Дмитрий Коровников
Адмирал Империи – 63

Глава 1

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Коридор пах горелым мясом.

Алекс-3 шёл быстро – широким стелющимся шагом, перенося вес с пятки на носок, бесшумно, как бесшумны существа, для которых тишина не привычка, а конструктивная особенность. За его спиной – каюта с семьёй Хромцовой и восемь распростёртых тел в коридоре жилого модуля. Впереди, в ста семидесяти метрах по прямой – рваный треск штурмовых винтовок, лязг клинков, крики на двух языках. Между ним и этим боем – верхняя палуба, залитая мигающим красным, заваленная осколками потолочных панелей и мертвецами в лёгких флотских комбинезонах. Охранный взвод, полёгший здесь четверть часа назад. Алекс перешагивал через них аккуратно – споткнуться означало потерять две десятых секунды. Иных причин для аккуратности его система приоритетов не содержала.

Левое плечо грело – перегрев повреждённого теплоотвода. Два попадания оставили на синтетической коже неровные прогалины, сквозь которые проступал матовый металл несущего каркаса. Функциональность руки – девяносто один процент. Допустимо.

На пересечении коридоров он остановился. Впереди, в пяти метрах – развилка. Голоса. Турецкая речь, негромкие команды: зачистка, дверь за дверью. Пятеро янычар – два «контролёра» на проходе, трое проверяют каюты. Из ближайшей донёсся крик – мужской, низкий, оборванный ударом. Алекс идентифицировал голос как не принадлежащий к списку защищаемых объектов и продолжил оценку.

Расклад: двести миллисекунд на анализ. Пятеро – не проблема. Проблемой был звук. Выстрелы, падение бронескафандров, призыв о помощи в эфире – всё это разнесётся по палубе и привлечёт внимание основных сил, давивших на Ермолова у мостика. Алексу нужно было не сюда – ему нужно было туда, к перекрёстку, в тыл атакующим. А для этого – тишина.

Техническая панель в стене – две заклёпки и фиксатор. Пальцы отжали фиксатор без усилия, панель отошла, открывая вентиляционную шахту: тесную, рассчитанную на ремонтных дронов, перегороженную каждые десять метров аварийными заслонками – обесточенными, как и всё некритичное оборудование после абордажа. Достаточно для худощавого корпуса андроида. Алекс скользнул внутрь и двинулся параллельно коридору, отжимая заслонки одну за другой – мимо пятерых янычар, которые так и не узнали, что смерть прошла в полутора метрах над их головами.

Сорок метров по шахте. Решётка выхода – прямо над развилкой, откуда коридор «Б» вёл к мостику. Сквозь прутья решётки оптика Алекса зафиксировала бой.

Баррикада из бронещитов, опрокинутых терминалов и тел. За ней – двадцать пять единиц живой силы обороняющихся, потери от исходного состава – пятьдесят восемь процентов. Перед ней – свыше сорока штурмовиков в чёрной броне, идущих по четырёхметровому коридору плечом к плечу. В двух местах – прорывы. Баррикада теряла структурную целостность. Расчётное время удержания без подкрепления: четыре-шесть минут.

Оптимальное решение: удар в тыл. Точка входа: зазор между задним рядом и эскалаторной площадкой, два метра. Последовательность: начать с замыкающих, двигаться к голове колонны. Инструменты: руки.

Алекс отжал решётку и бесшумно опустился в коридор – приземление на полусогнутые, без звука. Впереди – спины янычар. Две секунды неподвижности, пока ближайший замыкающий качнулся на шаг вперёд, открывая шею над краем нагрудника.

Алекс начал работу…

…По ту сторону баррикады – за завалом из щитов и мертвецов, сквозь дым и красные всполохи аварийных ламп – этой работы ещё не слышал никто. Ермолов дрался – как дрался последние двадцать минут, с тех пор, как эскалаторная шахта была завалена и единственным направлением атаки остался этот проклятый коридор.

Его «ратник» был пробит в трёх местах, левый бок – мокрый, горячий, и он знал, что это не пот. Наградная сабля в правой руке горела голубым плазменным светом – Ермолов получил её из рук Хромцовой два года назад, и тогда казалось, что клинок никогда не выйдет из ножен по-настоящему. Сейчас он был единственным чистым светом в аду дыма и копоти. Левой рукой Ермолов держал пистолет, стреляя в тех, кто лез через баррикаду, – короткие, точные выстрелы, без суеты.

Мичман Тарасов с двумя бойцами закрывал правый фланг. Савченко с пятёркой – левый, у самой стены, где из вывороченной переборки торчали провода и капало что-то маслянистое. Остальные – в центре, за щитами, меняя обоймы, подбирая оружие убитых, делая то единственное, что ещё оставалось: не умирать. В прорыве справа от Ермолова янычар навалился на морпеха, вдавив ему колено в грудь, и Ермолов услышал, как хрустнул нагрудник – или рёбра под ним – прежде чем Тарасов ударил янычара штыком в сочленение шлема.

А за баррикадой – снова и снова – закованные в броню штурмовики, лязг ятаганов с плазменной кромкой, гортанные команды на турецком и тяжёлый размеренный топот подкреплений, поднимающихся снизу. Второе направление – эскалаторная шахта – пока молчало, но из-под обломков завала уже доносились удары и скрежет: янычары разбирали баррикаду, и этот методичный, неостановимый звук вгрызался в сознание хуже любой канонады.

Ермолов знал: ещё одна такая волна – и всё. Людей не хватало. Боеприпасов – на десять минут, если стрелять короткими.

Связь ожила – голос Хромцовой, ровный, жёсткий:

– Капитан Ермолов. Третье направление – от жилого модуля. Что там?

– Тихо, – выдохнул он, отшатнувшись от ятагана, чиркнувшего по нагруднику. – Не знаю, почему. Ждём оттуда третью волну – и тогда всё.

– По третьему направлению идёт помощь. Одиночная цель. Без брони. В очках. Не стрелять.

– В очках, – повторил Ермолов.

– Выполняйте, капитан.

Он хотел спросить. Не успел – янычар в чёрном бронескафандре перевалил через баррикаду слева, сбив с ног Тарасова, и Ермолов шагнул туда, перехватывая удар ятагана саблей. Клинки столкнулись – голубое на голубое – и коридор залило нестерпимым бело-синим светом, от которого на секунду ослепли все…

…Та же вспышка – но уже выжженное белое пятно посреди рваного видеопотока – мелькнула на тактическом дисплее Хромцовой. Единственная уцелевшая камера коридора «Б» моргнула помехой и восстановилась. Хромцова машинально потянулась к ползунку контрастности и остановила руку: бессмысленный жест, привычка мирного времени. Она убрала пальцы с панели.

Зелёная отметка Алекса на схеме палубы двигалась от жилого модуля к перекрёстку. Семь красных точек – остатки одной из янычарских групп – стягивались к эскалаторной площадке. Хромцова отметила: группа отступает к своим, быстро, без остановок. А на правом дисплее – на тактической карте орбиты – двадцать серых и чёрных значков стояли там, где утром горели зелёные. Из сорока кораблей эскадры огоньки жизни сохраняли четыре.

Она не стала спрашивать у Забелина подробности – не сейчас. Но один вопрос не отпускал, и она задала его, не поворачивая головы:

– «Полтава»?

Забелин стоял у пульта связи в «ратнике», мешковатом на его сухопарой фигуре. Посмотрел на дисплей. Серая точка.

– Двадцать шесть минут без контакта. Пытаемся по аварийной частоте.

Серая. Пегов мог быть жив. Мог быть мёртв. Его последние слова – «Было честью, Агриппина Ивановна» – стояли в ушах как фраза, оборванная на полуслове, и эта незаконченность саднила хуже определённости.

– Продолжайте, – сказала Хромцова…

…Двумя палубами ниже, у эскалаторной площадки, юзбаши Кемаль – тот, чьи семь красных точек только что скользнули по экрану Хромцовой, – пытался привести мысли в порядок.

Двенадцать абордажей за карьеру. Шесть русских кораблей. Он знал, как дерутся русские: отчаянно, упрямо, до последнего патрона и дальше – прикладами, кулаками, зубами. К этому можно подготовиться. Это – человеческое.

Но, то, что произошло в коридоре жилого модуля, человеческим не было.

Кемаль прокрутил в памяти: невысокий силуэт в гражданском комбинезоне. Блеск круглых стёкол в аварийном свете. Юнус и Салим – оба с Фамагусты, оба ветераны – легли, не успев понять, от чего. Двойной хруст, как треск ломающегося льда. Потом девять стволов ударили в коридор – и не нашли цели: силуэт исчез, будто никогда не стоял. А потом возник снова – на два отсека дальше, из технического люка, – и за четыре секунды тыл колонны перестал существовать.

Первым побуждением Кемаля было вернуться. Собрать оставшихся и ударить – потому что янычар не бежит, янычар перестраивается и атакует. Он уже набрал воздуха для команды, когда увидел, как Мехмет – лучший стрелок отделения – всадил пулю в цель. В упор, с трёх метров. Комбинезон лопнул, ткань обуглилась и разошлась – а под ней оказалось то, от чего Кемаль потерял заготовленную команду. Гладкий литой металл, как корпус снаряда. Существо сделало шаг вперёд.

Команда застряла в горле. Кемаль проглотил её – как глотают горечь – и нащупал канал связи:

– Баязид-один, это двести пятая. Контакт с неопознанным противником. Верхняя палуба, сектор жилого модуля. Потери – большие. Один противник. Повторяю – один. Не человек. Стрелковое оружие неэффективно. Запрашиваю тяжёлое вооружение.

Голос Озтюрка – ровный, осторожный:

– Повторите, юзбаши. Один противник?

– Один. Без брони.

Пауза. Потом:

– Принято. Отходите к основным силам. Доложу командующему.

Кемаль отключился и посмотрел на семерых бойцов, которые смотрели на него. Он знал выражение страха – видел его достаточно, чтобы читать как текст. Это было другое. Что-то, чему двенадцать абордажей не дали названия.

– К эскалаторам, – скомандовал Кемаль. – В колонну. Двигаемся.

Семеро двинулись – быстро, собранно, контролируя тыл. Но каждый из них, уходя по коридору, оглядывался. Потому что там, среди мертвецов в чёрной броне, стоял тонкий силуэт с блеснувшими стёклами и смотрел им вслед – без спешки, без усталости, без сожаления…

…Те же стёкла – крохотная белая точка на рваном кадре камеры – совпадали сейчас с зелёной отметкой на дисплее Хромцовой. Она отслеживала путь Алекса урывками: дым, выбитые пиксели, полосы помех. Зелёная точка ползла от жилого модуля к перекрёстку. Красное море вокруг неё множилось.

Хромцова повернулась к левому экрану – и увидела, как зелёная точка Алекса вошла в пятно красных у коридора «Б». Камера показывала мешанину: дым, вспышки, тёмные контуры штурмовиков, перелезающих через завал из щитов и тел. Баррикада прогибалась. Ермолов мелькнул в кадре – голубая полоса сабли, взмах, чьё-то тело отлетело назад. Но за ним – ещё одно, и ещё, поток, который невозможно было остановить двадцатью пятью парами рук.

И в этот момент что-то дрогнуло в заднем ряду атакующих. Хромцова видела это сверху, с бесстрастностью камеры: чёрные точки в хвосте колонны начали гаснуть – одна за другой, как лампочки в перегоревшей гирлянде.

Ермолов не видел того, что видела Хромцова. Он услышал.

Звук пришёл из-за спин янычар – оттуда, где было их «безопасно», их тыл, их зачищенное, контролируемое пространство. Два шлепка – глухих и тяжёлых, как падение мешков с песком. Потом – треск, высокий, тонкий, как звук, с которым ломается толстая кость. Крик – оборванный на полуслове. Ещё один. И ещё. Шесть криков за три секунды, каждый короче предыдущего.

Давление на баррикаду дрогнуло. Передний ряд янычар ещё давил, ещё лез через завал, – но задний обернулся, и Ермолов увидел их лица за триплексами шлемов: растерянность, внезапную и слепящую. Что-то ломало строй с тыла, и они не понимали – что.

Бинбаши, командовавший штурмом, заорал: «Развернуться! Тыл!» Колонна раскололась: половина продолжала давить на баррикаду, половина развернулась, пытаясь выстроить оборону в направлении, откуда ещё секунду назад не исходило угрозы. Между двумя половинами – метр, полтора зазора.

Ермолов не стал разбираться, что происходит за линией врага. Помощь в очках – без очков – в шляпе с перьями – ему было всё равно. Зазор – это окно. Окно – это шанс.

– Гранаты! – крикнул он. – Всё, что есть – в коридор! И вперёд! Через них!

Две последние импульсные гранаты полетели через баррикаду – направленные, с магнитной головкой. Одна прилипла к нагруднику янычара в первом ряду и сработала, отбросив его и двоих соседей в переборку. Вторая рванула у пола, выбив ноги из-под троих. В пролом, образовавшийся на секунду, Ермолов бросил всех, кого мог.

Морпехи перевалили через баррикаду – не строем, не цепью, а одной сплошной яростной массой, врезавшейся в расколотую колонну. Ермолов шёл первым – сабля в правой, пистолет в левой, он шёл, потому что остановиться означало лечь, а лечь – значило, что люди за его спиной лягут тоже.

Впереди – хаос. Развернувшиеся к тылу янычары стреляли через своих, и очереди находили чёрную броню чаще, чем серые «ратники». Ермолов врубился в самую гущу – сабля нашла щель между шлемом и нагрудником, янычар осел, и за его падающим телом Ермолов впервые увидел того, кто работал с другой стороны.

Худощавый, в изодранном комбинезоне. Без брони. Движения – ничего общего с тем, как дрались люди вокруг: ни замахов, ни рывков, ни надрыва. Ладонь, предплечье, локоть – каждое касание заканчивалось падением. Точность часовщика, разбирающего механизм на детали.

Круглые очки – целые, чистые, невозможные – блеснули в тусклом свете.

Ермолов сразу понял. Вспомнил слова Хромцовой: «Одиночная цель, без брони, в очках. Не стрелять.»

Он не стрелял. Он рубил – тех, кто был между ним и этим существом в очках, прокладывая просеку сквозь янычар, чтобы две силы сомкнулись. Три шага. Пять. Сабля описывает круги. Тарасов – рядом, прикрывая бок. Савченко – чуть позади, огрызаясь короткими очередями.

Двусторонний удар в узком пространстве – самое страшное, что может случиться с колонной. Бинбаши понял это за секунду до того, как строй рассыпался. Скомандовал отход – единственное, что ещё могло спасти оставшихся. Пятнадцать из сорока – те, кто стоял на ногах – откатились к эскалаторной площадке, перешагивая через своих, отсекая проход очередями. Алекс не преследовал. Ермолов – тоже: гранат не осталось, а бросать людей в погоню по прямому простреливаемому коридору было бы самоубийством.

Бой в коридоре захлебнулся.

На полу – два с лишним десятка неподвижных тел в чёрном, россыпь гильз, обломки щитов, чья-то оторванная рука, ещё сжимающая эфес ятагана. Воздух – горячий, плотный, провонявший кровью и горелым полимером. Единственный уцелевший светильник мерцал красным, и с каждым тактом картина вспыхивала и гасла: свет – мертвецы, тьма, свет – мертвецы, тьма.

Ермолов привалился к переборке. Левый бок гудел. Он посмотрел на того, кто стоял в трёх метрах среди павших и неторопливо поправлял круглые очки на переносице – левой рукой, потому что правая была цела, а левое плечо, видневшееся через прореху в комбинезоне, представляло собой вмятый металл с выпирающими из-под обшивки жилами искусственных мышц.

– Капитан Ермолов, – произнёс Алекс тем тоном, каким метрдотель обращается к постоянному гостю ресторана. – Рекомендую заблокировать коридор на новой позиции – вот здесь, за перекрёстком. Противник перегруппируется на эскалаторной площадке. Также: завал в шахте частично расчищен. Прорыв – через четыре-шесть минут.

– Четыре-шесть минут, – повторил Ермолов. Окинул взглядом коридор – груды чёрной брони вповалку, стены в подпалинах, одинокий светильник, отсчитывающий секунды с упрямством, которое в другое время показалось бы комичным. Потом посмотрел на робота с учтивым голосом и круглыми очками. – Сойдёт.

Он оттолкнулся от стены и повернулся к своим. Они стояли и сидели вдоль переборок, зажимая раны, вставляя обоймы в трофейные винтовки. Дышали. Это было главное – они дышали.

– Савченко – к эскалаторной шахте. Укрепить завал. Вскрыть переборку, если материала не хватает. Тарасов – баррикада на новой позиции, вот здесь. Трофейные щиты – вперёд. Кто не может стоять – на мостик, к медикам. Остальные – две минуты на перезарядку. Две минуты, не больше.

Люди зашевелились. Медленно, с хрустом изношенных механизмов, – но зашевелились. Потому что приказ – это структура. А структура – то, что удерживает на ногах, когда ноги не держат…

…Хромцова дала им ровно сто секунд.

Она считала – не по часам, а по ударам собственного пульса, который стучал в висках слишком быстро и слишком громко. Она заметила это, и спокойная холодная злость на собственное тело – ты не будешь мне мешать, не сейчас – вернула частоту в норму. Ста секунд хватило на то, чтобы Ермолов перестроил оборону, Савченко потащил к шахте обломок переборки, а Алекс молча встал в коридоре «Б» с подобранным бронещитом, перегородив проход собственным корпусом.

Потом тишина кончилась. Удары в эскалаторной шахте стали громче – скрежет разбираемого завала и новый звук, которого она боялась больше всего: гудение лазерного резака.

– Режут, – сказала она вполголоса.

– Направленный резак, – подтвердил Забелин. Помолчал, считая что-то про себя. – Минуты три. Может, четыре.

Алекс прогнозировал четыре-шесть. Янычары оказались быстрее, чем позволяла статистика.

Хромцова переключила канал:

– Алекс. Эскалаторная шахта. Они режут.

– Фиксирую, – голос робота не изменился ни на полтона. – Корректирую прогноз. Прорыв через две-три минуты. Рекомендую перераспределить людей: основная группа – к шахте, я удержу коридор «Б».

– Ты один.

– Коридор «Б» – узкий, четыре метра. Одновременно могут атаковать трое-четверо. Я справлюсь дольше, чем группа Савченко у шахты, где проход – семь метров.

Хромцова молча передала приказ Ермолову. Перетасовка: восемнадцать – к эскалаторной шахте, включая самого Ермолова. Четверо – остаются на мостике, последний рубеж. Алекс – один – в коридоре «Б».

Гудение резака нарастало. Через камеру Хромцова видела, как из завала проступает оранжевая полоса расплавленного металла, расползаясь, как трещина во льду. За этой полосой ждали сотни янычар – свежих, поднявшихся с нижних палуб. Средняя палуба была полностью под их контролем, и Хромцова заставила себя посмотреть на внутренние камеры – те немногие, что ещё работали: коридоры нижних уровней кишели закованными в броню штурмовиками, стягивающимися к шахтам и проходам.

И в тот момент, когда оранжевая трещина готова была лопнуть, когда Ермолов выстроил людей у шахты, а Хромцова поймала себя на том, что пальцы онемели на эфесе сабли – сжимала так, что суставы свело, – Забелин повернулся от терминала. Лицо – неподвижное, но что-то дрогнуло в углу рта – на одно мгновение, не дольше:

– «Североморск» – пал. Тихомиров… – одно мгновение. Совсем короткое. – Капитан третьего ранга Тихомиров погиб при обороне мостика. Янычары подтвердили захват.

Хромцова не закрыла глаза. Но левая рука дёрнулась – коротко, непроизвольно – и Забелин отвёл взгляд. Он видел это движение. Она знала, что он видел. Этого было достаточно.

– Три, – сказала она.

Забелин понял.

– Три корабля из сорока. «Севастополь», «Рафаил», «Князь Таврический». Остальные – захвачены или уничтожены.

Три. И «Паллада» – четвёртая. Последняя. Та, на которую шёл Бозкурт лично.

Хромцова обвела взглядом мостик – своих людей. Операторы у терминалов, штурман за погасшей навигационной консолью, связисты, артиллеристы, чьи орудия давно молчали. Все – в «ратниках», с оружием, готовые к тому, что произойдёт, когда падёт последняя баррикада. Измотанные лица, тени под глазами, сухие, потрескавшиеся губы. Но – на ногах. Каждый.

На экране оранжевая трещина лопнула. Кусок завала, подрезанный резаком, рухнул внутрь шахты, и в образовавшийся проём хлынули штурмовики – первый ряд, второй, третий. Савченко открыл огонь. Ермолов – рядом, пистолет в одной руке, сабля – в другой. Залпы ударили по ушам даже через переборки мостика, даже через динамик связи на минимальной громкости.

Хромцова вышла на канал Алекса:

– Сколько?

Она не уточнила – сколько чего. Алекс понял. Робот считал: скорость прорыва через шахту, темп накопления сил, боеприпасы Ермолова, толщину новой баррикады Тарасова, собственные повреждения.

– При текущей интенсивности, с учётом прорыва через шахту, – ответил Алекс, – от двенадцати до восемнадцати минут.

– Не надо, – оборвала Хромцова.

– Госпожа вице-адмирал?

– Не надо продолжать. Я уже посчитала.

Полсекунды тишины. Потом Алекс, с безупречной учтивостью:

– Разумеется.

Хромцова разжала пальцы на эфесе. Четыре зелёных огонька из сорока. Красное море вокруг них. Значок «Паллады» – осаждённой крепости с двадцатью шестью защитниками и одним андроидом, не входившим в списочный состав.

Три направления. Одновременно. Финальный удар.

На экране камеры коридора «Б» – Алекс с бронещитом в руке. Круглые очки. Ни одного лишнего движения.

Двенадцать минут. Хромцова выбрала нижнюю цифру – потому что за сорок лет службы выучила: худший вариант сбывается всегда…

Глава 2

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Шаги гулко отдавались в пустых коридорах – тяжёлые, размеренные, в такт сервоприводам двадцати четырёх бронескафандров и одного старого, чёрного, без знаков различия.

Ясин Бозкурт шёл по средней палубе «Паллады». Проходы здесь были уже зачищены – штурмовые группы прошли их двадцать минут назад, и теперь единственными обитателями этих коридоров оставались мёртвые. Они лежали вдоль стен: русские и османы вперемешку – обгоревшая броня с красными полумесяцами рядом с флотскими комбинезонами без всякой защиты. Аварийное освещение заливало палубу ровным багрянцем, и в этом свете кровь на полу казалась чёрной, как нефть.

Бозкурт переступил через тело русского космоморяка – совсем молодого, с мягким, почти детским лицом, с зажатым в мёртвых пальцах гаечным ключом. Ни скафандра, ни оружия. Ключ – вместо всего.

Адмирал-паша не стал смотреть дольше. Не потому что не мог – потому что знал: если вглядываться в каждого мальчика, которого убила твоя война, однажды рука дрогнет перед приказом. А он не мог себе этого позволить. Не сегодня.

Шестеро его людей остались на средней палубе – четверо убитых, двое раненых, столкнулись с русским заслоном у лифтовых шахт. Двадцать четыре бойца личной охраны и капитан Озтюрк двигались за ним колонной. Впереди – два гранатомётных расчёта, четыре ствола на плечах. Бозкурт выдвинул их загодя, ещё на средней палубе, – по привычке, которую вбили в него сорок лет абордажных боёв: тяжёлое вооружение всегда впереди, стрелки – за ним, командир – за стрелками.

– Командующий, – голос Озтюрка в шлемофоне. Ровный, но с той особенной нотой, которую Бозкурт научился различать за годы совместной службы: капитан был встревожен. – Входящий доклад. Юзбаши Кемаль. Двести пятая штурмовая группа.

– Слушаю.

Шипение помех – и голос, который Бозкурт слышал впервые. Молодой. Контролируемый. С рваными краями, как ткань, надорванная по шву.

Десять человек за тридцать секунд. Один противник. Без скафандра. Без оружия. Стрелковое – неэффективно. Прямое попадание в корпус – без результата. Не человек.

Бозкурт остановился.

Не сбился с шага – именно остановился: обдуманно, как останавливается человек, услышавший нечто, что требует не реакции, а осмысления. Янычары за его спиной встали тоже – синхронно, без команды.

Один противник. Отделение штурмовиков. Тридцать секунд.

При Фамагусте он видел абордажного робота Лиги – двухметровую бронированную тушу, которую четверо его штурмовиков загнали в тупик и расстреляли за минуту. Бозкурт запомнил тогда: неуклюжая машина, опасная только для тех, кто растерялся. Одиночный противник, укладывающий взвод в рукопашной за полминуты, – это было нечто другое. Новый параграф в учебнике, которого ещё не написали.

– Гранатомёты уже впереди? – уточнил он.

– Да в голове колонны, командующий, – подтвердил Озтюрк.

– Хорошо. Если эта вещь появится – бить залпом. Всеми стволами. Одновременно. С минимальной дистанции. Не одиночными.

– Есть.

Бозкурт двинулся дальше – к эскалаторным шахтам, к верхней палубе, к мостику, где ждала женщина, которой он обещал прийти.

Он шёл и думал не о машине – о русских. О народе, который раз за разом удивлял его способностью находить ответ там, где ответа не существовало. Минное поле из муляжей. Крепость из мёртвых кораблей. А теперь – боевой механизм, который дерётся как демон и которого нельзя убить пулей.

Что дальше? Машины, которые командуют флотами?

Мысль была неприятной. Ясин Бозкурт отложил её – как откладывают чужой клинок, подобранный на поле боя: изучить позже, когда будет время.

Сейчас – мостик. Сейчас – Хромцова.

И тогда направленный заряд, пробивший завал в эскалаторной шахте, ударил по «Палладе» изнутри. Вибрация прошла через переборки, через пол, через подошвы бронированных ботинок. Бозкурт почувствовал её голенями и ускорил шаг…

…Та же вибрация – но жёстче, тоньше, отфильтрованная тремя палубами – прошла через подошвы Хромцовой. Забелин схватился за терминал:

– Шахта – прорыв! Завал пробит!

Агриппина Ивановна уже видела. На левом дисплее красные отметки хлынули из расчищенного устья – десятки, одна за другой, затапливая коридоры верхней палубы. И одновременно на кормовой стороне схемы, неторопливо, с методичностью, от которой холодело в груди, поднимался маркер командующего.

Бозкурт – с одной стороны. Сто двадцать штурмовиков из шахты – с другой. Молот и наковальня.

– Ермолов!

Канал внутренней связи – мгновенно:

– Слышу! – На фоне – лязг и стрельба, совсем рядом. – Шахта пробита! Савченко – к шахте, все кто есть! Тарасов – держи «Б»!

Хромцова наблюдала, как от тонкой зелёной линии обороны отделяется группа – восемь точек – и бросается к площадке эскалатора. Оставшиеся четырнадцать растягиваются по коридору «Б»: тоньше, реже, с просветами, через которые мог бы пройти человек.

Между этими четырнадцатью и Бозкуртом – два поворота и тридцать метров прямого пространства.

А зелёная точка Алекса – у баррикады в коридоре «Б». Ровно там, где через несколько минут окажется Бозкурт.

Хромцова переключилась на его канал:

– Алекс. Ситуация на шахте?

– Критическая, – ответ был мгновенным. – Прогноз удержания – три-четыре минуты. Если шахту не стабилизировать, противник выйдет в тыл обороне мостика.

– А коридор «Б»?

– На коридор «Б» выходит группа с маркером командующего.

Два направления. Один андроид. Одна задача – выбрать, где он нужнее.

– Шахта, – сказала Хромцова. – Иди к шахте. Савченко без тебя не выстоит.

Пауза – четверть секунды. Для робота, обрабатывающего терабайты, – целая вечность.

– Принято. Но, госпожа вице-адмирал, – голос Алекса не изменился ни на полтона, и именно эта ровность делала его слова страшнее крика, – коридор «Б» останется на четырнадцати людях. Против группы, которая идёт целенаправленно к мостику.

– Я знаю, – ответила Хромцова.

Зелёная точка качнулась – и двинулась прочь от коридора «Б», к эскалаторной шахте. Хромцова проводила её взглядом по экрану – последний раз, хотя не знала ещё, что последний – и увидела, как рядом с площадкой эскалатора две зелёных точки перестали двигаться. Потухли.

Савченко лежал у стены – ноги подогнуты, голова набок, пальцы на рукояти разряженного пистолета. Биомонитор скафандра, к которому Алекс подключился через аварийную сеть, показывал нулевую активность.

Трое бойцов Савченко ещё стояли – вжавшись в ниши по обе стороны от устья шахты, стреляя вниз, в массу бронированных тел, которая лезла наверх. Очереди уходили в упор и валили, – но за каждым упавшим поднимался следующий, и конца этому не было.

Алекс вышел к площадке – чуть хромая, с повреждённым бедром, с металлом каркаса, проступающим через прорехи комбинезона. Трое уцелевших увидели его и отшатнулись. Один вскинул винтовку.

– Свой, – сказал Алекс. – Отходите к мостику. Я задержу.

Они не спорили. Молодой морпех с пустыми от увиденного глазами кивнул и потянул за собой остальных. Через секунду Алекс остался один.

Трофейная винтовка – подобранная в коридоре – была при нём. Он встал в устье шахты, упёр приклад в уцелевшее плечо и начал стрелять: вниз, в щели между щитами, которые янычары выставили перед собой, поднимаясь по ступеням. Каждый выстрел – в зазор, в просвет, в узкую полоску между верхним краем щита и потолком шахты. Ни один заряд не ушёл в щит. Каждый – в цель.

Стена щитов дрогнула, потеряв людей в первом ряду. Но не остановилась. Задние подхватили щиты, заполнили бреши. Три метра. Два.

Винтовка пискнула – обойма пуста. Алекс отбросил её, подхватил левой рукой тело убитого янычара – всю эту массу в полной броне – и швырнул вниз по ступеням. Стена посыпалась, штурмовики полетели назад, сбитые и придавленные мёртвым товарищем.

Секунда передышки. Две.

Потом – снова. Новая волна. Щиты, и дула поверх щитов, и стрельба снизу вверх. Попадание в правый бок. Ещё одно – в повреждённое бедро. Привод левой ноги – последней рабочей – начал сбоить, отвечая с задержкой.

Рукопашная. Они дошли до площадки – и хлынули. Алекс дрался одной рукой, коленом, лбом: удар в забрало, перехват ятагана за лезвие – плазменная кромка обуглила ладонь до каркаса, но пальцы не разжались, потому что в них не было нервов, которые кричали бы от боли. Навалились трое – повисли, обхватили, прижали к стене. Один бил плазменным штыком в развороченный правый бок – раз, другой, третий. Алекс стряхнул висящего на шее – движением, от которого у человека лопнули бы позвонки, – и ударил того, что со штыком, в грудь.

Но за ним – ещё. Живой поток, не имеющий дна.

Очередная пуля прошла через правую скулу и вышел над ухом, расплавив половину лицевой пластины. Правый оптический сенсор погас. Мир сжался до плоского мерцания одного уцелевшего глаза.

Алекс продолжал. Минута. Шесть янычар легли на ступенях, прежде чем остальные отхлынули вниз, перегруппировываясь. Он выиграл время – минуту, может полторы. Столько, сколько нужно, чтобы трое отступивших бойцов добрались до мостика.

Стоял в устье шахты – на одном работающем колене, с одной рукой, с половиной лица, со вскрытым боком, из которого на ступени капала гидравлическая жидкость. Снизу нарастал гул голосов – следующая волна собиралась. Боеспособность – двадцать девять процентов.

Но уцелевший сенсор уловил другое – не снизу, а сзади, со стороны коридора «Б». Вибрацию – тяжёлую, ритмичную. Десятки бронированных ног. И сквозь неё – приглушённые команды на турецком…

Бозкурт вышёл к баррикаде Ермолова.

Адмирал-паша увидел их из-за поворота – и сразу понял: русские здесь дрались так, как дерутся люди, решившие, что отступать некуда. Проход перед ним выглядел, будто через него прошёл тайфун: содранные потолочные панели, обрывки кабелей из перекрытий, мертвецы – русские и османские – вповалку. И впереди, в двадцати метрах – баррикада.

За ней – горстка защитников. Бозкурт оценил их одним взглядом – так, как оценивают противника: вымотаны до дна, вооружены чем попало, держатся на одном упрямстве. При Адрианополе он видел такой же русский заслон – те продержались трое суток.

И офицер – в центре. Молодой. Высокий. Стоял не за баррикадой – перед ней, в полный рост. Саблю в правой руке держал расслабленно, у бедра – хваткой, которую Бозкурт узнал мгновенно: боевая, с коротким замахом, для тесноты. Так держат оружие люди, которые уже использовали его по назначению – многократно, недавно. Плазменный клинок не горел – выключен, экономит заряд. Включит, когда понадобится. Когда враг будет на расстоянии удара.

Хороший офицер, – подумал Бозкурт. И сразу, следом: жаль.

– Расчёты – наготове, – тихо приказал он. – Штурмовые группы – за расчётами.

Два гранатомёта выдвинулись в первую линию. Бойцы с тяжёлыми стволами на плечах – готовые к залпу по вещи, о которой докладывали. Но вещи здесь не было. Только люди.

В этот момент «Палладу» тряхнуло.

Не изнутри – снаружи. Удар прошёл через весь корпус: от левого борта к правому, от нижних палуб к верхним. Аварийное освещение мигнуло, погасло на секунду и вспыхнуло снова. С потолка посыпалась пыль. Кто-то из янычар покачнулся.

– Что такое? – Озтюрк схватился за переборку.

На канале связи – доклад с «Баязида», от вахтенного офицера:

– Командующий! Русский линкор «Полтава» открыл огонь! Бьёт по нашим кораблям у стыковочных узлов «Паллады»! Крейсер «Бурдж» – прямое попадание в район стыковки, отстыковывается аварийно!

Бозкурт стиснул зубы. «Полтава» – побитый линкор, которого считали мёртвым, – ожила и стреляла. По его кораблям. По пуповине, через которую шли подкрепления.

– Потери?

– «Бурдж» – слегка повреждён, отходит. Стыковочный узел левого борта «Паллады» – разрушен. Поток подкреплений по левому направлению – временно прерван.

Одна пуповина из трёх перерезана.

Бозкурт мысленно отдал Хромцовой должное – коротко, скупо, как воин отдаёт должное воину, – и вернулся к тому, что было перед глазами.

– Штурм, – приказал он. – Баррикада. Сейчас же.

Два десятка янычар пошли вперёд – плотным строем, прикрываясь щитами, с гранатомётами в первой линии.

Ермолов выждал. Десять метров. Семь. Пять.

– Огонь!

Четырнадцать стволов ударили одновременно – в упор, сквозь щели баррикады, в массу наступающих. Трое в передней шеренге рухнули. Остальные – навалились.

Баррикада затрещала. Проломилась в двух местах – и в проломы хлынула чёрная и тёмно-зелёная броня. Сабли, штыки, кулаки. Проход превратился в месиво – тесное, залитое кровью и искрами, – где невозможно было отличить своего от чужого иначе как по цвету скафандра.

Ермолов – в центре. Сабля вспыхнула голубым. Первый удар – в сочленение нагрудника. Второй – наотмашь, по забралу. Третий – вниз, отсекая руку с ятаганом, потянувшуюся к горлу Тарасова. Вокруг него его люди дрались с яростью, которая уже не имела отношения к тактике. Это была ярость людей, стоящих на последнем пороге. Практически все были ранены и не раз. Четырнадцать – потом двенадцать – потом десять.

Но Бозкурт бросил на этот порог двадцать четыре бойца личной охраны – лучших из шести тысяч, отобранных лично, тренированных годами в лучших бронескафак. Они ломали баррикаду, как таран ломает ворота: массой, инерцией, числом.

Баррикада пала. Ермолов отступил – шаг, другой – к последнему дверному проёму перед поворотом к мостику. Девять человек за его спиной. Девять – из четырнадцати. Из шестидесяти. Из полутысячи, которые составляли экипаж «Паллады» несколько часов назад.

Со стороны шахты свежие янычарские подразделения, которых больше никто не сдерживал, растекались по верхней палубе, обходя периметр. Ещё несколько минут – и они зайдут в тыл. Капитан это знал – и Бозкурт это знал, – и оба знали, что знает другой, и что разговаривать здесь не о чем.

Но прежде чем Бозкурт двинул людей на последний штурм, за спинами его колонны раздался звук – негромкий, неровный, похожий на хромую поступь повреждённого механизма.

Алекс появился из-за поворота.

То, что стояло в проходе, мало напоминало противника из доклада Кемаля. Обломок, а не боец: без правой руки – обрубок за локтем, из среза торчали искрящие провода; правая половина лица снесена – чёрная дыра мёртвого сенсора; развороченный правый бок курился дымом. Левая нога волочилась, привод повреждён. На уцелевшей половине лица – круглая линза. Одна. Целая.

Машина покачивалась в проходе, как боксёр после нокаута, – и смотрела на Бозкурта единственным оптическим глазом. Без злости. Без страха. Без ничего.

Ясин Бозкурт встретил этот взгляд – и понял. Не головой, не рассудком – нутром, тем звериным чутьём, которое десятилетия абордажей вплавили ему в позвоночник. Это не смотрел человек, решивший умереть. Это смотрело оружие, у которого не было настройки «сдаться».

– Гранатомёты, – скомандовал Озтюрк, не дожидаясь приказа. – Огонь!

Два ствола рявкнули одновременно.

Робот качнулся вбок – движение, которое было бы стремительным, если бы не волочащаяся нога. Один заряд прошёл мимо, разворотив переборку. Второй попал – в правый бок, туда, где каркас уже был обнажён.

Взрыв разнёс то, что оставалось от правой стороны корпуса. Металл и куски синтетики брызнули по стенам. Робота откинуло.

Поднялся.

Озтюрк выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Перезар… – начал он.

Алекс не стал ждать. Бросился вперёд – на одной ноге, с одной рукой – в промежуток между залпом и перезарядкой. Левая рука перехватила ствол ближайшего гранатомёта, вывернула его из рук расчёта и обрушила на второго гранатомётчика.

Озтюрк выхватил пистолет и выстрелил трижды. В грудную пластину. В упор. Искры, лязг, вмятины в металле. Робот повернулся к нему – и Озтюрк, которого за всю карьеру не заставило отступить ничто человеческое, сделал шаг назад.

Потому что единственный сенсор, смотревший на него с изуродованного лица, не содержал ничего. Совсем ничего. Как глаз мёртвой рыбы.

Адмирал-паша Бозкурт наблюдал. Его рука лежала на рукояти ятагана – спокойно, не сжимая, – и мысль, прошедшая через его сознание в эту секунду, была не о смерти и не о победе. Она была о ремесле. О том, что противник создал нечто, чему у Османской Империи не было ответа. Пока – не было.

– Все стволы, – произнёс он. Тихо. Без нажима. Тем ровным тоном, которым отдавал приказы всю свою жизнь. – На него. Сейчас.

Двадцать стволов открыли огонь одновременно. Двадцать – в одну цель, с четырёх метров, в проходе шириной в четыре метра.

Алекс-3 принял первые очереди грудью. Сделал шаг вперёд – один – навстречу огню. Левая рука вытянулась, пальцы сомкнулись на чьём-то стволе, притягивая стрелка к себе. Второй залп – в живот, в бок, в бедро. Ноги подломились. Алекс упал на колени. Третий – в голову, в плечо, в спину. Обшивка отлетала пластами. Каркас деформировался, скручивался. Из пробоин тянулся белый дым.

Пальцы на чужой винтовке разжались – медленно, по одному. Ствол выскользнул и лёг на пол с негромким, отчётливым звоном, который в грохоте боя не должен был быть слышен – но почему-то был.

Алекс-3 завалился вперёд.

Бозкурт подошёл. Постоял над тем, что осталось. Носком бронированного ботинка перевернул на спину – жест не жестокости, а ремесла: осмотр. Там, где было лицо – металлическая пластина с двумя погасшими сенсорами. Машина.

– Хороший робот, – сказал Озтюрк, подошедший и стоявший рядом. Голос – севший.

Бозкурт молчал. Он смотрел на коридор – на павших в чёрных и скафандрах, на пол, покрытый кровью и маслянистыми пятнами гидравлической жидкости. Тридцать с лишним его янычар – за одного. За одну машину. За штуку, сделанную на заводе, без матери, без отца, без имени.

– Русские, – произнёс он наконец, – нашли способ посылать за себя тех, кто не знает, что такое смерть. – Помолчал. – Умно. Бесчестно – но умно. Следующего мы встретим иначе.

Он отвернулся от разбитого робота и посмотрел вперёд – на дверной проём, за которым был поворот, за поворотом – мостик. Между ним и мостиком – капитан с саблей и горстка людей, стоящих потому, что не умели иначе.

– Капитан, – Бозкурт произнёс это по-русски – на том тяжёлом, правильном русском, которому учат в Академии Генерального штаба, – громко, чтобы голос прошёл через шлем и через десять метров дымного пространства. – Вы проиграли. Ваш робот уничтожен. Ваших людей – меньше чем пальцев на моей руке. Вы ранены. Корабль – мой. Сложите оружие – и я гарантирую жизнь. Всем. Включая вашу командующую. Слово адмирала Османской Империи.

Ермолов стоял в дверном проёме. Несколько человек за спиной – он слышал их дыхание, частое, рваное. Ермолов подумал о «Палладе» – не о корабле, а о богине, чьё имя носил корабль. Афина Паллада. Богиня, которая не сдавалась. Которая стояла на стенах Трои до последнего, когда даже боги отступали.

Плохой пример, – подумал он. Троя всё-таки пала.

Но он не собирался сообщать об этом адмиралу-паше.

– Капитан Ермолов, – сказал он, и голос не дрогнул, хотя горло стянуло до боли. – Морская пехота «Паллады». Мы не закончили, адмирал-паша.

Бозкурт посмотрел на него из-под тяжёлых век. Кивнул – без удивления, без гнева, с выражением человека, получившего ответ, который ожидал и на который в глубине души надеялся.

– Как хотите, – произнёс он. Повернулся к Озтюрку. Набрал воздух, чтобы отдать последний приказ.

И не отдал.

Потому что из динамика на переборке – из общекорабельной связи, работавшей на аварийной частоте, на той самой частоте, по которой Хромцова нашла «Полтаву», – раздался голос.

Молодой. Спокойный. С ленцой, которая не имела права звучать в этом месте, – и именно поэтому звучала оглушительно.

– Адмирал-паша. На связи контр-адмирал Васильков. Российский Императорский флот. Рекомендую вам прекратить атаку и вернуться на ваш флагман. Нам есть что обсудить.

На верхней палубе «Паллады» – в проходе, заваленном павшими, провонявшем порохом и машинным маслом, – стрельба смолкла. Последняя гильза перестала звенеть по металлическому полу. Откуда-то из пробоины в переборке тянуло холодным, чистым, пахнущим озоном.

Янычары замерли – стволы опущены, забрала повёрнуты к динамику. Ермолов замер – сабля, поднятая для удара, застыла в воздухе.

Бозкурт стоял неподвижно.

Шесть секунд. Семь.

Потом медленно поднял руку к шлему и активировал внешний канал связи…

Глава 3

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Я не отрываясь смотрел на экран.

Белая борода. Острые скулы. Чёрный бронескафандр без знаков различия. Бозкурт стоял в коридоре «Паллады» среди дыма и павших, и также смотрел на меня через голограмму на наруче своего бронескафа.

За моей спиной Жила стоял у тактического стола «Афины», сцепив руки за спиной – его привычная поза молчаливого неодобрения. Я не обратил на это внимания.

– Адмирал-паша Бозкурт, – сказал я, позволив себе ту интонацию, которая когда-то выводила из себя моих преподавателей в Нахимовском, а теперь выводила из себя противников. – Рад лицезреть вас лично. Агриппина Ивановна столько о вас рассказывала, что я чувствую себя так, будто мы давно знакомы. Хотя обычно знакомство начинается не с абордажа чужого линкора. Впрочем, времена нынче такие – приходится импровизировать.

На голограмме Бозкурт смотрел на меня неподвижно, оценивающе, и я физически чувствовал, как его взгляд перебирает детали: возраст (молод), манера (дерзок). Каталогизировал.

– Контр-адмирал Васильков, – произнёс он. Голос – низкий, с хрипотцой, с тяжёлым акцентом, от которого слова звучали весомее. – Мне о вас постоянно напоминают. При Тарсе – мои адмиралы, те из них, что вернулись. И даже сейчас час назад – ханым Хромцова, на палубе этого самого корабля. Она сказала, что вы придёте. Что вы всегда приходите – в последний момент, когда уже поздно для всех, кроме вас. – Жест подбородком – проход за его спиной, дым, павшие. – Как видите, мы с ней неплохо пообщались, пока вас ждали.

Он не просто представился – он показал, что изучал меня. Он, конечно же не знал, что я приду. И сейчас делал вид, что не поражён.

– Агриппина Ивановна, – ответил я, – обладает талантом говорить о людях так, что не понять – хвалит она или готовит им некролог. Если она сказала, что я приду, – значит, сказала это тем тоном, от которого мне обычно хочется проверить, не заряжен ли её пистолет.

Складка на губах – не улыбка, но её предшественник. Как трещина во льду, по которой угадываешь, что под ней – вода.

– Вы моложе, чем ожидал, – сказал Бозкурт. – Человек, причинивший столько хлопот моему господину, должен быть старше. Или – и это более вероятно – безумнее.

– Мне это говорят с завидным постоянством, адмирал-паша. Обычно – люди, которым я только что испортил день. Что касается возраста – я работаю над этим. К сожалению, процесс идёт только в одном направлении.

– Расскажите мне об этих фортах, которые вы тянете за собой, – Бозкурт чуть подался вперёд, и голограмма на мгновение расплылась, прежде чем стабилизироваться. – Не числа – я их вижу из доклада со своего мостика. Меня интересует другое. Что они умеют. Я привык знать, с чем имею дело, контр-адмирал. Это… – он помедлил, подбирая русское слово, – так сказать, профессиональная привычка…

Мне следовало бы приукрасить – любой на моём месте набросил бы пару нулей. Но я смотрел в лицо человека, за которым стояли десятилетия войн, и понимал: этот старик чует ложь, как старая гончая – след. Поэтому я выбрал правду. Но правду, поданную так, чтобы она звучала как угроза.

– Это двадцать пять фортов с Константинова Вала. Каждый – орудийная платформа уровня главного калибра линкора. Энергополя объединены в единый контур: энергия перетекает от форта к форту, компенсируя повреждения в любом секторе. Эти же двадцать пять фортов пару дней тому назад в системе «Смоленск» играючи выдержали атаку нескольких десятков кораблей адмирала Суровцева – одного из командиров вашего нового союзника. Защита не опустилась ниже девяноста процентов. Противника вышел из боя, потеряв шесть вымпелов. Форты не получили ни царапины. Я перешлю вам запись того боя, если хотите…

Я сделал паузу – намеренную, чтобы цифры улеглись в голове старика.

– Тогда у меня было двадцать пять фортов. Сейчас – столько же. Но зато, адмирал-паша, у меня и моих ребят теперь есть опыт. А опыт, как вы знаете, стоит дороже кораблей.

Бозкурт слушал неподвижно. Маленькая голограмма на его запястье передавала моё лицо, а его – передавалось мне. Между нами – примерно полмиллиона километров пустоты.

Как ни старался Ясин Бозкурт выглядеть невозмутимым, я знал, что он шокирован. Даже не увиденным сканерами его флагмана фортам, а тем внезапным появлением и что главное – настолько близким, что моя маленькая, но бойкая эскадра могла атаковать противника уже минут через двадцать. Спасибо РЭБ-зондам, которые я раскидывал вокруг себя в огромном количестве последние пять часов и абсолютной безалаберности османских операторов, не уделивших за всё это время внимания расширению «тумана войны» с одного из направлений…

– Суровцев. Слышал, – сказал он наконец. – Неглупый офицер. Неудачливый. – Пауза, в которой уместилась целая характеристика. – Единый контур. Значит, удар по одному форту распределяется на все?

– Именно.

– И чтобы пробить – нужно перегрузить всю систему?

– Верно. И цена этой перегрузки, адмирал-паша, – выше, чем любой разумный командир готов заплатить.

– «Разумный», – повторил он, и я увидел, как что-то изменилось в его лице – едва уловимо, как перемена ветра, которую чувствуешь кожей раньше, чем глазами. – Знаете, контр-адмирал, за свою жизнь я слышал слово «неприступный» применительно к семнадцати крепостям. Двенадцать из них я взял. Три – обошёл. Две стоят до сих пор, но только потому, что стали мне не нужны.

Он говорил это ровно, без бравады – как перечисляют пункты в послужном списке. И именно это спокойствие делало его слова тяжелее любой угрозы.

– Так чего вы хотите? – спросил Бозкурт.

– Я хочу, чтобы ваш флот покинул столичную систему. Но перед этим вы отдаёте приказ своим людям о прекращении абордажей, забираете всех своих – янычар и валите с «Паллады» и других кораблей. Русские корабли с экипажами – остаются на месте. Вы их не трогаете.

– Здесь их примерно двадцать с разной степенью повреждений. – Голос не изменился. – Корабли, которые мои люди брали в рукопашной, палуба за палубой, платя кровью за каждый коридор. Вы предлагаете мне вернуть их – по одному вашему слову.

– Я предлагаю вам сохранить больше сотни вымпелов, которые нужны султану целыми. – Я выдержал его взгляд. – Трофеи, которые вам некуда деть: призовых команд не хватит, топлива – тоже, а время, адмирал-паша, работает не на вас. – Пауза – осознанная, рассчитанная. – И вот что мне интересно: ваш договор с первым министром Граусом… он ратифицирован?

Я видел, что он колеблется. Офицеру уже доложили старику о возможностях моих фортов и близости атаки в «тыл» османского флота. Поэтому давал ему уйти, не потеряв лицо.

Молчание. Три секунды – вечность для человека, привыкшего отвечать мгновенно. Я видел, как его челюсть чуть напряглась – и расслабилась. Контроль. Безупречный контроль.

– Нет, – сказал он.

– Системы, обещанные Порте, переданы?

– Нет.

– Контрибуция выплачена?

– Контр-адмирал, – голос Ясина Бозкурта стал тише, и от этой тишины мне стало холоднее, чем от любого крика, – вы ведёте себя так, будто сидите за столом напротив меня и разливаете чай. А между тем вы стоите перед моим флотом с двадцатью пятью крошечными крепостями и горсткой кораблей. Чай не предлагаю – вы его не заслужили.

– У меня друг-грек, – ответил я. – Он сказал бы, что лучший чай – тот, который наливаешь противнику, пока он считает твои корабли.

– Пусть ваш грек знает: адмирал-паша Османской Империи не торгуется. Он решает.

Бозкурт выпрямился. Голограмма над наручем – маленькая, голубоватая, мерцающая в красном свете чужого коридора – показала мне лицо человека, принявшего решение. Или сыгравшего его безупречно. Эта вторая мысль мелькнула и ушла – я хотел верить в первое.

– Я покину этот корабль и эту систему, – произнёс он, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку. – Не потому что вы заставили, контр-адмирал. Не потому что боюсь ваших фортов – я ничего не боюсь, кроме Аллаха и гнева моего султана. А потому что мой господин – Селим – не платил мне за русских политиков, не выполняющих обязательств. Ваш Граус обещал нам три системы и контрибуцию. Не дал ни того, ни другого. Вы правильно сказали договор не ратифицирован. Мне здесь делать нечего, – Он помолчал – и добавил тише, почти доверительно, словно делясь чем-то, чего не говорят врагам: – Знаете, что самое обидное в вашей стране, контр-адмирал? Не то, что вы воюете – это я понимаю. А то, что ваши политики не держат слово. Это… – он поискал слово, – некрасиво.

Каждое его слово было правдой.

– Но запомните, – его взгляд стал другим, и я это почувствовал даже через рябь полевой голограммы: нечто за гранью мимики, передающееся глаза в глаза, через любое расстояние. – Мы встретимся. В следующий раз я приду не по приглашению политика. И спрошу с вас за Юсуфа, которого убили при Тарсе. За моих янычар на этих палубах. За всё, что между нами ещё не посчитано.

Мне следовало ответить иронией – привычной, дистанцирующей, той, за которой я прятался от мира с шестнадцати лет. Но я посмотрел в лицо старого воина – и снял маску. Сознательно. Потому что этот человек заслуживал прямоты. И потому что маска не помогла бы: он видел сквозь неё.

– Буду ждать, адмирал-паша.

Бозкурт смотрел на меня – секунду, две. Кивнул – тяжело, с весомостью удара. Деактивировал проектор.

Пустой воздух. Тактический экран. Сотня красных точек – и ни одной, которая бы сейчас двигалась. Я посмотрел на эти красные точки и почувствовал, как узел в груди – тот, что стянулся при выходе из подпространства, – начинает распускаться.

Из динамика аварийной частоты «Паллады» донёсся голос Бозкурта – адресованный уже не мне, а Ермолову: короткий приказ по-русски, тяжёлые слова сквозь акцент. Отступление. Янычары уходили. На верхней палубе «Паллады» стихал последний отзвук чужого присутствия – слоями, как вода, впитывающаяся в песок: топот, голоса, далёкий лязг переходных рукавов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.