Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей

Подбор иллюстраций Екатерины Мишиной

Составление и подготовка текста Андрея Степанова

В оформлении книги использованы старинные открытки и иллюстрации из периодической печати XIX – начала XX века, а также иллюстрации @Shutterstock/fotodom/

© А. Д. Степанов, составление, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Николай Лейкин

В толпе

Четверг Вербной недели. На галереях Гостиного двора, мимо выставленных столиков с разным мелким товаром движется нераздельная лента пестрой толпы народа. Разумеется, толкотня, давка.

Протискивается жирный купец с красным лицом и ведет за собой двух маленьких сынишек в длинных «пальтах», шитых на рост, взрослую дочку и жену. Жена замыкает шествие. Все идут гуськом и перекликаются друг с другом. Впереди купца пожилая дама с девочкой и то и дело грозно оглядывается на купца.

– Послушайте, это уж ни на что не похоже! Вы мне все платье оборвали! – восклицает она.

– А вы, сударыня, хвост-то укоротили бы, коли в публику пришли, – отвечает купец. – Фиона Максимовна, ты чего по сторонам зеваешь? – оглядывается он на жену. – Ты не отставай! Прилипай ближе, а то так ототрут, что и потеряться можешь. Главное – напирай. Чего тут церемониться!

– Да я напираю, – говорит жена. – А меня вот сейчас кто-то за ногу ущипнул, так, думаю, не мазурик ли в карман лез.

– Однако это уж слишком! Вы мне кулаками в спину упираетесь, – опять обращается дама к купцу.

– А вы зачем под ногами вертитесь? Кто хочет вербное удовольствие приять, тот должен и сам напирать да и хвост-то дома оставить. Галдарею мести нечего. Ее и без вашего хвоста сторожа метлами метут.

– Это уж невежество!

– Когда вежество-то по домам разносили, нас дома не было, – огрызается купец. – В толпе впору на ногах стоять, а не об вежестве думать. Я вам в спину уперся, а вы обернитесь да упритесь мне в грудь – слова не скажу.

– Боюсь руки замарать. Послушайте, ежели вы не прекратите ваши безобразия, я обращусь к защите публики. Как же вы чихаете над самым моим ухом!

– Да что ж делать, коли чихнуть захотелось? Засвербит в носу, так не удержишься.

– Тогда отвернитесь.

– Отвернусь, так кому-нибудь брызгами в лицо попаду. А вам все-таки в затылок… Ну, вся беда, что цветы на шляпке смокнут. Петрушка, не отставай! Держись за отцовские карманы. Во-первых, платок мой от какого-нибудь банкового кассира убережешь, а во-вторых, и самого тебя не раздавят. Отец твой яко дуб стоит, а ты тростинка тоненькая! – кричит купец сыну.

– Поставьте вы хоть мальчика-то впереди себя.

– Нельзя, сударыня. Мальчик у вас кисти на бурнусе теребить начнет, потому ему соблазн… Да и порешили уж мы так идти, чтоб я впереди, жена сзади, а ребятишки в середине шли. Сеничка! А ты Петрушку за шиворот держи. Вот и будет неразрывная цепь. Ну что? Осмотрели все финтифлюшки? Чего вам покупать на вербах? – обращается купец к детям.

– Пойдемте дальше, папенька, там, может быть, будет еще что-нибудь почудеснее, – говорит дочь.

– Пойдем дальше. Но главное – при покупке из ассигновки не выходить. Есть вам из моего карманного банка ассигновка пять рублей на всех, и уж больше с текущего счета из-за голенища ничего не прибавлю. Чек в пять рублей на всю братию.

– Купите Амура мне на комод да два розана.

– Раненько еще об Амурах-то помышлять. Изволь, Амура куплю, но только в придачу к нему не два розана, а гуттаперчевый хлыст. Хочешь?

– Тише вы… Как вам не стыдно. Оконфузили совсем! – шепчет дочка. – Вон сзади два офицера идут и смеются.

– Еще бы: ты, дура, улыбки им строишь, так за неволю они смеются, – говорит мать. – Иди, иди, не оглядывайся!

– Что вы меня в загорбок-то, маменька, тычете! Это уж совсем не благородно!

– А ты мужчин за собой не приваживай! Еще за шиньон буду дергать, а не токма что в загорбок.

– Ах боже мой, вот конфуз-то! И зачем я пошла с родительскими извергами! – горячится дочь. – Где же я приваживаю, коли они сами сказали «пардон»? Должна же я улыбнуться в ответ. Тут деликатная образованность, и больше ничего. Они первые начали, а не я. Завсегда при публике заставите со стыда гореть!

– Сама-то ты гори сколько хочешь, только нас не подожги, – острит купец на слова дочери.

– Послушайте, идите вы вперед, а я сзади вас пойду! – восклицает дама. – Иначе я от ваших ног домой не в платье приду, а в отрепьях.

– Мы, сударыня, своей семейной жилой идем и посторонних лиц в середину не пускаем, – отвечает купец.

– Да не могу же я, ежели вы над самым моим ухом сопите!

– Что ж делать, коли нос залег. Третьего дня сходил в баню и насморк схватил. А вы, сударыня, потерпите. В толпе все должны друг друга тяготы носить. Да и зачем вы у меня под ногами вертитесь? Пролезайте вперед.

– Куда же я полезу, ежели впереди меня целая стена спин?

– Ну так уж – ау, брат, ничего не поделаешь! Иначе нужно дома сидеть, ежели на тесноту жалиться. А то погода прекрасная, и прогуляться по вербам каждому лестно.

– Вот навязался спутник! – переругивается дама.

– Да уж и спутница тоже хороша! Черту подарить, да незнакомому, чтоб назад не принес, – не отстает купец и, оборотясь к дочери, кричит: – Грушенька! Эво какое пряничное сердце продается! Купить, что ли, тебе в суприз?

– Я не девчонка, чтоб меня пряничными сердцами потешать! – огрызается та.

– Дура, да может, это сердце мужское, так зачем пренебрегать? А посмотри, пламя-то как из него пышет! Господин пряничный коммерсант, почем сердца-то продаете? – спрашивает он торговца.

– С кого три гривенника фунт, а с вас четвертак! – раскланивается продавец. – Купите, ваше степенство, парочку… Товар свежий, теплый. Сейчас только еще мальчишка из куреня принес.

– Да это какое сердце-то? мужское или женское? – останавливается купец.

– Самое что ни на есть гусарское на казацкий манер.

– Ежели вы мне сердце купите, я его все равно брошу! – говорит дочь.

– А коли бросишь, то я тебе палку куплю! Почем пряничная палка?

– Батон-с? Батоны по восьмнадцати копеек фунт. Медовые-с… Пистолеты в той же цене.

– А ты по пятиалтынному возьми и отвесь нам пяток пистолетов.

– Свою цену даете, да уж Бог с вами!

– Я и пистолета не возьму, – не унимается дочь.

– Отчего же? Авось кавалера по дороге подстрелишь.

– Да уж и так наказание! – говорит мать. – Ты вот смотри: мы остановились – и кавалеры ейные с нами. Ну что за охальники! Вы чего, господа? что вам? – обращается она к каким-то двум франтам.

– Ах боже мой! Да неужели и смотреть нельзя? – слышится у тех.

– Маменька, Бога ради!.. – дергает мать за рукав дочь. – Один из них подрядчицкий сын, и я с ним на свадьбе у Жилиных две кадрили танцевала. Ежели он мне поклонился, то не могу же я ему вместо учтивости язык выставить.

– Танцевала на свадьбе, а чего ж он теперь буркулы пялит?

– Ах, срам какой! Другие бы рады были, что на физиономию их дочери любуются, а вы…

Дама, шедшая впереди купца, опять встретилась рядом с ним около столика продавца.

– Еще раз здравствуйте! – кланяется ей купец. – Говорите, что я вам в спутники навязался, а сами за мной как нитка за иголкой. Нет, уж верно, Бог нас связал.

– Я, сударь, для ребенка. Должна же я девочке сластей купить.

– Так неужто другого-то прянишника впереди нет? Нет, сударыня, я в ваше головное соображение как раз в центру попаду. Теперича вы думаете так: хотя купец хвост у моего платья и оторвал, хотя и чихнул на меня, но все-таки он человек обстоятельный, а не мазурик, и ежели идет у меня по пятам, то карманы мои от мазуриков охраняет, значит, мне с ним расставаться не след. Верно?

Дама улыбается.

– Да уж верно! – прибавляет купец. – У нас эта умственная-то пронзительность есть! Примите от нас в презент вашей девочке пряничного петуха и заключимте мировую! – говорит купец и протягивает девочке пряник.

1881

Паутинные дни

Четверг Страстной недели. Полдень. В трактир средней руки входит гладкобритый мужчина пожилых лет с орденской бутоньеркой в петлице, поправляет очки на носу и, подойдя к стойке буфетчика, говорит:

– Налейте рюмку водки большого калибра.

– Это в Страстной-то четверг рюмочный калибр увеличивать! Прекрасно! Ай да Иван Иваныч! – приветствует его сидящий за бутылкой пива красноносый человек с косматыми бакенбардами во всю щеку и спрашивает: – Какими судьбами? Ведь сегодня целый день делами дома заниматься хотел.

– И действительно хотел, братец ты мой, потому дел пропасть, но что ж ты поделаешь, коли жена не дала. Вот оттого с досады и увеличиваю калибр, – отвечал гладкобритый и протянул руку красноносому.

– Из дома выгнали?

– Выгнали. То есть это истинное наказание! С самого раннего утра все бабы в доме словно с ума сошли: бегают с мочалками, с тряпками, трут, моют, чистят, выколачивают, проветривают. Всю квартиру выстудили отворенными окнами.

– Чистоту наводят перед праздниками? Это уж завсегда так. И у меня то же самое. Сегодня поутру как начали выколачивать камышовками зорю по мебели, так что твой взвод барабанщиков! Жена сегодня ни об чем и разговаривать не может, как только об паутине да об пыли.

Гладкобритый проглотил рюмку водки, поморщился и сказал:

– Но я одного не понимаю: отчего чистота нужна только перед праздником, а не в остальное время? Отчего в остальное время надо сидеть в грязи по уши, а перед праздником чиститься?

– А оттого, господин, что праздник светлый, – откликнулся наливавшийся чаем бородатый купец. – Перед праздником всякая тварь облизывается, а домашняя баба, известно, рада; ей дай только пополоскаться. Ну и перед мужем выслужиться хочет, чтоб подарочек поинтереснее получить. У меня сегодня дома еще хуже инструкция. Даже стряпни нет. Жена такие слова: «Иди, – говорит, – ты, Амос Вавилыч, на все четыре стороны и ешь что хочешь, потому мы сухоедением питаться будем». И точно, гляжу – баранки жует. Делать нечего, пошел по хмельным палестинам скитаться да солянки хлебать.

– Вы – дело другое. У вас лавка есть, где можете приткнуться, а мне дома нужно было деловые бумаги писать.

– Лавка моя, господин, в мусорных койках свой сюжет имеет, так как мы подрядные дела по очищению мусора ведем, так на койке не велик скус приткнуться. И хотя это самое амбре нам деньги дает, но тоже нюхать-то его перед праздниками невесело. Значит, мы с вами вровень. Сегодня я дома тоже хотел на счетах пощелкать, но никакой булгактерии не вышло из-за этой самой паутины, а только меланхолия.

– Именно меланхолия-с, выражаясь по-вашему, – поддакнул гладкобритый. – Кроткий я человек, а сегодня чуть не перекусал всех домашних – вот до какого бешенства меня довели! Только присел к письменному столу, входит жена. «Ты, – говорит, – сиди, я тебе не помешаю, а только легонечко по потолку да по стенам щеткой пройдусь». Гляжу – над головой моей половая щетка с тряпкой гуляет. Стиснул зубы – молчу. Вдруг сверху тряпка трах – и на бумагу. Все, что написал, то и размазали. Ругался-ругался, убежал в другую комнату и сел к подоконнику. Поломойка с тазом идет. «Вы бы, барин, ушли бы отселева, потому надо стекла перетереть». Послал к черту. Жена заступилась за нее и уж ругать начала. А свояченица стоит на коленях перед диваном и двумя камышовками мелкую дробь выколачивает. Пыль столбом. В горле засаднило, чихать начал. «Ах ты господи! – думаю. – Вырву-ка я у ней эти камышовки да брошу в печь». Подкрался к ней сзади и только хотел схватить ее за руки, а она как хватит меня камышовкой, да по очкам… И вот стекло разбила. Конечно, невзначай, но тут я в такую ярость пришел, что схватил чернильницу и вылил ее ей на голову. «Чисться же и сама, коли уж ежели такая ревность к чищенью пришла!» А сам схватил шапку, накинул пальто и сюда. Нацедите-ка мне еще рюмку водки такого же калибра, – обратился гладкобритый к буфетчику.

– Да-с, это действительно… Во время обметания пыли к бабе не суйся. Тут она что твоя тигра, – сказал купец. – Хорошо еще, что только очки разбила, а могла и узор на лике изобразить.

– Да и то изобразила легонький рисуночек над глазом, – проговорил красноносый, вглядываясь в физиономию гладкобритого.

– Что ты! Неужели? – воскликнул тот и бросился к зеркалу. – Ах боже мой! И в самом деле рубец! А я давеча сгоряча-то и не почувствовал. И припухлость, и царапина, и синяк. Вот мерзость-то! Ну как я буду в Пасху с генералом христосоваться? А он у нас такой подозрительный, сейчас скажет: «Пьян был». Каково это будет за свою ревность-то к делу претерпеть! Не сядь писать бумаг, ничего бы этого не вышло.

– Говорю, в паутинные дни к бабе не подступайся! – зудил купец.

– Какие там еще паутинные дни выискали! – огрызнулся гладкобритый. – У Бога все дни равны.

– Все равны, это точно, но в эти дни и в Писании паутину обметать предписано, – стоял на своем купец. – Что четверговую соль жечь, что паутину обметать, так уж на это четверг перед Пасхой и положен.

– Где же это, в каком таком Писании положение?

– В книжном. Там все передпраздничное очищение и приготовление обозначено.

– И вы сами читали?

– Сам не читал, но мне старые люди сказывали. Четверг на соль и на паутину предназначен, пятница на окраску яиц и чтоб пасху из творогу делать, а суббота на банное удовольствие и чтоб окорок запекать да куличи в печку сажать. Что четверговая соль, сударь, что четверговая паутина, она в обстоятельных домах целый год в банках сохраняться должна.

– Это зачем же?

– А через свою пользительность на потребу. Четверговая соль от глаза помогает, а что насчет четверговой паутины, то ничем так кровь при порезе не остановишь, как ей. Она и ушибы живит, и синяки поправляет. Вот ежели бы вы даве паутинки-то на синяк положили бы, так уж его бы теперь не было.

– Да вы не врете? – спросил купца гладкобритый.

– Спросите у простого старого человека. Да вон вам и буфетчик скажет.

– Точно так-с, Иван Иваныч, – откликнулся буфетчик. – Что супротив порезу, что супротив ушибу – паутина самая пользительная вещь.

– Так дай мне, братец, скорей паутины, пошарь по углам…

– Теперь уж поздно, теперь рисунка не сведешь! – махнул рукой купец. – Вот ежели бы давеча дома, то другое дело, а теперь ваш узорчик вавилончиком все больше и больше в тень ударять будет. Сегодня он синева, завтра в бисмарковый цвет ударит, а к самой Пасхе бланжевой радугой разольется.

– Вы меня пугаете… Как же я с генералом-то?

– Тогда с генералом уж надо одной стороной христосоваться и боком. Будто у вас шея на сторону свернулась, оттого что за заутреней сквозным ветром надуло, – дал совет купец.

– Вот не было-то печали! – крикнул гладкобритый. – Налейте, коли так, мне еще рюмку водки такого же калибра.

– Иван Иваныч, что ты с одного на каменку поддаешь? Передохни малость, – остановил его красноносый.

– Теперь уж все равно! Будешь пьян или не будешь, а при синяке все-таки скажут, что пьян был, так уж лучше не понапрасну терпеть! – махнул рукой гладкобритый и с каким-то остервенением проглотил рюмку водки.

1881

Должников разыскал

Время под вечер. Страстная неделя. Купец Никита Алексеевич Крутов только что вошел к себе домой.

– Вообрази, какой случай!.. – проговорил он встретившей его жене.

– Вечно с случаями… – перебила его жена. – Что это, батюшка, отправился в церковь на исповедь, сказал, что через час вернешься, и вдруг до вечера!

– Нет, ты представь, какое происшествие!..

– Знаю я твои происшествия!.. Встретился в церкви с кем-нибудь из знакомых… тары да бары… начали из пустого в порожнее переливать… а там отправились в трактир чай пить – вот и все происшествие.

– Да дай ты мне сказать…

– Нечего тут говорить. Я дожидаю тебя дома, чтобы идти вместе окорок покупать, а ты в церкви с знакомыми бобы разводишь и по трактирам чаи распиваешь.

– Однако выслушай меня…

– Нечего и слушать… С знакомыми мог бы поговорить и на Пасхе…

– Но ведь прежде всего нужно тебе знать, с какими знакомыми…

– Исповедался ли, по крайней мере, у попа-то?

– В лучшем виде сподобился. Отец Афанасий тебе кланяется, желает встретить праздник в радости, обещался к нам на второй день праздника с крестом приехать… «К завтраку, – говорит, – потрафлю, чтобы ветчинки у вас поесть». Ты про случай-то выслушай…

– Что случай!.. Вон даже священнослужители на ветчину к нам сбираются, а мы до сих пор сидим еще без окорока.

– Но ведь сегодня еще только пятница. Пасха послезавтра. Окорок мы могли бы очень чудесно купить и завтра.

– Где уж тут завтра покупать! Все хорошие окорока разберут, и останется нам оборыш. Надо хороший, жирный, полновесный, с горбинкой…

– Да сегодня окорок и купим. Ну, чего раскудахталась-то! Словно курица перед яйцом. Сейчас пойдем и купим окорок. А ты выслушай только случай-то… То есть собственно два случая… – продолжал муж.

– Нечего мне и слушать… – махнула рукой жена. – Не раздевайся. Мы сейчас за окороком пойдем. Нужно еще ногу телятины купить, потом индейку.

– Да присядь, присядь на минутку… Фу, какая ретивая!

Купец схватил жену за руку и посадил ее на стул.

– Ведь я в церкви-то должников ловил… – прибавил он.

– Пришел исповедоваться, а сам должников ловишь! Хорош говельщик! – сказала жена.

– Да что ж мне делать, ежели люди от меня скрываются, а тут вдруг попались. Не могу же я им дарить десятки рублей. Больно жирно будет.

– Ну и что же? Получил? Деньги-то отдали тебе?

– Нет, не получил… Денег мне не отдали, но все-таки… Да ты дай мне рассказать по порядку.

– Не дыши ты на меня, пожалуйста. От тебя водкой пахнет.

– Это еще с давешнего… Я за обедом пил…

– Знаю я твое давешнее! Сейчас с кем-нибудь в трактир забегал.

– Ну вот!.. Стану я тебе врать сейчас, после исповеди! Так вот какой случай. Чиновник один… Забрал он у меня в лавке год тому назад на двадцать восемь рублей разных разностей… Чудесно… Раз двадцать к нему посылал за деньгами – нет дома, да и шабаш. На Рождестве встретил его на Невском… Только хотел к нему подойти, а он на другую сторону улицы перебежал… Я за ним… А он вскочил на извозчика – пошел! – да и был таков. А сегодня вдруг сталкиваемся в церкви нос с носом… И где же? у свечной выручки. Я свечку для исповеди покупаю, и он покупает. Я говею, и он, оказывается, говеет. Я купил в полтину серебра, он – в пятиалтынный. Я гляжу на него, и он глядит и будто не узнает меня. Даже делает такой вид, как будто я ему и не знаком. Взял свою свечку да и в сторону… Я к нему, он от меня. Я за ним, он – в толпу да к ширмам и протискивается, за которыми исповедаются. Я тоже протискиваюсь. Вижу, стоит в уголке, притаившись, и рожи корчит, чтоб я его не узнал. Один глаз прищурил и губу нижнюю скривил – думает, что авось я подумаю, что это не он. Вижу, фуражкой лицо прикрывает. Потом сторожу что-то шепчет и сунул ему в руку. Только я к нему сквозь толпу-то приблизился, а он шмыг от меня за ширмы! Ну, само собой, сторож, от него на чай получивши, не в очередь его за ширмы пропустил. Такая мне досада… Нет, стой, думаю, голубчик, я тебя укараулю, не уйдешь ты от меня. Не век у попа будешь за ширмами сидеть, когда же нибудь и выйдешь оттуда.

– Да деньги ты с него все-таки получил? – перебивает жена.

– Постой, не перебивай. Получить не получил, но зато в лоск оконфузил. Да ты слушай… Ну-с, жду его, притаясь в уголке, – продолжал купец. – Вижу, вышел и на иконы крестится. Я к нему ближе… Он в землю кланяется. Ладно, думаю: подожду, пока ты отмолишься. А он видит, что я поджидаю его, когда он кончит молиться, – не кончает, да и что ты хочешь! Уж он в землю-то кланялся, кланялся… Наконец устал и стал отходить от образов. Только отошел – я прямо к нему… «Что же, мол, барин, должок-то? Когда же? Пора уж…» А он вытаращил на меня глаза да и говорит: «Какой должок? Вы, верно, ошиблись». – «Как, – говорю, – ошиблись! Разве вы у нас в фруктовой лавке не забирали чай, сахар и всякие разности?» – «Никогда я в долг ничего не забираю». – «И лавку Крутова не знаете?» – «И лавку Крутова не знаю». – «И меня не знаете?» – «И вас не знаю». Что ж ты думаешь? Ведь отрекся. Сейчас только с исповеди вышел и отрекся! Посмотрел я, это, на него да при всей-то публике и брякнул ему: «Стыдно, мол, барин, так делать, а еще исповедались!»

– Да он ли это, не ошибся ли ты? – спросила жена.

– Ну вот! Будто я его не знаю! На щеке бородавка с волосом, и лик на манер как бы у обезьяны. Наконец, его Петром Захарычем зовут, и я сам слышал, как одна дама, здороваясь с ним в церкви, Петром Захарычем его называла… – рассказывал купец и прибавил: – Так вот какой низкой совести на свете люди бывают!

– Только-то?

– Чего же тебе еще? Человек сейчас после исповеди – и от двадцати восьми рублей отрекся.

– Да и ты тоже хорош! Идешь на исповедь, а сам должников ловишь!

– Я дело другое. Я перед исповедью… Я за ширмы сходил да сейчас и покаялся.

– Перед исповедью всем прощать надо.

– Двадцать-то восемь рублей? Покорнейше благодарю, – поклонился купец. – По двадцати восьми рублей каждому встречному и поперечному прощать, так слишком жирно будет. Что он мне? Кум, брат, сват? Да наконец, коли бы ежели он путный человек был, то дело другое, а то явно – ярыга! Нет, уж я теперь так не оставлю! Я на Фоминой неделе к мировому… У меня свидетели есть. Надо проучить его, обезьянью морду!

– Полно тебе после исповеди-то! – остановила жена. – Сократись.

– А он зачем после исповеди не сокращается?

– То его грех… А ты сам-то воздержись от греха. Ну, идем окорок покупать.

– Постой, надо же и второй случай рассказать.

– Второй случай расскажешь по дороге. Надевай скорей пальто.

Купец стал надевать пальто и говорил:

– А второй случай был у меня с барыней… Только, это, я от отца Афанасия с исповеди-то выхожу и иду к дьякону, чтоб записаться… вдруг барыня навстречу. Три месяца тому назад взяла она у нас голову сахару… Взяла, посылаем за деньгами – сказывают: отметилась в Царское Село. Чудесно.

– Иди, иди… На дороге расскажешь… – проговорила жена и протолкнула купца на лестницу.

1885

Два игрока

Дело было на Страстной неделе.

– Праздник-то у меня вот где сидит! Вот где! – колотил себя по шее купец, выходя из своей квартиры на лестницу и прощаясь с женой.

В то же время отворилась дверь другой квартиры, находившейся напротив, и вышел пожилой чиновник в форменной фуражке, который, услыхав слова купца и увидав его жесты, сказал:

– Совершенно разделяю ваше мнение, сосед! Ох как труден праздник для всякого человека! Всем дай. В один день какой-нибудь можешь растаять до последнего полтинника в кармане.

Купец посмотрел ему на фуражку и сделал такой ответ:

– Вам что! Вам с полгоря и праздник-то можно с хлебом есть! Вы, ваше благородие, к оному награды денежные получаете.

– А вы, ваше степенство, на товары в своей лавке надбавляете, да и торговля шире идет.

– В моей лавке не надбавишь, ваше благородие, да и торговля-то к празднику делается поуже вместо ширины. Я песком да известкой торгую. Кирпич есть, изразец.

– А я к празднику-то к чину представлен вместо денежной награды. От него не укусишь. Да кроме того, проигрался в воскресенье в мушку в Благородном собрании. А где теперь отыграешься? Все клубы заперты на Страстной неделе. В картежные вертепы боюсь сунуться – совсем разденут.

– Представьте себе, ведь и меня в прошлое воскресенье выпотрошили на двенадцать красненьких. Вот судьба-то в одинаковой участи встретиться! А на этой неделе и в гости-то к себе никто не зовет, потому все говеют. Очищение души у всех на уме, а не карты.

– А вы сами-то уже говели? – спросил чиновник.

– На первой неделе еще отхватал, – отвечал купец.

– А я на Середокрестной неделе все грехи с себя снял. Знаете что: устройте у себя сегодня игру в стуколку и меня позовите. Хотя мы и незнакомы, но все-таки соседи. Честь имею рекомендоваться: коллежский советник… А имя, отчество и фамилию сказывать не надо. Вы их по моей дверной дощечке знаете. Как вас зовут и кто вы – я тоже знаю.

– Эк что хватили! Зачем же я на Страстной неделе свою квартиру картежным грехопадением поганить буду? Да и кавардак у меня теперь дома: окна и двери моют, паутину из углов и с потолка снимают, дверные замки кислотой чистят. Устройте лучше вы у себя и меня к себе позовите. Важно бы по три рублика постукали.

– Я бы и устроил, да мне жена не позволит.

– И у меня жена брыкаться начнет. А вы лучше пугните вашу жену.

– Ну нет, это уж лучше вы сделайте. В нашем кругу жен не пугают, а в вашем, купеческом, даже и ткнуть женщину кулаком раза два ни за что не считается.

– Хорошему же вы меня наущаете! А вы, ваше благородие, вот что сделайте: вы ушлите куда-нибудь жену-то вон из дома по делу, а мы тем временем придем и засядем; значит, у меня без домашнего кровопролития обойдется.

– Что ж, это можно. Только смотрите: вернется она домой, так, пожалуй, ругать вас начнет. Она женщина мстительная, и я за нее не отвечаю.

– Ничего, ругательства стерпим. В одно ухо будем впущать, а из другого выпущать. Так приходить вечером-то, что ли? – спросил купец.

– Очень вам благодарен, что вы такой снисходительный игрок, но вот беда: у меня не может составиться стуколки. Где на этой неделе игроков собрать? И пятерых-то не загонишь. Вот ваше дело – другое, ваше дело – купеческое, у вас среди купечества игроков много да и бумажники-то у них обширнее. Ну чем тут дом опоганится, ежели в стуколку поиграть? Выбросьте это из головы! Ведь мы живем в девятнадцатом столетии. Ну что за предрассудки! Вот ежели бы у вас совсем в доме карт не было. А то все равно лежат же они у вас в квартире.

Купец задумался.

– Чудак-человек, ваше благородие! Да у меня и мебель-то вся кверху ногами опрокинута, шторы и занавески все сняты, всё выколачивают, вытряхают, – сказал он.

– Ничего, мы и при опрокинутой мебели поиграем. А что до штор и занавесок, то можно и скатертью от посторонних взоров окна завесить.

– Все это так-то так… Но вдруг ежели и моя жена вас ругать начнет? Каково в вашем-то чине от купчихи такую словесность стерпеть? Ведь купеческие-то каламбуры чище чиновничьих.

– Любезность за любезность. Вы изъявили готовность от моей жены претерпеть неприятности – извольте, и я к вашим услугам! Брань на вороту не виснет. Да и что такое чин? Да и оскорбления от женщины ни во что не считаются. Так прикажете ужо вечером приходить к вам?

– Нет, не рука. Мне еще труднее, чем вам, собрать стукольщиков-то, – отвечал купец. – Купцы много благочестивее чиновников. Они на Страстной-то неделе и с маслом не вкушают, так какие тут карты!

– Что правда, то правда. Вот незадача! – почесал у себя в раздумье за ухом чиновник и тут же спросил: – Вы в палки играете?

– В лучшем виде.

– Ну вот и отлично! Чего ж нам горевать-то? Ведь тут игра один на один. В палки можно вдвоем играть. Значит, мы вот как сделаем: я приду ужо к вам как покупатель, под видом того, что будто песок и известку покупать для постройки, поговорим об изразцах, о кирпиче, а потом удалимся в комнату, запремся, засядем за зеленый стол да и сразимся. Согласны?

– Нет, вдвоем не расчет. Вы хотите отыграться, и я хочу непременно отыграться, какая же тут картежная музыка может изо всего этого выйти? Ведь кто-нибудь один из нас должен будет проиграть, оба мы выиграть не можем.

– Конечно не можем, но тут уж чье счастье.

– Этого-то мне и не хочется. Только что мы с вами познакомились и вдруг глаз на глаз резаться будем. Мне хотелось бы так, чтобы мы оба выиграли и тем самым для первого знакомства закрепили сердечность наших чувств. А то обыграю я вас – вы на меня коситься будете, обыграйте вы меня – я могу вам какой ни на есть каламбур отпустить.

– Что правда, то правда. Разойдемся! Прощайте! Тогда на праздниках ко мне милости просим, – сказал чиновник.

– Прощенья просим! и ко мне на праздниках пожалуйте. Таким купеческим окороком угощу, что просто на славу! – отвечал купец.

Соседи раскланялись и разошлись в разные стороны.

1879

Антон Чехов

На Страстной неделе

– Иди, уже звонят. Да смотри не шали в церкви, а то Бог накажет.

Мать сует мне на расходы несколько медных монет и тотчас же, забыв про меня, бежит с остывшим утюгом в кухню. Я отлично знаю, что после исповеди мне не дадут ни есть, ни пить, а потому, прежде чем выйти из дому, насильно съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два стакана воды. На улице совсем весна. Мостовые покрыты бурым месивом, на котором уже начинают обозначаться будущие тропинки; крыши и тротуары сухи; под заборами сквозь гнилую прошлогоднюю траву пробивается нежная, молодая зелень. В канавах, весело журча и пенясь, бежит грязная вода, в которой не брезгают купаться солнечные лучи. Щепочки, соломинки, скорлупа подсолнухов быстро несутся по воде, кружатся и цепляются за грязную пену. Куда, куда плывут эти щепочки? Очень возможно, что из канавы попадут они в реку, из реки в море, из моря в океан… Я хочу вообразить себе этот длинный, страшный путь, но моя фантазия обрывается, не дойдя до моря.

Проезжает извозчик. Он чмокает, дергает вожжи и не видит, что на задке его пролетки повисли два уличных мальчика. Я хочу присоединиться к ним, но вспоминаю про исповедь, и мальчишки начинают казаться мне величайшими грешниками.

«На Страшном суде их спросят: зачем вы шалили и обманывали бедного извозчика? – думаю я. – Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят их и потащат в огонь вечный. Но если они будут слушаться родителей и подавать нищим по копейке или по бублику, то Бог сжалится над ними и пустит их в рай».

Церковная паперть суха и залита солнечным светом. На ней ни души. Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь. Тут в сумерках, которые кажутся мне густыми и мрачными, как никогда, мною овладевает сознание греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие и по сторонам его Божия Матерь и Иоанн Богослов. Паникадила и ставники одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а солнце как будто умышленно минует церковные окна. Богородица и любимый ученик Иисуса Христа, изображенные в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не замечают моего присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный, что не могу помочь им ни словом, ни делом, что я отвратительный, бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю, и все они представляются мне мелкими, глупыми, злыми и неспособными хотя бы на одну каплю уменьшить то страшное горе, которое я теперь вижу; церковные сумерки делаются гуще и мрачнее, и Божия Матерь с Иоанном Богословом кажутся мне одинокими.

За свечным шкапом стоит Прокофий Игнатьич, старый отставной солдат, помощник церковного старосты. Подняв брови и поглаживая бороду, он объясняет полушепотом какой-то старухе:

– Утреня будет сегодня с вечера, сейчас же после вечерни. А завтра к часам ударят в восьмом часу. Поняла? В восьмом.

А между двух широких колонн направо, там, где начинается придел Варвары Великомученицы, возле ширмы, ожидая очереди, стоят исповедники… Тут же и Митька, оборванный, некрасиво остриженный мальчик с оттопыренными ушами и маленькими, очень злыми глазами. Это сын вдовы поденщицы Настасьи, забияка, разбойник, хватающий с лотков у торговок яблоки и не раз отнимавший у меня бабки. Он сердито оглядывает меня и, мне кажется, злорадствует, что не я, а он первый пойдет за ширму. Во мне закипает злоба, я стараюсь не глядеть на него и в глубине души досадую на то, что этому мальчишке простятся сейчас грехи.

Впереди него стоит роскошно одетая, красивая дама в шляпке с белым пером. Она заметно волнуется, напряженно ждет, и одна щека у нее от волнения лихорадочно зарумянилась.

Жду я пять минут, десять… Из-за ширм выходит прилично одетый молодой человек с длинной, тощей шеей и в высоких резиновых калошах; начинаю мечтать о том, как я вырасту большой и как куплю себе такие же калоши, непременно куплю! Дама вздрагивает и идет за ширмы. Ее очередь.

В щелку между двумя половинками ширмы видно, как дама подходит к аналою и делает земной поклон, затем поднимается и, не глядя на священника, в ожидании поникает головой. Священник стоит спиной к ширмам, а потому я вижу только его седые кудрявые волосы, цепочку от наперсного креста и широкую спину. А лица не видно. Вздохнув и не глядя на даму, он начинает говорить быстро, покачивая головой, то возвышая, то понижая свой шепот. Дама слушает покорно, как виноватая, коротко отвечает и глядит в землю.

«Чем она грешна? – думаю я, благоговейно посматривая на ее кроткое, красивое лицо. – Боже, прости ей грехи! Пошли ей счастье!»

Но вот священник покрывает ее голову епитрахилью.

– И аз недостойный иерей… – слышится его голос, – властию его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих…

Дама делает земной поклон, целует крест и идет назад. Уже обе щеки ее румяны, но лицо спокойно, ясно, весело.

«Она теперь счастлива, – думаю я, глядя то на нее, то на священника, простившего ей грехи. – Но как должен быть счастлив человек, которому дано право прощать».

Теперь очередь Митьки, но во мне вдруг вскипает чувство ненависти к этому разбойнику, я хочу пройти за ширму раньше его, я хочу быть первым… Заметив мое движение, он бьет меня свечой по голове, я отвечаю ему тем же, и полминуты слышится пыхтенье и такие звуки, как будто кто-то ломает свечи… Нас разнимают. Мой враг робко подходит к аналою, не сгибая колен, кланяется в землю, но, что дальше, я не вижу; от мысли, что сейчас после Митьки будет моя очередь, в глазах у меня начинают мешаться и расплываться предметы; оттопыренные уши Митьки растут и сливаются с темным затылком, священник колеблется, пол кажется волнистым…

Раздается голос священника:

– И аз недостойный иерей…

Теперь уж и я двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не чувствую, точно иду по воздуху… Подхожу к аналою, который выше меня. На мгновение у меня в глазах мелькает равнодушное, утомленное лицо священника, но дальше я вижу только его рукав с голубой подкладкой, крест и край аналоя. Я чувствую близкое соседство священника, запах его рясы, слышу строгий голос, и моя щека, обращенная к нему, начинает гореть… Многого от волнения я не слышу, но на вопросы отвечаю искренно, не своим, каким-то странным голосом, вспоминаю одиноких Богородицу и Иоанна Богослова, распятие, свою мать, и мне хочется плакать, просить прощения.

– Тебя как зовут? – спрашивает священник, покрывая мою голову мягкою епитрахилью.

Как теперь легко, как радостно на душе!

Грехов уже нет, я свят, я имею право идти в рай! Мне кажется, что от меня уже пахнет так же, как от рясы, я иду из-за ширм к дьякону записываться и нюхаю свои рукава. Церковные сумерки уже не кажутся мне мрачными, и на Митьку я гляжу равнодушно, без злобы.

– Как тебя зовут? – спрашивает дьякон.

– Федя.

– А по отчеству?

– Не знаю.

– Как зовут твоего папашу?

– Иван Петрович.

– Фамилия?

Я молчу.

– Сколько тебе лет?

– Девятый год.

Придя домой, я, чтобы не видеть, как ужинают, поскорее ложусь в постель и, закрывши глаза, мечтаю о том, как хорошо было бы претерпеть мучения от какого-нибудь Ирода или Диоскора, жить в пустыне и, подобно старцу Серафиму, кормить медведей, жить в келии и питаться одной просфорой, раздать имущество бедным, идти в Киев. Мне слышно, как в столовой накрывают на стол – это собираются ужинать; будут есть винегрет, пирожки с капустой и жареного судака. Как мне хочется есть! Я согласен терпеть всякие мучения, жить в пустыне без матери, кормить медведей из собственных рук, но только сначала съесть бы хоть один пирожок с капустой!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.