. – Все всегда воспринимаешь буквально.

– Только Лайл может упустить такую блестящую возможность, – послышался мужской голос. – Вместо того чтобы сделать даме комплимент, как должен поступить любой мужчина, у которого есть глаза, и попытаться завоевать ее благосклонность, он завел скучную лекцию об обычаях язычников.

«Да, потому что это безопасно».

– Я ничуть не отвлекался, уверяю вас, мисс Карсингтон, – сказал Лайл. – В настоящий момент мое внимание целиком и полностью принадлежит вам.

Ему бы хотелось схватить за горло того злодея, который одарил Оливию этим телом и лицом, как будто она нуждалась в дополнительном оружии. Это, должно быть, сам дьявол. Наверное, за те пять лет, что Лайл ее не видел, они заключили сделку. Естественно, сатана, как и любой другой, заключил бы с Оливией самую невыгодную сделку.

В уголке сознания голос, который предупреждал его о змеях, скорпионах и наемных убийцах, прятавшихся в темноте, сказал ему: «Берегись!»

Но он уже знал это, потому что знал Оливию.

Она представляла собой опасность. Прекрасная или эффектная, с грудью или без, она излучала роковое очарование. Она легко пленяла мужчин, вполне здравомыслящих во всех других отношениях, причем многие из них уже видели, как она разрушила покой других таких же, как они, мужчин.

Лайл это знал. Ее письма, помимо всего прочего, были полны многочисленных «романтических разочарований». Войдя в бальный зал, он услышал и другие истории. Он знал, какая она.

Он просто на время оказался немного не в себе, поскольку сам мужчина. Когда тебя поощряет красивая женщина, то это чисто физическая реакция, совершенно естественная. У него всегда бывает такая реакция. Этот случай вызывал беспокойство только потому, что он отреагировал на Оливию.

Которая была его подругой и союзницей, почти сестрой.

Он всегда думал о ней только так.

«И впредь я буду думать о ней только так», – сказал себе Лайл.

Он испытал небольшой шок, вот и все. В своей жизни он подвергался шоку почти ежедневно и справлялся с ним.

– Завладев моим вниманием, – проговорил он, – может быть, леди будет столь добра, что подарит мне следующий танец?

– Этот танец – мой, – сказал один из мужчин, зависнув над ее плечом. – Мисс Карсингтон обещала.

– Вы сможете получить другой, лорд Белдер! – отрезала Оливия, щелчком захлопнув веер. – Я не видела лорда Лайла целую вечность, и он скоро вновь уедет. Он самый неуловимый мужчина на свете. Если я не потанцую с ним сейчас, кто знает, когда я опять смогу это сделать? Он может утонуть в кораблекрушении. Его может съесть крокодил, укусить змея или скорпион. Он может стать жертвой чумы. Как вам известно, он счастлив только тогда, когда рискует жизнью, чтобы улучшить наши познания о древних цивилизациях. А с вами я могу потанцевать в любое время.

Белдер метнул убийственный взгляд на Лайла, но улыбнулся Оливии и согласился.

Пока Лайл уводил Оливию, до него наконец дошло, почему мужчины продолжали стреляться из-за нее.

Они все желали ее и ничего не могли с этим поделать. Она знала об этом, и ей это было безразлично.

## Глава 2

Рука в перчатке, которую взяла Оливия, была сильнее и тверже той, что она помнила. Когда эта рука сжала ее ладонь, она почувствовала, как по всему телу разливается тепло. Ее это сильно поразило, хотя за сегодняшний вечер это было отнюдь не первым ее потрясением.

Брала ли она Лайла за руку раньше? Оливия не могла вспомнить. Она просто интуитивно пошла с ним, хотя это был уже не тот юноша, которого она когда-то знала.

Прежде всего он стал намного крупнее, и не только физически, хотя и эта перемена в нем производила достаточно внушительное впечатление.

Когда Перегрин несколько минут назад приблизился к ней, то заслонил собой всю комнату. Он всегда был намного выше Оливии, но сейчас перед ней стоял уже не тот долговязый юноша. Лайл превратился в мужчину, от которого исходила ошеломляющая по своему напору мужская сила.

Оливия была не единственной в этом зале, кому он вскружил голову. В мужской толпе, собравшейся вокруг нее, было и несколько ее подруг. И Оливия видела, как они смотрели на Лайла, когда тот подошел к ней. Сейчас, пока они прокладывали себе дорогу к танцевальной площадке, она замечала, как поворачиваются головы им вслед. И на этот раз не только мужские – и не все они смотрели на нее.

Она тоже пристально разглядывала его, хотя, казалось, хорошо его знала. Он привлекал внимание тем, что не был ни на кого похож.

Оливия незаметно изучала его, оценивала его, как сделал бы любой из рода Делюси.

От египетского солнца его кожа стала бронзовой, а волосы выгорели до бледно-золотистого цвета, но не только это в нем изменилось.

Черный сюртук плотно облегал его широкие плечи, а брюки подчеркивали длинные мускулистые ноги. Безупречно белая сорочка контрастировала с блестящими черными туфлями. На нем был точно такой же безукоризненный вечерний костюм, что и на других мужчинах, но Лайл почему-то производил впечатление не совсем одетого, возможно, потому, что ни одному другому джентльмену не удавалось так убедительно для других подчеркнуть свое крепкое сильное тело под элегантной одеждой.

Оливия видела, как другие женщины проявляют интерес к Лайлу, делая паузу в беседе, чтобы рассмотреть его или попытаться поймать его взгляд.

Они видели лишь внешнюю сторону. И эта внешняя сторона, признавала Оливия, была довольно волнующей.

Оливия знала, что он не такой, как все, и в других, менее очевидных деталях. Лайл не был образцом джентльмена, получившего традиционное светское воспитание. Всему, что он узнал бы в школе и университете, его научила Дафна Карсингтон. Руперт Карсингтон обучил его навыкам выживания, которые вряд ли были необходимы джентльмену, например, таким, как обращаться с ножом или как выбросить человека из окна.


Все это было хорошо известно Оливии. К чему она оказалась не готова, так это к перемене в его голосе. В его аристократическом выговоре появился дразнящий намек на иностранный акцент, а тембр вызывал в воображении шатры, тюрбаны и полуобнаженных женщин, возлежащих на восточных коврах.

Лайл даже держался не так, как раньше. Почти десять лет он жил в сложном и опасном мире, где научился передвигаться бесшумно и плавно, как кошки в джунглях.

Смуглая кожа и золотистые волосы наводили на мысль о тиграх, но его непохожесть заключалась не совсем в этом. Лайл двигался как… вода. Прокладывая путь сквозь толпу, он вызывал в ней рябь. При виде Лайла женщины мысленно падали без сознания, а мужчины начинали замышлять его убийство.

Оливия была уверена, что, как человек, научившийся держать под контролем окружающую обстановку, он чувствовал это, хотя его лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

Но она, которая знала его так давно, понимала, что он не настолько сдержан и безразличен, как кажется, что за этой рассудительностью и самообладанием скрывается пылкая и упрямая натура, которая, как подозревала Оливия, не изменилась. К тому же Лайл обладал характером, который, судя по линии его губ, недавно подвергся жестокому испытанию.

Оливия сжала руку Лайла. Он посмотрел на нее с высоты своего роста, при свете свечей его серые глаза отливали серебром.

– Сюда, – проговорила она.

Она повела его мимо толпы слуг, несущих подносы, отпустила его руку, чтобы взять два бокала шампанского с одного из подносов, и вышла из бального зала в коридор, а оттуда – в небольшой холл перед бальным залом. После краткого колебания Перегрин последовал за ней.

– Запри дверь, – приказала она.

– Оливия…

– О, пожалуйста, – проговорила она, – как будто мне есть что терять.

Лайл закрыл дверь.

– На самом деле есть, хотя я уверен, что твоя репутация давным-давно должна была пострадать.

– Деньгами и положением можно купить практически все, включая репутацию, – ответила Оливия. – Вот, возьми лучше бокал и позволь мне подобающим образом приветствовать тебя дома.

Перегрин взял предложенный бокал, их кончики пальцев в перчатках мимолетно соприкоснулись.

Оливия ощутила, как это короткое прикосновение обожгло ей пальцы сквозь перчатку, как вспыхнуло и заколотилось ее сердце.

Она отступила на полшага назад и чокнулась с ним бокалом.

– Добро пожаловать домой, дорогой друг, – сказала она. – Я никогда в жизни так не радовалась встрече с кем-либо, как сейчас с тобой.

Ей хотелось броситься к нему на шею и обнять его. Она бы так и сделала, наплевав на приличия, но ее остановил тот взгляд его серебристых глаз, с которым он встретил ее здесь на балу.

Лайл, конечно, ее друг, и только прабабушка знает ее лучше, чем он. Однако теперь он стал мужчиной и больше не был тем мальчиком, которого она знала раньше.

– Мне было ужасно скучно, – продолжила Оливия, – но твое выражение лица при виде моего бюста оказалось очень забавным. Мне едва удалось удержаться от смеха.

Лайл снова посмотрел туда, и там, куда был обращен его взгляд, зародился жар, распространяясь шире и глубже. Для Оливии это послужило предупредительным сигналом: с этим огнем лучше не играть.

Он критическим взглядом рассматривал ее грудь, точно так же, как мог бы рассматривать строки иероглифов.

– Когда я видел тебя в последний раз, у тебя таких не было, – сказал Лайл. – Это окончательно поставило меня в тупик. Откуда ты их взяла?

– Откуда я их взяла? – Господи, как это похоже на него: отгадывать загадку появления ее груди, как будто это были какие-то древние горшки! – Они просто выросли. Все растет. Просто медленно. Разве не забавно? Я и во всех других отношениях была развитой не по годам. – Оливия сделала глоток шампанского. – Но не обращай внимания, Лайл, на мою грудь.

– Тебе легко сказать. Ты не мужчина. И я к ней еще не привык.

А она не привыкла к тому, что с ней происходит, когда он так смотрит на нее.

– Тогда смотри, если нужно! – рассмеялась Оливия. – Прабабушка говорила мне, что очень скоро придет время, когда мужчинам будет неинтересно заглядывать туда, и что я должна получать удовольствие от этого, пока возможно.

– Она совсем не изменилась.

– Она ослабела и утомляется быстрее, чем раньше, хотя все еще двигается. Не знаю, что я стану делать, когда ее не станет.

Прабабушка была ее наперсницей, единственной, кто знал все секреты Оливии. Она просто не могла рассказывать обо всем матери или приемному отцу. Они сделали для нее все, что было в их силах. Правда только расстроит их. И Оливии приходилось ограждать их от этого.

– Не знаю, что бы я делал без нее сегодня, – проговорил Лайл. – Она взяла в плен моих родителей и позволила мне сбежать от них. – Он провел рукой по волосам, приводя их в такой дикий беспорядок, от которого женщины станут терять голову. – Мне не следовало позволять им доставать меня, но я, кажется, так и не смог овладеть искусством не обращать на них внимания.

– Что же случилось на сей раз? – спросила Оливия.

– Обычное безумие, – пожал плечами Лайл, – не хочу утомлять тебя подробностями.

Оливия знала, что родители Лайла – это его крест, который он обязан нести. Они жили так, словно весь мир вращался вокруг них. Все остальные, включая их собственных детей, были всего лишь исполнителями второстепенных ролей в великой драме их жизни.

Прабабушка была единственной, кто мог поставить их на место, поскольку она говорила и делала только то, что ей нравилось. Все остальные либо пребывали в растерянности, либо оказывались слишком вежливыми или слишком добрыми, либо просто считали, что игра не стоит свеч. Даже приемному отцу Оливии с трудом удавалось усмирять их, и это было таким испытанием для его характера, что он делал это только в исключительных случаях.

– Ты должен мне все рассказать, – настаивала Оливия. – Я обожаю безумие лорда и леди Атертон. В сравнении с ними я чувствую себя абсолютно здравомыслящей, логичной и обывательски скучной.

Лайл едва заметно улыбнулся, приподняв правый уголок рта.

У Оливии подпрыгнуло сердце.

Она отошла от него и с беззаботным видом опустилась в мягкое кресло у камина.

– Подходи, согрейся, – обронила она, махнув рукой в сторону кресла напротив. – В бальном зале было жарко, как в аду, но не для тебя, я знаю. Вдали от толкотни разгоряченных тел ты должен чувствовать себя как в ледяном доме. Расскажи, что твоим родителям нужно от тебя на этот раз.

Лайл подошел к камину, однако садиться не стал. Он долго смотрел на огонь, потом мельком взглянул на нее и опять вернулся к завораживающим языкам пламени.

– Речь идет о развалинах замка в десяти милях от Эдинбурга, которым мы владеем, – произнес он.


– Все это очень странно, – произнесла Оливия, когда Лайл вкратце пересказал ей сцену с родителями. Он знал, что все театральные подробности она сможет восстановить сама. За последние девять лет Оливия провела с его отцом и матерью больше времени, чем он сам.

– Хорошо, если бы они понимали, что это странно, – проговорил Лайл. – Но для них это нисколько не странно.

– Я имею в виду призраков, – пояснила Оливия. – Странно, что рабочие сторонятся замка из-за привидений. Только подумай, сколько их живет в лондонском Тауэре. Там есть палач, гоняющийся за графиней Солсбери вокруг плахи.

– Анна Болейн, несущая свою голову.

– Юные принцы, – добавила Оливия. – Это лишь немногие, и это только одно здание. У нас призраки повсюду, и никто, кажется, не обращает на это внимания. Как-то странно, что шотландские работники могли испугаться. Я думала, им должно нравиться, что их преследуют привидения.

– Своим родителям я сказал то же самое, но они отказываются понимать язык логики, – усмехнулся Лайл. – На самом деле это не имеет никакого отношения ни к замкам, ни к привидениям. Все это ради того, чтобы оставить меня дома.

– Да ты здесь с ума сойдешь, – сказала Оливия.

Она всегда понимала его, с того самого дня, когда они встретились и он рассказал ей о своем намерении поехать в Египет. Она назвала это благородным приключением.

– Я бы не возражал, – продолжил Лайл, – если бы действительно был им здесь нужен. Я нужен своим братьям, им нужен кто-нибудь, но я в полной растерянности и не знаю, что делать. Сомневаюсь, что родители будут скучать по ним, если я увезу их в Египет. Но они слишком маленькие. Детям, родившимся в холодном климате, там плохо.

Оливия слегка откинула голову назад, чтобы посмотреть на него. Когда Лайл встретил взгляд этих огромных синих глаз, он почувствовал, как что-то неведомое всколыхнулось у него в груди, нечто сложное, что затронуло не только животные инстинкты и плоть. И это что-то завибрировало толчками, вызывая легкую боль, словно от ударов.

Лайл отвел глаза, снова посмотрел на огонь.

– Что будешь делать? – спросила Оливия.

– Еще не решил, – отозвался он. – Так называемая критическая ситуация сложилась за минуту до того, как мы должны были выехать сюда сегодня вечером. У меня не было времени, чтобы подумать, как поступить. Наверное, эта идея с замком не лишена смысла. Я должен думать о своих братьях. Мне придется провести с ними как можно больше времени и потом принимать решение.

– Ты прав, – сказала Оливия. – Замок не стоит твоих переживаний. Пустая трата времени. Если ты…

Она замолчала, поскольку дверь открылась и вошла леди Ратборн. С темными волосами и глазами, хоть и не такими синими, как у дочери, она сама была настоящей красавицей.

Лайл мог с невозмутимостью рассматривать ее, хотя и с любовью, но без чувства смущения.

– Ради всего святого, Оливия, Белдер повсюду разыскивает тебя, – произнесла леди Ратборн. – Ты должна была танцевать. Лайл, тебе следовало бы знать, что не стоит позволять Оливии заманивать тебя на встречу наедине.

– Мама, мы не виделись пять лет!

– Лайл может навестить тебя завтра, если только захочет прокладывать себе путь сквозь толпу алчущих встречи джентльменов, – ответила ее сиятельство. – А сейчас другие юные леди настойчиво требуют возможности потанцевать с ним. Он не твоя собственность, и твое затянувшееся отсутствие заставляет Белдера нервничать. Пойдем, Лайл, я уверена, тебе не хочется завершать этот бал дракой с одним из ревнивых обожателей Оливии. Глупцы! Даже говорить смешно!

# Сноски

1

Национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов (сердца, печени и легких), порубленных с луком, толокном, салом, приправами и солью и сваренных в бараньем желудке.

2

Фирман – приказание, письменный приказ султана (перс.).

3

Прощай (фр.).

4

Король (лат.).

5

Монета, выпускавшаяся во время правления Карла I, короля Англии, Шотландии и Ирландии с марта 1625 года.