# Вижу тебя, Лили

Анна Флин

После серии странных звонков и слежки Лили понимает: кто-то превратил её жизнь в охоту. Незнакомец знает её маршруты, привычки и слабые места. Когда опасность касается её близких, Лили вынуждена бороться за право на обычную жизнь. Но чем глубже она пытается понять, кто стоит в тени, тем яснее становится: настоящий преследователь давно вошёл в её доверие. И его игра только начинается.

© Флин А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Пролог

Иногда думаю: если бы рассказала всё раньше, если бы не боялась собственных догадок – может быть, кое-что получилось бы предотвратить. Но кто мог подумать, что в таком тихом, провинциальном городке, как Эшфилд, где люди знают друг друга по именам, где пекари улыбаются детям, а соседи оставляют яблоки на крыльце, может развернуться настоящая трагедия? Настоящая охота…

Когда ты сирота, потерявшая всё, жизнь обычно щадит. Даёт передышку. Но моя решила иначе. Оказалось, что падать можно бесконечно глубоко и что всегда найдётся кто-то, кому кажется, что ты потеряла недостаточно много.

День, когда сгорел магазин, был не просто трагедией – он стал моментом, когда моя жизнь раскололась на до и после. Так говорят о катастрофах, о случайностях, о судьбе… но когда я вспоминаю ту ночь, понимаю: ничего случайного в ней не было. Всё происходило по заранее написанному сценарию, и автором была вовсе не я.

Моя память о бабушке, моя точка опоры в городе, который порой был слишком громким и слишком тихим одновременно. Там, среди высоких полок, я росла, менялась, училась доверять людям и словам. Там впервые поняла, что книги – это не просто бумага, а пространство, где можно спрятать душу.

Теперь всё это – пепел.

Говорят, книги горят красиво, будто в них живут особые огни, которые освобождаются, когда страницы превращаются в пламя. Но те, кто это говорит, никогда не стояли так близко к пожару. Никогда не слышали, как трескаются истории. Никогда не видели, как погибает память. При температуре выше двухсот градусов текст становится топливом – и всё, что ты любил, становится дымом.

Каждая история начинается с огня?

И моя – тоже.

И всё же сейчас, спустя годы, я наконец могу рассказать свою историю. Как всё началось. И как закончилось. Потому что страх перестал держать меня за горло.

Если ты читаешь это, значит, пришло время выйти из тени на свет.

## Глава 1

Лето в Эшфилде тянется медленно – тягучее, золотистое, как мёд на деревянной ложке. Солнце лениво скользит по крышам, задерживаясь на каждой, будто не спешит уходить. Воздух пахнет тёплой травой, пряной пылью старых чердаков и чем-то ещё… родным. Городок живёт так размеренно, что кажется: время здесь не идёт – оно дремлет.

На окраине стоит наш маленький дом, старый, но упрямо уютный. Стены хранят память десятилетий: шёпот прошлых разговоров, забытые мелодии, запах чернил и жасмина, который бабушка любит сушить на окне. Полки завалены книгами – новыми, старыми, потрёпанными, – и порой кажется, что они с тихим одобрением следят за каждым твоим шагом.

Бабушка владеет книжным магазином в центре города. Витрина у нас деревянная, местами облупленная, но честная, как всё в Эшфилде. За стеклом выстроены в небольшие башни пожелтевшие книги, открытки с цитатами и ваза с садовыми цветами – бабушка меняет букет почти каждый день. Магазин пахнет бумагой и свежими стеблями – запах, по которому дом можно узнать даже с закрытыми глазами.

В будни я помогаю бабушке: разбираю коробки с новыми поступлениями, сортирую редкие издания, протираю полки. Иногда вкладываю между страницами маленькие записки постоянным клиентам – короткие пожелания, строчки стихов, благодарности. Люди улыбаются, когда находят их, и это делает день светлее.

Эшфилд невелик. Всего одна главная улица, где расположены старый кинотеатр, парикмахерская, булочная миссис Хоуп и закусочная Sally’s Diner – вишнёвый пирог из их меню может исцелить любую беду. У моста подростки вечерами делятся историями, у фонтана бабушки спорят о погоде, а мистер Кларк неизменно занимает своё место у входа в наш магазин: газета в руках, хмурый вид и комментарии к любым мировым событиям.

По субботам на рынок приезжает фермер мистер Рид. Он всегда утверждает, что его мёд самый лучший в округе – и так говорит уже тридцать лет. Люди на ярмарке смеются, пробуют мёд, покупают круассаны у миссис Хоуп, слушают уличную музыку. По вечерам в кафе на углу включают старые пластинки, и весь Эшфилд будто превращается в маленькую сцену из фильма.

Жизнь здесь проста, тепла и словно соткана из привычек. Люди знают своих соседей по именам, помнят дни рождения половины улицы и могут определить настроение по шагам.

Иногда приходит мысль, что мир за пределами Эшфилда живёт быстрее и ярче: шум машин, неоновые вывески, люди, которые бегут, не поднимая взгляда. Но, стоит ветру взъерошить верхушки деревьев над нашим домом, как всё становится на свои места. Здесь можно дышать. Можно слушать. Можно просто быть.

Так проходит мое лето – тихое, прозрачное, как шелест страниц. И почему-то кажется, что так будет всегда. Что ничего не изменится.

Хотя воздух уже несёт что-то новое – едва уловимое, как смена погоды. Но пока об этом легко не думать.

Прощание со школой

Утро подкрадывается мягко: свет просачивается сквозь занавески, золотит потолок, щекочет веки. Будильник молчит – редкая роскошь. В школе сегодня всё равно никто не будет делать вид, что учится.

Последний учебный день.

Одеяло тёплое, подушка пахнет лавандой и ванильным мылом. Несколько секунд удаётся притвориться, что лето уже началось и ничего не нужно решать. Но из кухни тянет тостами и мёдом, и сопротивляться этому запаху бесполезно.

Приходится вставать. Холодный пол бодрит лучше кофе. В зеркале – знакомое отражение: бледная кожа после зимы, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, цепочка на шее.

На кухне бабушка разливает чай. Серебристые волосы собраны в аккуратный узел, белый фартук с васильками уже чуть в пятнышках. Она всегда встаёт раньше, чем солнце успевает добраться до подоконника.

– Доброе утро, Лили. – В её голосе слышна та самая тёплая хрипотца, от которой становится спокойнее. – Последний день. Представляешь?

Тосты, овсянка с мёдом, чай. В руках тёплая кружка, в груди – странная смесь лёгкости и тяжести. Школа надоела, но мысль о том, что всё это реально заканчивается, цепляется где-то под рёбрами.

– Какие планы? – Бабушка садится напротив со своей чашкой кофе.

– Дожить до конца дня, – выдыхается с улыбкой. – После уроков – Sally’s Diner, ванильный коктейль, а потом с Софи на озеро.

Бабушка кивает так, словно всё это уже видела когда-то – только в другой жизни, с другими лицами.

После завтрака в рюкзак отправляются блокнот, наушники и две книги – ничего лишнего. Учебники доживают свои последние часы в школьном шкафчике. На улице тепло, воздух пахнет цветами и чем-то новым, ещё не узнаваемым.

У ворот уже ждёт Софи, подкидывая яблоко, как мяч.

– Ну что, Холлоуэй, готова к свободе? – Её улыбка широкая, словно всё лето впереди.

Ответ получается больше похож на вздох, чем на фразу:

– Лето только начинается.

Дорога до школы знакома до трещинки на асфальте. Кто-то поливает газон, где-то лает собака, вдалеке гудит школьный автобус. У одного дома пожилая женщина в халате поливает розы из маленькой лейки, и вода блестит на солнце, как россыпь стекляшек.

– Ты дочитала «Гордость и предубеждение»? – Софи встряхивает светлыми волосами, словно сама только что вышла со съёмок романтического фильма.

– Дочитала. – Чуть сильнее перехватываю рюкзак. – Дарси всё-таки лучший пример того, как человек умеет меняться. Жаль, такие мужчины живут только на страницах книг.

– Не сгущай краски, – Софи смеётся. – Может, просто мы ещё не встретили своих Дарси. Или родились не в том столетии.

– В том столетии нас бы запихнули в корсеты и выдали замуж за первого встречного. Хотя… были бы письма и балы, – губы сами растягиваются в улыбке. – И, возможно, больше времени, чтобы замечать простое.

– Сейчас у нас тоже есть кое-что – книги, – Софи подмигивает. – Остальные девчонки охотятся за платьями, а мы – за мистером Дарси.

– И при этом я даже не знаю, кто сейчас топ в чартах, – честно признаюсь вслух.

– А мне и не интересно, – фыркает она. – Скажи лучше, Дарси или Бингли?

– Дарси. Бингли милый, но слишком уступчивый. В наш век его бы быстро «переписали».

– Зато он точно смог бы переписываться в соцсетях! – Софи смеётся, и этот смех немного разряжает что-то тугое внутри.

Школа уже гудит впереди: разговоры, смех, хлопки дверей. Кто-то фотографируется у входа, кто-то забрасывает рюкзак в багажник пикапа, кто-то машет родителям из окна. Всё выглядит так же, как вчера, но внутри отчётливо чувствуется: сегодня – последняя серия сезона.

– Вот идут наши святоши, – слышится знакомый голос, едва мы подходим ближе.

Рози Миллер, капитан группы поддержки, облокотилась о розовый шкафчик, как о трон. Вокруг – её свита.

Отвечать не хочется. Взгляд автоматически находит Софи, та только еле заметно пожимает плечами. В груди привычно сжимается – не от обиды, а от усталости. Одни и те же слова годами стирают кожу не хуже наждачки.

«Слишком правильные, слишком наивные». В мире, где сарказм – новая валюта, ирония – броня, а цинизм – язык общения, такие, как мы, смотрятся странно. Софи вежливо здоровается с половиной школы и верит, что в людях больше хорошего. Для меня книги важнее вечеринок, а чужие границы – важнее лайков.

Мы не вписываемся.

– Может, они просто завидуют, что у нас есть что-то настоящее, – шепчет Софи, когда толпа рассасывается. – А у них – только то, что исчезнет после выпускного.

Улыбка получается чуть крепче, чем ощущается.

Коридор встречает привычным шумом: музыка из школьного радио, разговоры о выпускном, споры о баскетболе. Комбинация замка под пальцами, металлический щелчок – и дверца шкафчика открывается. Свитер, ручки, стикеры с заметками о книгах и фотография с Софи у озера, где у обеих растаяло мороженое и смех до слёз.

Последний раз всё это видится глазами ученицы.

– Как думаешь, что будет после школы? – спрашиваю вслух, пока Софи поправляет волосы, глядя в маленькое зеркало на дверце.

– Хочется верить, что не только счета и ответственность, – она усмехается, но взгляд чуть серьёзнее, чем обычно. – Хочется верить, что там есть место для таких, как мы. Для тех, кто не умеет жить «как принято».

Звонок режет воздух. Шкафчики захлопываются почти синхронно, и мы растворяемся в шуме последнего учебного дня. Уроки тянутся легче обычного: никто не слушает, учителя больше улыбаются, а время будто скользит по поверхности, не задерживаясь. К обеду классы постепенно пустеют.

Стоит выйти в коридор перед большой переменой, как воздух ощутимо меняется. Софи хватает меня под локоть, мы вливаемся в поток и вместе с остальными выходим к дверям, ведущим во двор. Свет обрушивается сразу – яркий, летний, почти ослепляющий после полутёмных кабинетов.

Школьный двор живёт своей обычной жизнью: кто-то кидает мяч, кто-то валяется на траве с телефоном, кто-то бегает за другом, размахивая чьим-то дневником. Картинка почти идеальная, если смотреть издалека.

Стоит перевести взгляд к забору – и привычность даёт трещину.

У дальнего выхода, там, где редко кто ходит, у сетки, стоит фигура. Не из наших. Слишком высокий, слишком чужой для выпускников. На нём тёмная куртка с поднятым воротником, а лицо наполовину закрыто козырьком кепки.

Взгляд – прямо сюда.

На секунду кажется, что воздух вокруг сгущается.

Пальцы Софи всё ещё держат руку, но хватка ослабевает.

– Смотри… – сам по себе вырывается шёпот. Подбородок едва заметно кивает в сторону забора.

Софи щурится, следуя взглядом в этом направлении.

Фигура у забора делает еле заметное движение – словно понимает, что за ним наблюдают. Через секунду человек отворачивается и медленно уходит вдоль улицы, исчезая за углом школы.

– Какой-то парень, – пожимает плечами Софи. – Может, брат кого-то из младших. Ты только посмотри, сколько народу сегодня шляется вокруг школы.

Улыбка получается неуверенной. Внутри всё равно остаётся ощущение, что этот взгляд был слишком пристальным, слишком фиксированным. Не случайный прохожий, не родитель, который ждёт ребёнка.

Слишком… целенаправленно.

Шум двора возвращается во всю силу: кто-то визжит, кто-то смеётся, колёсики скейтборда царапают асфальт. Момент тянется, а затем словно сам стирается, как неправильная строка в тетради.

– Тебе просто тревожно, – продолжает Софи уже привычным тоном. – Последний день, перемены, вот и мерещится всякое.

– Хочешь сказать, скоро начну слышать голоса в голове? – пытаюсь отшутиться. Голос выходит чуть более сухим, чем задумано.

– Если эти голоса будут рекомендовать хорошие книги, я первая запишусь, – хмыкает Софи. – Ладно, пошли, иначе опоздаем на следующий урок и точно получим от Хенли лекцию о дисциплине.

Столик под деревом остаётся позади, солнце пятнами играет на траве, будто ничего странного не происходило. Но по дороге к школе тепло в груди уступает место лёгкому холодному комку где-то под рёбрами.

Будто за спиной, на пару шагов позади, идёт чей-то взгляд.

До конца дня ощущение не уходит.

На переменах коридоры гремят смехом, хлопают дверцы шкафчиков, баскетбольный мяч стучит о пол спортзала. Всё как всегда. И всё равно каждый раз, когда взгляд случайно цепляется за окно, появляется неприятное ожидание – что за стеклом снова стоять будет чья-то тёмная фигура.

За окном кабинета истории замечается припаркованная у обочины серая машина, которой раньше не было. Старый седан, немного поцарапанный, с затонированными задними стёклами. Двигатель выключен, водительское место пустое.

На следующей перемене машина всё ещё там.

Софи машет рукой перед моим лицом:

– Эй, на какой планете сейчас живёшь?

– Просто думаю, – выдыхаю еле слышно.

– Перестань. Сегодня праздник. Последний день. Мы должны думать о платьях, пироге и озере. А не о… – она замолкает, заметив, куда направлен взгляд. – Ого. Ну, кто-то явно долго не может расстаться со школой. Родители-страховщики, небось.

– Тебе не кажется, что эта машина уже час как стоит на одном и том же месте?

– Лили, это Америка. Здесь половина машин стоят на одном и том же месте, пока хозяева не вспомнят, где они припарковались, – фыркает она. – Серьёзно, у тебя слишком развито воображение. Перечитала триллеров?

Хотелось бы списать всё именно на это. На книги. На привычку домысливать.

Седан в итоге исчезает так же тихо, как появился. Ни хлопка дверцы, ни звука мотора не удаётся уловить. Просто в какой-то момент за окном остаётся только пустая обочина и старый клен у тротуара.

После последнего звонка школа бурлит, словно улей. Тетради летят в воздух, будто кто-то решил попрощаться с учёбой максимально демонстративно. На ступеньках школьного крыльца выстраиваются целые группы – кто-то делает снимки на память, кто-то обнимается, кто-то кричит что-то радостное, пытаясь перекричать гул машин. На парковке уже включили громкую музыку, и вибрации разносятся по асфальту, смешиваясь с запахом пыли и летнего зноя.

Софи рядом – светлая, быстрая, как солнечный зайчик. Её руки разлетаются в стороны, когда она рассказывает о будущей соседке по общежитию, о комнате, которую им выделили, о планах на осень. В её голосе – чистое, беззаботное счастье, а мелькающие гримасы делают любую историю живее.

– Представляешь, у меня будет соседка, которая пишет стихи ночами и собирает старые билеты! – Азарт в её голосе такой, будто перед ней открывается целый мир.

Она поступила в колледж в Чикаго – большой город, новые люди, шумные улицы, общежитие, лекции, планы. У Софи впереди другая жизнь, и она говорит об этом так легко, будто всё это давно было решено судьбой, а сейчас просто наступило её время.

Её радость заразительна. Но под ней возникает что-то острое – едва уловимое, будто тонкая заноза под ногтем.

Она уедет. А Эшфилд останется прежним.

Книжный магазин, дом на окраине, бабушка, которой становится всё тяжелее вести дела одной… Всё это держит крепче любого якоря. Порой даже мысль о том, чтобы уехать учиться, кажется предательством. Семья всегда была маленькой: мама и отец погибли, когда мне было всего пять. И бабушка, едва успев справиться с собственным горем, забрала меня к себе, не выпуская из рук ни на минуту. С того времени она – единственный человек, который у меня есть.

Софи, словно чувствуя перемену в настроении, берёт меня под руку и мягко прижимает к себе.

– Ты тоже поступишь. Просто возьмёшь год передышки, поможешь бабушке, а потом отправишь документы. Ты не создана для жизни взаперти в маленьком городке. Тебе нужно больше пространства.

Хочется верить, но воздух вокруг будто становится более густым, тягучим.

На парковке кто-то снова выкрикивает что-то вроде победного возгласа. Кто-то хлопает дверьми машины. Всё вокруг звучит радостно, шумно, ярко – но внутри в этот момент что-то замирает.

Софи вытягивает телефон, делает ещё один снимок, настаивает, чтобы я улыбнулась. Мы смеёмся, дурачимся, надеемся удержать этот миг.

Только ощущение скорого расставания нависает над всем этим, как тень от облака, которое закрывает солнце всего на секунду, – но хватает и этого, чтобы день стал другим.

Внимание всё равно время от времени скользит по окружению: лица, окна, парковка, забор, деревья.

На стоянке, у дальнего ряда, снова виднеется та самая серая машина. На этот раз в салоне кто-то сидит.

Стёкла бликуют от солнца, но силуэт угадывается: плечи, наклон головы.

Чёткое ощущение, что незнакомец смотрит именно в ту сторону, где стоим мы с Софи.

Плечи сами собой чуть напрягаются, дыхание становится чаще.

– Лили? – Софи хватает меня за локоть. – Ты опять туда смотришь.

– Видела эту машину днём, – стараюсь говорить ровно. – Она стояла у окна кабинета истории.

– Ну и что? Может, у человека ребёнок учится у Хенли.

– Салон был пуст, – слова выходят чуть быстрее, чем хотелось бы. – Часа два точно.

Софи закатывает глаза, но мягко, без злобы.

– Может, человек работает сменами и просто спал. Это же не преступление – устать.

Сердце не соглашается. Но рот молчит.

У серого седана вдруг моргают фары, будто машина подмигивает. Двигатель запускается немного неровно, с лёгким металлическим звоном. Авто медленно выезжает с парковки, проезжает мимо школьной площадки, словно скользя взглядом фар по толпе – и исчезает за углом.

Софи облегчённо выдыхает:

– Видишь? Обычная машина. Обычный день. Обычный конец школы.

Обычный.

Слово почему-то звучит неправильно, как фальшивая нота в любимой песне.

Дорогу к дому мы знаем наизусть: поворот у закусочной, дальше – мимо магазина спорттоваров, ещё немного – и старый мост через ручей. Обычно этот путь кажется безопасным. Но сегодня каждая тень цепляется за край зрения.

Ветер шуршит в деревьях, солнечные пятна двигаются по асфальту, где-то лает собака. Если бы не лёгкий холодок между лопатками, всё действительно выглядело бы идеально.

Шаги наши ровные, рюкзаки подскакивают в такт.

Где-то позади раздаются ещё чьи-то шаги.

Не громкие, не тяжёлые – просто третий ритм к нашему дуэту.

Софи продолжает что-то рассказывать про общежитие, про странную соседку, которая уже прислала ей пять голосовых, про странный смайлик в конце каждого сообщения. Она смеётся, а в какой-то момент её голос становится как будто чуть приглушённым, отдалённым.

Шаги кого-то третьего не пропадают.

Прибавить ходу оказывается проще, чем обернуться.

– Ты меня вообще слушаешь? – Софи замирает и останавливается, разворачиваясь ко мне лицом.

Шаги позади тут же стихают.

Воздух стягивается вокруг, как тугой пояс.

– Просто устала, – выдыхаю, рассматривая её лицо, лишь бы не смотреть ей через плечо.

– Лили, это всего лишь день. Всего лишь школа. Не конец света.

– Идём, – вырывается чуть быстрее, чем положено. – Если задержимся, бабушка решит, что нас похитили неудачливые продавцы страховок.

Софи смеётся, кивком отвечает на шутку и вновь поворачивается вперёд.

Пока она делает шаг, всё-таки не выдерживаю и бросаю короткий взгляд через плечо. У поворота, шагах в двадцати, стоит человек. Тот же тёмный силуэт, что у забора. Те же опущенные плечи, тот же неподвижный, слишком спокойный угол наклона головы.

Стоит и смотрит. Не спешит догонять.

Софи поворачивает голову:

– Что там опять?

– Ничего, – губы сами складывают слово. – Показалось.

– Так и знала. – Она качает головой. – Лили Холлоуэй, ты официально объявляешься человеком, которому запрещено читать триллеры после полуночи. И вообще читать триллеры.

– Это дискриминация! – Автоматический ответ помогает спрятать дрожь в коленях.

– Это забота, – парирует она и тут же перескакивает на тему того, какие фрукты лучше взять к озеру.

Разговор снова наполняет пространство, но ощущение чужого взгляда не спешит уходить.

Эшфилд остаётся тем же: аккуратные домики, чистые дорожки, знакомые вывески. Только теперь где-то на краю привычной картины появляется новая деталь – тень, которая умеет ждать.

И кажется, что именно в этот день, в этот последний школьный июньский вечер, кто-то там, за пределами нашей обычной жизни, ставит галочку.

Как будто говорит:

«Нашёл».

## Глава 2

Светло-голубое платье висит на дверце шкафа, словно ждёт момента, чтобы вдохнуть жизнь и превратиться из ткани в историю. Провожу пальцами по гладкому шву – бабушка Элеанор перешивала его долго, осторожно, словно боялась повредить не вещь, а память.

В отражении – девушка, которая выглядит старше своих восемнадцати. Светлые волнистые волосы спадают на плечи, карие глаза блестят тревогой, будто что-то важное уже происходит, но она пока не понимает, что именно.

Красиво? Да.

Готова? Не уверена.

В дверь тихо стучат. Бабушка входит почти неслышно – как человек, который привык жить осторожно, чтобы никого не потревожить.

– Лили… – Она едва улыбается. – Ты чудесно выглядишь.

Её взгляд задерживается на платье, и в серых глазах появляется то самое выражение, от которого внутри сжимается что-то тёплое и болезненное одновременно.

– Похожа на маму, – говорит она спокойно, но голос подрагивает. – В день её выпускного она была… такой же светлой.

Слова бабушки всегда попадают точно в сердце. Иногда хочется знать своих родителей хотя бы по памяти, а не по рассказам.

– Расскажи про неё ещё, – прошу я. – Можешь… так, как ты помнишь.

Она садится на край кровати, поправляет выбившуюся прядь моих волос.

– Она была мечтательницей, – мягко говорит бабушка. – Читала книги быстрее, чем я успевала их приносить. Смеялась громко. Любила закаты. И всегда умела видеть в людях хорошее – даже там, где остальные видели пустоту.

На секунду бабушка замолкает.

– А твой отец… – Её взгляд теплеет. – Он смотрел на неё так, будто весь мир для него сузился до одной точки.

От этих слов хочется одновременно улыбнуться и провалиться сквозь землю. Слишком правильно. Слишком трогательно. И слишком далеко от того, что у меня есть.

– Я скучаю по ним, – говорю тихо. – Даже не помня.

Бабушка просто гладит меня по спине.

– Они бы были рядом. Если бы могли.

Этого достаточно. На несколько минут тишина становится почти сносной.

Вечер, который мы не забудем

Когда темнота ложится на улицы Эшфилда ровным бархатом, на крыльце появляется Софи. Её платье – нежно-розовое, волосы собраны аккуратно, как у девочки, которая старалась слишком сильно, но делает вид, будто всё получилось легко.

– Ну что? – улыбается она. – Пойдём на вечер, который мы обязаны запомнить.

Смех в её голосе хрупкий – как стекло. Читается волнение, страх, попытка выглядеть увереннее, чем есть.

– Запомнить – точно, – отвечаю я. – Как минимум это.

Софи берёт меня под руку – привычно, уверенно, будто именно она сегодня ведёт нас туда, где всё будет хорошо.

Ещё до входа в спортзал слышна музыка – громкая, ломкая. Запах сладкой газировки смешивается с духами, хлопками смеха, чужими разговорами. Всё слишком яркое, слишком громкое. Неловкое.

Мы успеваем сделать два шага внутрь, когда слышим:

– Ну надо же. Холлоуэй. И… её тень.

Рози Миллер – капитан черлидеров, школьная королева, которую все привыкли считать уверенной. Но чем старше я становлюсь, тем отчётливее вижу: её уверенность – витрина, за которой слишком много пустоты.

Она стала цепляться ко мне много лет назад, и теперь понимаю – не из силы, а из страха. Её раздражало моё спокойствие, то, что я не пыталась казаться кем-то, не стремилась играть в их бесконечные социальные игры.

Моё спокойствие бесило её. Моя искренность – тоже. Кажется, я просто напоминала ей о том, чего она сама в себе не видела и не хотела видеть. О том, что нельзя купить красивой улыбкой, популярностью или умением ходить по коридору так, чтобы все оборачивались.

Она годами доказывает, что стоит выше меня. Но каждый раз, когда смотрю ей в глаза, понимаю: сама она в это не верит.

Рози улыбается так, будто держит в руках нож, а все вокруг просто не видят лезвие.

– Решили выйти в свет? – Она наклоняет голову. – Смело. Очень смело.

Софи тихо выдыхает. Её пальцы сильнее сжимают мою руку.

– Пошли, – шепчет она. – Не сегодня.

Но «не сегодня» не работает.

Когда мы подходим к столу с напитками, что-то меняется в воздухе. Чутье подсказывает: не стой здесь.

И в следующую секунду всё происходит слишком быстро.

Эшли – правая рука Рози – делает вид, что оступается. Поднос с пластиковыми стаканами качается. Мой мозг успевает прошептать: «нет».

И ледяная сладкая жидкость обрушивается на нас с Софи.

Холод бьёт в кожу, в дыхание, в мысли. Платье темнеет пятнами, липнет к телу. Шок приходит первым. Унижение – вторым.

– Ой, девочки! – Эшли закрывает рот ладонью. – Простите! Вы такие… незаметные. Я вас не увидела.

Толпа отвечает хохотом.

– Новая мода, да? – бросает кто-то. – «Мокрая библиотека».

– На них бы знак повесить: «Хрупкие. Не ронять».

Смех усиливается.

Меня тошнит.

Софи дрожит. Не от холода – от ярости.

– Пойдём отсюда, – говорит она резко. – Сейчас же.

И мы идём. Прямо сквозь толпу. Прямо сквозь смех.

Я чувствую на себе десятки взглядов. Ненавидящих. Полных жалости. Любопытных. Все одинаково противные.

Но не останавливаюсь.

Ночной воздух встречает нас тишиной. Платья прилипают к коже, шаги звучат громче обычного. Эшфилд заснул, и только луна держит нас в своём холодном свете.

У озера всегда легче дышать. Сегодня – тяжело, но всё же легче.

Мы сидим на деревянном настиле, ноги свисают над водой.

Софи наконец говорит:

– Почему люди бывают такие… пустые?

– Чтобы не думать о себе, – отвечаю я. – Проще вылить лимонад, чем признать собственную пустоту.

Она усмехается, но горько.

– Твоё платье… – её голос дрожит. – Это платье мамы? Мне жаль, Лили.

Я смотрю на тёмные пятна на ткани. Холод снова прокатывается по груди, но уже изнутри.

– Это всего лишь ткань, – говорю. – Но то, как они… – слова застревают в горле. – Это больно.

Софи кладёт голову мне на плечо.

– Ты самая сильная из всех, кого я знаю.

– Это неправда, – тихо отвечаю ей.

– Знаю. Но ты так стараешься быть сильной, что иногда забываешь, что тебе больно.

Гортань сводит. Слова не выходят. Приходится просто дышать.

Вода у берега едва движется. Луна отражается в ней чисто, как зеркало.

Мне кажется, что кто-то смотрит на нас из темноты. Тишина. Нечёткий силуэт у деревьев.

Моргнула – нет, пусто.

Наверное, просто нервы.

Но ощущение чужого взгляда остаётся. Тонкой нитью под кожей.

– Лили? – Софи поднимает голову. – Ты в порядке?

– Да. Просто… устала.

Она верит. Я – нет.

## Глава 3

Провожу рукой по верхней полке, поднимая в воздух тонкое облачко пыли. Оно зависает в луче света, который пробивается сквозь витрину, и медленно оседает на корешки. Обычно этот вид успокаивает, но сегодня от ощущения пустоты в магазине становится только хуже.

Без Софи тишина какая-то чужая. Как будто магазин немного сдался.

Колокольчик над дверью пару раз позвякивает – кто-то идёт мимо, не открывая дверь. Звук глухо отзывается в груди и гаснет, как будто сам понял, что его здесь сейчас никто не подхватит.

– Лили, милая, тебе не кажется, что ты загоняешь себя? – звучит бабушкин голос из-за стойки. Она сидит за кассой, обмахиваясь сложенной газетой, и лоб у неё чуть влажный. В такую жару ей всегда тяжело.

– Всё нормально, ба, – отвечаю я, хотя плечи уже наливаются тяжестью. – Полки давно не перебирали. Если хотим, чтобы сюда вообще кто-то заходил, придётся постараться.

Бабушка только вздыхает и делает глоток лимонада. Стакан стучит о прилавок.

Закатываю рукава и подхожу к стеллажу у окна. Запах старых страниц, древесины и легкой сырости смешивается в привычный фон. Края обложек стерты, бумага пожелтела, корешки выцвели от солнца, превращая названия в смазанные тени букв. Отодвигаю ряд, заглядываю глубже – там темнее, пыли больше, книги стоят забытые.

– Так, кто у нас в списке на ссылку в уценку… – шепчу я, доставая с полки потрёпанный кулинарник и детектив, который за пять лет так никто и не купил.

– Ба, давай сделаем стенд уценённых? – бросаю через плечо. – У выхода.

– Давай, – она кивает, не спорит. – Любая книга заслуживает шанс. Даже если её берут только из-за красного ценника.

Улыбка выходит кривой, но я всё равно ставлю стопку «надо избавиться, но не выкинуть» отдельно. Новинки, привезённые неделю назад, уношу в центр зала, переставляю под лампы. Смахиваю пыль, протираю витрины, обновляю ценники, пробегаю взглядом по спискам продаж.

Каждое движение механическое. Только внутри – пусто и вязко.

Телефон на кассе вдруг вибрирует, и магазин заполняет резкая трель. Вздрагиваю сильнее, чем стоило бы. Подхожу, беру трубку:

– Holloway Books, добрый день.

В ответ – тишина. Только лёгкое шуршание, будто кто-то держит трубку слишком близко к одежде.

– Алло? – спрашиваю чуть громче.

Тишина тянется ещё секунду. Потом на другом конце еле слышный, неразличимый выдох – и гудки.

Отстраняю телефон от уха. На дисплее – «номер не определён».

Третий раз за две недели.

Кладу трубку обратно. Пальцы чуть дрожат, и раздражение аккуратно прикрывает тревогу. Могу придумать тысячу объяснений: дети, шутники, ошибка набора, срыв связи. Но каждый раз, когда это случается, кажется, что кто-то стоит очень близко. Почти рядом.

– Опять этот странный звонок? – Бабушка смотрит на меня поверх очков.

– Наверное, кто-то балуется, – отмахиваюсь. – Не первый и точно не последний.

Пытаюсь сказать это лёгким тоном, но слышу, что голос звучит жёстче, чем хотелось бы.

Жара поднимается, стекло витрины нагревается так, что к нему неприятно прикасаться. Пот стекает по спине, волосы прилипают к шее. Завязываю их в небрежный узел, открываю дверь – в лицо ударяет плотный горячий воздух.

– Принести воды? – спрашиваю, уже зная ответ.

– Принеси, если не трудно. – Бабушка улыбается, но глаза усталые.

Перехожу дорогу к закусочной. Кондиционер внутри гудит, как спасательный корабль. Беру две бутылки воды и мороженое для бабушки.

Жду сдачу у стойки и, машинально взглянув в окно, ловлю какое-то движение у нашего магазина.

У обочины, в тени большого клёна, стоит серая машина. Окна – как зеркало. Кажется, будто за стеклом кто-то сидит и смотрит прямо на дверь нашего магазина.

Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, но солнце отражается от стекла и слепит глаза. Видно только мой собственный силуэт и полоску улицы позади.

– Ваша сдача, мисс. – Продавщица протягивает монеты.

Отвожу взгляд, беру деньги и, когда снова смотрю на улицу, машины уже нет.

Сердце делает короткий лишний удар.

Возвращаюсь в магазин, ставлю воду перед бабушкой.

– Ты моя заботливая девочка… – Она мягко сжимает мою руку.

Сажусь рядом только на минуту, но взгляд сам тянется к окну. На стекле – отражение улицы, деревьев, витрины напротив и меня самой. Ничего странного. Никаких серых машин.

Работа снова затягивает. Стеллажи переставлены, стулья выдвинуты, стол у витрины освобождён. В одной из коробок нахожу книги, которые давно не брала в руки. Старая мягкая обложка, на корешке – знакомый шрифт.

«Над пропастью во ржи».

Открываю и замираю. На форзаце – почерк, который я знаю только по нескольким старым открыткам и надписям на фотографиях.

Мама.

Мелкие буквы чуть наклонены вправо, чернила выцвели, но имя всё равно читается отчётливо.

Грудь сжимается так, будто у меня забрали воздух.

– Ба, – подхожу к кассе с книгой в руках. – Ты знала, что она… здесь?

Бабушка поднимает взгляд, а потом улыбается чуть грустно.

– Конечно, знала. Это была одна из её любимых книг. Я думала, ты давно её нашла.

Опускаюсь на пол прямо у соседнего стеллажа, прислоняюсь спиной к дереву и раскрываю книгу. Страницы пожелтели, но запах – всё тот же, книжный, сухой, чуть прелый. На полях – карандашные пометки.

«Он играет в циника, но всё время оглядывается назад».

В другом месте:

«Страшно взрослеть, когда никто не даёт тебе времени попрощаться с детством».

Подчёркнуты фразы, где Холден говорит о фальши. Рядом приписка:

«Честность всегда немного одинока».

Слова будто стягивают что-то внутри. Так легко представить маму, склонённую над этой книгой, – карандаш в пальцах, волосы падают на лицо, глаза бегают по строкам.

Бабушка подходит ближе, садится рядом, опираясь на стеллаж. Бережно проводит пальцами по краю страницы, как по старому шраму.

– Она всегда писала на полях, – тихо говорит бабушка. – Это был её разговор с миром. С людьми было сложнее.

– Она боялась говорить вслух?

– Она была… мягкой, но не слабой. – Бабушка чуть улыбается. – Прежде чем сказать, десять раз думала. А бумага терпела сразу.

Листаю дальше.

«Иногда хочется остаться второстепенным героем. Главным быть слишком тяжело».

В углу страницы – крошечный, почти незаметный смайлик, нарисованный в одну линию. Внутри что-то болезненно отзывается.

Слишком похоже на меня.

Закрываю книгу и прижимаю к груди. Сквозь тонкую ткань слышится ровное, привычное тиканье часов над кассой. За витриной медленно проплывают силуэты прохожих.

На секунду кажется, что у самой двери кто-то стоит и смотрит внутрь. Не просто мелькнувшая тень – ощущение тяжёлого, прицельного взгляда, от которого по коже пробегает холодок.

Поднимаю голову.

У стекла – только моё отражение, растянувшееся поверх вывески напротив и обрывков улицы. Витрина отсвечивает солнцем, превращая всё снаружи в смазанный фон. Но ощущение, что несколько секунд назад там кто-то был, не отпускает.

Мышцы плеч сами напрягаются, будто кто-то положил на них ладони.

Я на секунду задерживаю взгляд у двери, прислушиваюсь. За стеклом – обычная летняя улица: где-то далеко проезжает машина, визжит ребёнок, лает собака. Всё как всегда.

Краем глаза замечаю, как бабушка поднимается. Движения даются ей тяжело – плечи сутулятся сильнее обычного, она чуть перекашивается в сторону, будто вес тела вдруг стал для неё двойным.

– Пойду… посижу за кассой, – негромко говорит она, но голос звучит глуше, чем обычно.

Я кидаю короткий взгляд в её сторону: она делает первый шаг, осторожный, мелкий. Пальцы цепляются за край стеллажа, пока она отрывается от него, будто боится, что ноги подведут. Лицо бледнее, чем утром, но я автоматически списываю это на жару.

– Устала? – спрашиваю у бабушки, всё ещё наполовину обращённая к витрине.

– Ничего, просто… посижу, – отвечает она, не поднимая на меня глаз.

Её шаги глухо отдаются в тишине магазина – шаркающие, неровные. Она идёт к кассе, держась то за стеллаж, то за спинку стула, как за поручень. Дыхание слышно чуть тяжелее, чем обычно, но оно сливается у меня в голове с собственным пульсом, который всё ещё не может успокоиться после странного ощущения у двери.

Я снова всматриваюсь в отражение на стекле. Там – я с книгой в руках, ряды полок, застывший в воздухе пыльный луч света. Но стоит чуть наклонить голову – и в отражении на секунду будто проступает другой силуэт у тротуара, темнее остального фона. Я моргаю – и он исчезает, растворяясь в блике витрины.

Тебе просто кажется. Ты накрутила себя после этих звонков. Никто за тобой не следит. Это нормальный город, нормальный день, нормальная жаркая тишина…

Кладу книгу на колени, делаю глубокий вдох, пытаюсь вернуть себе хоть немного спокойствия. Пальцы сжимают обложку так сильно, что ногти впиваются в картон.

Но воздуха становится меньше в тот момент, когда за спиной раздаётся сдавленный, еле слышный стон – такой тихий, что его легко было бы принять за скрип стула или шорох бумаги, если бы не знакомая интонация боли.

Поворачиваюсь к кассе. Бабушка сидит, привалившись к спинке стула, глаза закрыты, губы побелели. Рука сжимает край стойки, пальцы дрожат.

– Ба?

Поднимаюсь слишком резко, книга падает на пол. Подлетаю к стойке.

– Всё нормально… – Она пытается улыбнуться, но голос слабый, дыхание неглубокое. – Просто жарко.

Кожа на лбу горячая и влажная. Взгляд расфокусированный, она будто смотрит сквозь меня.

– Сядь ровнее. Попробуй сделать глубокий вдох, – говорю ей, хотя внутри уже стучит одно: «плохо, очень плохо».

Она послушно выпрямляется, но плечи тут же опускаются.

– Не надо шуметь из-за старой женщины… – бормочет бабушка, пытаясь пошутить. – Ещё напугаешь посетителей.

– У нас всё равно никого.

Голос дрожит. Знаю, чем это может закончиться.

Сердце начинает колотиться быстрее, ладони холодеют.

– Ба, я звоню в 911. – Достаю телефон.

– Лили, не… – Она тянется ко мне, но рука бессильно падает на колено.

Набираю номер. Пальцы скользят по экрану, но всё-таки попадаю.

– 911, чем можем помочь?

Голос оператора кажется чрезмерно спокойным.

– Моей бабушке плохо! Ей тяжело дышать, она бледная, ей жарко, пульс слабый… – слова вываливаются комом. – Ей семьдесят четыре, у неё раньше были проблемы с сердцем. Адрес – Holloway Books, двести четырнадцатая Мэйн-стрит, Эшфилд. Пожалуйста, скорее.

– Оставайтесь на связи. Бригада уже выехала. Если потеряет сознание – скажите.

Кладу телефон на стойку, возвращаюсь к бабушке.

– Слышишь? Скорая в пути, – шепчу я, прикладывая к её шее холодную бутылку. – Ты со мной, ба.

Она слабо кивает.

– Не бойся так… – выдыхает. – Ты справишься.

– С тобой – да. Без тебя – нет, – отвечаю, даже не пытаясь скрыть дрожь голоса.

Вскоре раздается сирена – сначала далеко, как будто это кого-то другого касается. Потом звук становится громче, разрезает вязкую тишину улицы.

Выбегаю к двери, открываю её так резко, что колокольчик бьётся о стекло и заливается звоном. По улице едет машина скорой, свет от проблесковых маяков рябит на витрине.

В этот момент взгляд цепляется за движение через дорогу.

У клёна, в тени, стоит кто-то. Высокая фигура в тёмной бейсболке, руки в карманах. Лицо не разобрать – солнце бьёт прямо в глаза. Но ощущение взгляда почти физическое.

Фигура замирает. Я тоже.

Стоим несколько секунд, как в немой игре в курицу.

Потом водитель скорой сигналит, и я вздрагиваю, поворачиваюсь к ним. Когда снова бросаю взгляд через дорогу, у дерева уже никого.

Мог просто уйти. Мог…

Нет времени додумывать.

Медики заходят внутрь, задают вопросы, проверяют пульс, подключают провода. Всё происходит одновременно, слишком быстро и слишком медленно. Слышу отдельные слова: «аритмия», «давление», «везём немедленно».

– Я поеду с вами, – вырывается у меня автоматически.

– Можете ехать следом. – Женщина в форме даже не поднимает глаз. – В машине только пациент и персонал.

– У меня нет машины. Нет никого, кто мог бы подхватить по пути.

– Тогда на автобусе, – выдыхает женщина, уже не разбирая, слышит ли её кто-то.

Когда они вывозят бабушку на носилках, пытаюсь не замечать, как безжизненно свисают её руки по краям белого одеяла. Наклоняюсь к ней.

– Ба, я приеду. Слышишь? Я приеду сразу следом.

В ответ – лёгкое, почти невесомое сжатие пальцев.

Скорая уезжает с визгом сирены. Машина вырывается из нашего тихого Эшфилда так резко, будто кто-то выдрал кусок из привычной картинки.

Остаюсь на тротуаре с ключом от магазина в одной руке и телефоном в другой.

Жара давит сверху, будто воздух стал вязким и тяжёлым. Вывеска Holloway Books чуть раскачивается над дверью, скрипя цепочкой.

Запираю дверь, лишний раз проверяю ручку. Всё равно кажется, что кто-то смотрит. Как будто магазин – это не моё место силы, а дом, оставшийся без хозяина.

На остановке автобусного маршрута почти никого. Лишь мужчина в кепке и женщина с пакетом. Проверяю расписание – ближайший автобус через десять минут.

Хожу по маленькому квадрату асфальта туда-сюда, обхватив себя руками. В голове только вопросы: успели ли вовремя, что скажет врач, вернётся ли она домой.

Где-то на третьей ходке замеряю шаг и, повернувшись к дороге, замечаю машину.

Тот же тёмный силуэт у обочины в конце улицы. Та же блестящая линия лобового и тень за стеклом.

Не уверена, та ли это машина, что стояла у магазина, но сердце реагирует быстрее, чем мысль.

Делаю вид, что просто оглядываю улицу. Машина стоит неподвижно.

Потом руль внутри чуть двигается, включаются фары – короткая вспышка, и автомобиль плавно отъезжает, исчезая за перекрёстком.

– Лили, хватит, – шепчу себе. – Тебе сейчас страшно за бабушку, вот и придумываешь глупости.

Автобус подкрадывается, шипит дверями. Салон полупустой. Сажусь рядом с окном, прижимаю ладонью телефон к груди.

Дорога до больницы занимает двадцать минут, но счёт времени теряется. Снаружи мелькают дома, выцветшие вывески, аккуратные газоны.

У Мемориальной больницы Сент-Джозефа воздух становится другим – стерильным ещё до входа. Здание возвышается над парковкой, стеклянные двери блестят в солнечном свете.

Внутри встречает запах антисептика и холодный свет ламп. Пол блестит, как будто его только что отмыли.

– Мою бабушку привезли на скорой. Элеонор Холлоуэй. – Подхожу к стойке, пальцы чувствую плохо.

Женщина в голубом скраббе смотрит на монитор, что-то печатает, уточняет дату рождения, говорит:

– Кардиология, третий этаж. Состояние стабилизировано. Врач скоро будет. Можете пройти. Палата триста сорок шесть.

Лифт гудит монотонно. На третьем этаже коридор кажется бесконечно длинным. Белые двери, одинаковые таблички, мягкий писк мониторов за стенами.

В палате бабушка выглядит другой. Слишком бледное лицо, слишком много проводов, кислородная маска, мерцающие цифры на экранах.

Подхожу, беру её руку.

– Я здесь, – шепчу, чувствуя, как в горле поднимается тугой ком.

Пальцы ледяные, но под ними бьётся слабый пульс.

Медсестра с бейджиком «Ханна Родригес» входит тихо, как будто привыкла к чужому горю. Объясняет простыми словами то, что врач потом назовёт сложными терминами: сердечный приступ, лекарства, наблюдение, нам удалось успеть, дальше – зависит от организма.

Слышу только отдельные куски: «Стабильна». «Рискованно, но не критично». «Нужно время».

Доктор Сандерс говорит спокойно и мягко. Такие люди умеют произносить страшные вещи так, будто предлагают помощь, а не приговор.

– Сейчас главное – покой, – подытоживает он. – Вы можете остаться.

Киваю так быстро, будто от этого что-то зависит.

Когда они уходят, палата наполняется знакомым ритмом приборов. Писк, вдох аппарата, выдох.

Сижу в кресле, не отпуская бабушкину руку. Время расползается, как пролитая вода.

Телефон вибрирует. На экране – десять пропущенных от Софи.

Набираю её сама.

– Лили? Что случилось? Я думала, ты просто занята, но…

– Бабушке плохо, – выдавливаю. – Инфаркт. Я в «Сент-Джозеф». Она жива.

С другой стороны линии – тишина и тихий, резкий вдох. Потом знакомое, немного взволнованное:

– О, Лили… Я так жалею, что меня там нет. Ты не одна, слышишь?

Разговариваем недолго. Софи обещает звонить, писать. Я отвечаю «да», но слова почти не доходят до сознания. Просто нужен чей-то голос, который не обрывается коротким «мы сделали всё, что могли».

Когда разговор заканчивается, в палате становится ещё тише.

Подхожу к окну. С третьего этажа видно парковку, шоссе, заправку, пару маленьких магазинов. Солнце клонится к закату, вытягивая тени от машин по асфальту.

Среди ровных рядов машин взгляд цепляется за одну: серый седан у самого выезда. Стоит отдельным пятном, чуть в стороне.

В лобовом стекле – только сиреневое небо и прямоугольник больничного фасада.

Но почему-то уверенность, что там кто-то есть, сильнее любой логики.

Пока смотрю, машина медленно трогается. Включаются фары – прямой свет на секунду бьёт мне в глаза, заставляя зажмуриться. Когда открываю их снова, автомобиль уже вливается в поток и исчезает за поворотом.

Телефон снова вибрирует. На экране – неизвестный номер.

Палец на секунду зависает над кнопкой «ответить».

Поднимаю трубку:

– Алло?

Секунда тишины. Вторая.

Слышу тихое, почти неслышное дыхание. И фоновый шум – как будто кто-то стоит на улице, а где-то далеко проезжают машины.

– Кто это?

Тишина не меняется. Воздух вокруг сгущается, будто палата стала меньше.

– Если это шутка, то очень неудачная, – пытаюсь говорить ровно, хотя голос предательски срывается.

В ответ – короткий, едва различимый шёпот. Слова нельзя разобрать, только сам факт: кто-то на том конце линии выдыхает в трубку ровно в тот момент, когда я замолкаю.

Потом – гудки.

Смотрю на экран. «Номер не определён».

Точно так же, как в магазине.

Пальцы дрожат сильнее, чем хотелось бы признавать. Убираю телефон в карман, возвращаюсь к бабушкиной кровати и опускаюсь в кресло.

Сжимаю её руку, будто это единственная реальная вещь в этом дне.

Может, это совпадения. Может, нервы. Может, просто мир чуть ближе подвинулся, чем обычно, и все линии стали заметнее.

Но где-то глубоко внутри уже появляется ощущение, от которого не так просто избавиться:

Кто-то рядом. Слишком рядом. И этот кто-то очень внимательно смотрит, не вмешиваясь.

Пока что.

## Глава 4

Свет проникает сквозь узкие жалюзи, мягкими полосами ложась на белоснежное постельное бельё. В палате тихо, слышен только гул приборов, редкие шаги в коридоре и шелест страниц в каком-то далёком конце отделения. Сижу в неудобном кресле у кровати бабушки, обхватив себя руками, и пытаюсь прогнать головную боль, но она только усиливается.

Я не ела со вчерашнего дня. Почти не спала. В голове шумит, а в глазах плавают тёмные пятна. Желудок болезненно сжимается, но не от голода, а от какого-то тупого, неприятного ощущения пустоты. Кажется, что если я сделаю ещё одно резкое движение, то просто рухну.

Когда закрываю глаза, передо мной снова и снова всплывает картина – бабушка теряет сознание, моя паника, скорая, госпиталь. Сердце пропускает удары, когда я вспоминаю, как легко могло быть иначе. Как мы могли опоздать.

Щелчок двери заставляет меня вздрогнуть. Поднимаю голову и вижу новую медсестру, молодую женщину лет тридцати с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост. На её бейджике написано «Рэйчел Монтгомери».

– Доброе утро, – её голос звучит мягко, но уверенно. – Ты, наверное, Лилиан?

Медленно киваю.

– Ты ночевала здесь?

– Да, – мой голос хрипит, и я прочищаю горло. – Мне разрешили.

– Знаю, Ханна мне передала, – кивает Рэйчел, подходя ближе. Её взгляд скользит по мне, и в уголке её губ появляется тонкая складка. – Ты вообще ела хоть что-нибудь?

– Я… – Хочу сказать, что всё в порядке, но мой желудок в этот момент выдаёт предательский спазм. К горлу подступает тошнота, и я судорожно сглатываю, стараясь не выдать свою слабость.

– Так и думала, – вздыхает медсестра. – Лилиан, тебе нужно поесть. Если ты свалишься в обморок от голода, твоей бабушке это точно не поможет.

– Я не голодна, – упрямо возражаю я, сжимая руки в кулаки.

– Это не обсуждается. – В её голосе звучит твёрдость, но он не становится грубым. – Кафе на первом этаже. Возьми что-то лёгкое – йогурт, овсянку, тосты. Тебе не нужно много, просто что-то, чтобы твой организм не отказал. Я прослежу, чтобы ты ушла туда прямо сейчас.

Хочу поспорить, но понимаю, что в её словах есть смысл. Неуверенно встаю, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Ладно… схожу.

Рэйчел кивает, явно довольная, и я нехотя направляюсь к выходу.