# Идеальная девушка

Елизавета Веллини

2000 год, маленький городок Италии.

По воле случая встречаются и знакомятся дальние кузены - очаровательная Вивиен из буржуазной семьи с трагичным прошлым и сын знаменитого писателя и поэта Карло. Однако их дружба быстро прерывается, пока Вивиен не знакомиться с отцом Карло - Джузеппе. Старый поэт приглашает Вивиен в гости где они вспоминают ее покойных родителей, говорят о поэзии и Джузеппе пытается вновь подружить сына с новой знакомой. Вскоре оказывается, что девушка не столь невинна, как кажется на первый взгляд.

Книга Идеальная девушка Елизаветы Веллини - это книга о девушке с аристократическим происхождением. Вивиен поэтична, изысканна, высокомерна и известна в городе своей очаровывающей, неземной красотой. Оставшись сиротой, она оказывается на перепутье: построить для себя новую жизнь или цепляться за исчезнувшее прошлое.

Грех ощущается как свобода, пока не понимаешь, что ты его раб.

– Джон Фаулз, «Волхв».

## Глава 1 – Встреча.

Это был один из тех жарких дней октября, когда солнце беспощадно растягивает свои раскаленные лучи.

– Что там, Паоло?

– Лучше бы надела нормальное платье, чем так кричать!

Вивиен держала одну руку на талии, а другой прикрыла глаза от солнца, чтобы смотреть, как Паоло корчиться у швейной машинки.

– Ну?

– Ну, мне нужно будет чинить ее, по крайней мере два дня – он вытер грязь с рук полотенцем.

– А мой велосипед?

– Я закончу его сегодня, если у меня будет время.

– Значит, ты никогда это не сделаешь.

– Тогда можешь встать здесь и починить его сама. Зачем он тебе вообще нужен? Все равно на нем не катаешься.

– Паоло, у тебя есть побольше фонарик?! – в окне дома Паоло показалась голова парня.

– Нет, нету!

Голова снова удалилась в стену.

– У тебя гости? – Вивиен посмотрела на Паоло.

– Он делает машину у меня. Это просто мой друг.

– Да, я поняла, что не любовник.

Через мгновение друг уже приближался к ним. Было сложно угадать его возраст. Парень был невысокий, коренастый, хотя он был чуть выше Вивиен при ее среднем росте. Черты его лица были выверенные: высокие скулы, ровный маленький нос, широкая челюсть слегка выведена вперед. Не очень пухлые губы были изогнуты в необычной форме – арка купидона хорошо вздернута, а нижняя губа выпирала только посередине; справа под ней стояла родинка. Лицо обрамляли коротко подстриженные темные волны и густые брови. Кожа парня была матовая и смуглая, с теплым оливковым подтоном. И наконец, глаза – невероятно большие и серые, на свету они казались почти белыми, их покрывали длинные, золотистые от итальянского солнца ресницы. Взгляд был подобен свежему холодку, который первым врывается в теплую комнату ранним утром.

– Привет – теплая улыбка коснулась его губ, когда он посмотрел на Вивиен.

– Привет – ответила она.

Паоло, как всегда недовольный, вошел в дом.

– Ты ведь кузина Паоло? Как тебя зовут?

– Вивиан.

– Красивое имя – парень спокойно смотрел ей в глаза, не моргая.

– Спасибо.

– Я Карло.

– Ты часто здесь бываешь? Я никогда тебя здесь не видела.

– Нет, мы с Паоло недолго знакомы, всего два года.

– Она Тестардо – резко сказал Паоло, внезапно появившийся в дверном проеме, все еще вытирая руки полотенцем.

– Ты Тестардо? – удостоверился Карло.

– Да.

– Я тоже – гордо произнес он.

– Хорошо – Вивиен улыбнулась и опустила глаза.

– Как зовут твоего отца?

– Эдоардо.

– Моего – Джузеппе. Мой отец, скорее всего, знает твоего.

– Не хотите зайти в дом, испить лимонада? – раздался скучающий голос Паоло – теперь из недр гостиной.

– Пойдем – сказал Карло и улыбнулся девушке одними глазами.

– Почему ты все время такой мрачный? – спросила Вивиен Паоло, когда они сели за круглый стол.

Паоло просто посмотрел на нее без всякого энтузиазма и положил на стол бокалы с мороженым.

– Значит, мы родственники? – теперь она повернулась к Карло, вся сияя.

– Ну да – он улыбнулся в ответ.

– Ты, наверное, живешь где-то поблизости?

– Нет, наоборот, в центре, на улице Дельфини.

– Как, ты сказал, зовут твоего отца?

– Джузеппе.

– Ну, вряд ли я спрошу у своего, – сказала Вивиен опустив глаза. – А у твоей мамы какая фамилия?

– Она была Бренцони. Но я потерял маму в раннем детстве.

– Ой, мне жаль.

– А ты где живешь?

– Рядом с большим мостом.

– Да, в принципе, мы недалеко друг от друга.

Когда все трое в разное время уронили свои маленькие ложки, они просидели так не более нескольких секунд, пока Карло не сказал:

– Вивиен, ты остаешься?

– Нет, я иду домой.

– Тогда я провожу тебя.

– Слава богу, ты проводишь ее, – сказал Паоло – так что мне не придется.

– Ну, она вроде не ребенок, – улыбнулся Карло – разве ты не отпустил бы ее одну?

– Нет, поверь мне.

Этот момент ввел Карло в некоторое недоумение, и он устремил свои ясные глаза к девушке, сидевшей на соседнем стуле. Ее черные, блестящие, как масляная краска, локоны обрамляли завораживающее, мертвенно-бледное лицо и накрывали почти всю спину. Мягко округлые плечи переходили в драматичные ключицы, затем в аккуратную грудь, четко выраженная талия создавала изящный изгиб, а ноги были стройные и подтянутые, полные жизни. Кожа была фарфорово-белая – что необычно для такого сезона. Лицо овальное с тонко очерченными скулами и мягкой линией подбородка, тонкие слегка изогнутые брови обрамляли миндалевидные темно-карие глаза, длинные ресницы тянулись в стороны и сгущались во внешних уголках глаз, что добавляло взгляду еще больше глубины, а едва заметная тень на веках и легкая синева под глазами делали взгляд загадочным, и он точно доминировал над не слишком пухлыми губами естественного, чуть розоватого тона.

Ее бесцветное тело обволакивало черное корсетное мини‑платье с кружевной отделкой, плотный лиф с вертикальными швами и тонкой шнуровкой у декольте формировал точеную талию, бюстье было обрамлено широкими бретелями и мягким кружевом‑бодиком. Тело платья плотно облегало корпус и чуть расширялось к низу, где сидела крошечная рюша‑кант из прошвы, и заканчивалось на середине бедра. Ноги были облачены в черные лодочки с матовым блеском и элегантной посадкой, дополненные широким низким каблуком.

Теперь все стало на свои места.

– Все в порядке, я провожу ее домой, – Карло еще раз заверил Паоло, просто чтобы развеять его опасения, но тот казался таким же угрюмым, как и всегда.

Карло и Вивиен встали из-за стола и, попрощавшись с Паоло, покинули его дом.

– Он всегда такой дружелюбный? – спросил Карло, когда они с Вивиен украсили тихие, только что вечере улицы своим присутствием.

Небо расстилалось нежным лоскутом, и из-за мягкого, теплого воздуха казалось, оно может начать таять в любой момент. Легкий ветер приносил с собой запах лимонных деревьев.

– Да, в основном. Я думала, вы были знакомы какое-то время, ты же сказал, что знаешь его два года? Я даже удивилась, что я никогда раньше не видела тебя с ним.

– Ну, мы с ним редко видимся, мы не так близки. А вы с ним троюродные кузены?

– Да, ровесники, он только на год старше меня.

– Значит, тебе двадцать?

– Да.

– Мне тоже.

– Тебе тоже? – она улыбнулась ему с детской радостью.

– Да тихо, – ответил Карло.

Пока они шли, он не мог не заметить, как проходящие мимо оценивали взглядом каждый сантиметр его спутницы. Не один из прохожих – будь то парень или девушка, мужчины средних лет, дети, старухи – не отводили взгляда от нее. Проходя мимо группы мальчиков, Карло с серьезным лицом положил руку на плечо Вивиен и остро взглянул на них, так что парни опустили головы. Люди с машин, с домов, продавцы лавок, прохожие на другой стороне дороги пытались запечатлеть образ ее необъяснимой харизмы и таинственной красоты. Два высоких парня, проходивших мимо, не моргая глядели на нее. Один что-то шепнул второму, отчего они уставились на нее еще внимательней. Когда Вивиен начинала говорить, прохожие тянулись к ее кристальному голосу, как маленькие зверьки на пение принцессы.

Наконец она завела Карло в тихую, аккуратную улочку.

– Вот, я живу здесь, – сказала Вивиен, – спасибо, что проводил.

Карло быстро охватил большое, белое строение своими огромными глазами, медленно поднимая их, отчего они стали похожи на две большие капли воды, в которых отражались кованные ажурные ворота. Фасад дома был усыпан лепниной, карнизы и медальоны ритмом чередовались по всей высоте, а изящные кариатиды охраняли округлые широкие балконы, словно застывшие музы. Мансардная крыша с фигурными слуховыми окнами и кованые балюстрады придавали силуэту дворцовую величину, а арки и колоннады давали глубокие тени, где время оставило тонкую патину. Каменные рельефы и резные наличники отражали свет по-разному – от жемчужного бледного до теплого оливкового – и каждый деревянный проем окна таил в себе тайны, задернутые светлыми плотными занавесками.

Когда-то этот дом был символом наследственного состояния, упорного труда и заядлого чувства собственности. Это был дом, проглотивший время, но не утративший свою зловещую и притягательную красоту. В смиренном молчании он поблескивал в вечерних сумерках, охраняя секреты. И в нем было что-то еще, что-то такое, чему Карло не мог дать точного названия, что-то, что подсознательно, навсегда запечатлелось в его памяти, и он помнил об этом даже на смертном одре.

Вивиен продолжала смотреть на Карло с улыбкой, поскольку воспитание каждой приличной девушки не позволяло ей пригласить его войти.

– Дай мне свой номер, – сказал он резко.

– Зачем? – она посмотрела на него, инстинктивно имитируя изумление.

– Как зачем? Мы же родственники.

Дрожащими руками она достала бумажку и ручку из маленькой черной сумочки, затем

под палящим, настырным взглядом Карло записала мобильный и домашний номера и, быстро перепроверив написанное, отдала ему так, что кончики их пальцев на мгновение соприкоснулись. Готовый убежать, он помахал ей рукой.

– Пока, – его лицо расплылось в улыбке.

– Как тебя зовут еще раз? – быстро спросила она, слегка протягивая руку.

– Карло. Пока, – он снова помахал рукой и улыбнулся так широко, что все его лицо покраснело. Затем быстрым шагом удалился.

Войдя внутрь, Вивиен тут же нарушила глухую тишину дома, взлетев вверх по лестнице, и оказавшись в своей спальне, принялась бегать взад-вперед, повторяя в сознании каждое слово Карло и каждый свой ответ. Память услужливо возвращала ее к той самой минуте, когда она впервые увидела Карло, и оттуда, шаг за шагом, вела через все пережитое. Мысли пульсировали в ней, то разгораясь, то угасая, блуждая вокруг единственной, всепоглощающей темы. Она прокручивала в голове различные разговоры и ситуации, которые могли бы возникнуть в будущем. Очень простые, но полные жизни, настолько, что они продолжались до позднего вечера. От беготни и эмоций у Вивиен разгорелся аппетит, и после легкого ужина она вновь вскочила и, словно обретя крылья, металась из угла в угол, снова и снова, как драгоценную пленку, прокручивая в памяти каждое слово Карло, каждую интонацию, каждый мимолетный взгляд и, самое главное, его образ. Наконец Вивиен решилась спать, и даже там она потратила час на то, чтобы просмотреть в голове весь свой день, начиная с того момента, когда увидела Карло, и только после этого, с сильно подпрыгивающим от счастья сердцем, веки ее сомкнулись, и она впала в глубокий сон, все еще блаженно улыбаясь.

***

Как только рассветные лучи коснулись ее ресниц, она открыла свои глаза, и то же сладостное переживание наполнило ее свежее тело, за исключением того, что теперь оно было не так хаотично, поскольку голова была ясной. Ни одна мысль, не имевшая ничего общего со вчерашней случайной встречей, не приходила ей в голову.

«Интересно, он позвонит мне, хоть бы он мне позвонил, – пульсировало у нее в голове. – Я надеюсь, он позвонит, но, скорее всего, нет. Кто я для него? Просто девочка с такой же фамилией. Я явно не заинтересовала его во время разговоров. Он мне не позвонит. Но вдруг? О, я так хочу, чтобы он позвонил мне.»

О чтении было смешно и думать, поэтому она съела пару фиников с почти карамельной кожурой, предварительно разрезав их и посыпав крошечными кристалликами соли, темный квадрат шоколада и несколько ломтиков бледного сыра, затем покурила, глядя в окно, и начала собираться, когда день уже клонился к вечеру.

Длинный топ был черный по бокам с центром из тонкой сеточки цвета оливковой зелени, усыпанной крошечными темными вышитыми нитками пиками. Контраст мрачного бокового полотна и центральной сетки разделяла тонкая посеревшая от старости кружевная лента. Верх был украшен воланами и кружевным кантом в теплом бежевом тоне, а низ оканчивался многослойным рюшем из мягкого тюля, вздымающимся при каждом шаге. Черная мини-юбка состояла из плотного хлопка со слабым блеском, который придавал поверхности мягкое отражение, не превращая вещь в зеркальную. Линия бедер была выверена ровно; юбка прямая, чуть обрамляющая силуэт, без лишних складок и декора, чтобы внимание сосредоточилось на кружеве по низу: тонкая, черная, с фривольными растительными завитками и мелкими цветочными мотивами, оно было вырезано в изящную зубчатую кайму. Шуба имела классическую прямую линию корпуса, чуть расширяющуюся книзу; ее длина была средняя, достаточная, чтобы спрятать бедра. Воротник и широкие манжеты окутывали густой, длинноворсовый мех, образуя обрамление лица и запястий. Бархатистая основа, глубокого черного тона, и Приглушенный матовый фон подчеркивали богатство меха. Застежки были скрытые, чтобы внешний вид оставался монолитным, без блеска металла. И пара темно серых лодочек на среднем высоком каблуке с закрытым носком. По линии верха была прошита тонкая кружевная окантовка – мельчайшие волны кружева обрамляли мысок и берегли контур. Мелкий плоский бантик у носка добавлял игривой нотки. Верх, как и внутренняя отделка, имели бархатный слой; подошва и каблук были аккуратно покрыты тем же материалом, что создавало цельный образ. Край кружева был обработан тонкой строчкой, чтобы не осыпаться.

Так Вивиен отправилась на прогулку, точно не зная куда, унося с собой свое беспокойство и надежды. Улицы были пустые, лишь густое солнце заливало переулки ослепительным светом. Шагая мимо соседских клумб и ажурных ворот, она представляла, как Карло звонит ей, как она поднимает телефон, и как сладко звучит его голос. Солнце и Вивиен вернулись обратно в свои дома одновременно.

Переодевшись в ночную рубашку, она проверила, в порядке ли ее телефон, тот в недоумении смотрел на нее в ответ. Вивиен легла отдохнуть, затем переложила телефон с большого комода на маленький, рядом с кроватью, и, усевшись в позу лотоса, уставилась на него.

«Я никогда не замечала, что ручки комода окружены не золотой, а охристой линией, сколько лет этому комоду?» – пронеслось у нее в голове.

Тут телефон ожил и зазвенел, словно говоря Вивиен: «Это он! Это он!» Она прождала минуту, следя, как ее сердце гудит где-то в горле, и обдумывая, что будет говорить, затем подняла трубку.

– Привет, Вивиен, это Карло.

– Да, привет.

– Я звонил днем, ты, наверное, была не дома?

– Да, я выходила.

«О Боже, значит, когда я думала о нем, он уже звонил мне!»

– Как дела? – Продолжал Карло.

– Все хорошо.

– Может, встретимся в парке, завтра днем, что скажешь?

– Да, давай.

– Около двух?

– Да, хорошо.

– Хорошо, я заеду за тобой.

Гудки.

Вивиен ощутила, как жизненные силы, бурля, текут по ее венам и наполняют тело, так что оно могло взорваться в любой момент.

– Что мне надеть? Что мне надеть?

Она прыгала по всей своей комнате, доставая одно платье за другим, но не успела примерить ни одно из них, потому что разбрасывала все по кровати, и прыгала до тех пор, пока ей не стало нечем дышать. Когда она, наконец, кинулась и легла на груду платьев, она закрыла веки, и вот они – сияющие в темноте, ясные серые глаза, от которых веет холодным бризом. Вивиен без всякой на то причины вбежала в кухню, затем выбежала на двор и забралась на стенку беседки, чтобы увидеть, очень далеко, в глубине крон деревьев, мелкие скамейки и разрумяненные клумбы. Ее сердце уже было там, на одной из этих скамеек, рядом с Карло.

Чуть позже назначенного времени, это действительно случилось. Узкие дорожки лениво тянулись между старыми деревьями, чьи ветви переплетались высоко над фонарями. Их листья едва слышно шуршали от собственного дыхания. Солнце уже клонилось ниже, и свет становился медовым и густым, лениво ложась на гравий и пустые лавочки. Он медленно теплел, вытягивая тени. Воздух пах сухой корой и нагретым камнем, и чем-то сладким, цветочным. Где-то вдалеке, мягко журчал фонтан. В кружевной тени платана, на кованой скамейке, сидели юноша с девушкой.

Тонкий черный топ обнимал ее корпус как вторая кожа: прямой лиф, тонкие белые бретели и едва заметная белая кружевная подложка у верхнего среза, как легкое, утонченное сочетание контраста. Юбка слегка развивалась на ветру. Минималистичная белая мини‑трапеция из плотного гладкого сатина и имела высокую талию и ровный срез. На плечах был накинут черный приталенный кардиган. Спокойный ветерок изредка трепал волосы девушки, щекоча ей лицо. Парень сидел вполоборота к ней, в светло‑голубой льняной рубашке и серых брюках. Одна его рука лежала на спинке скамьи, так что пальцы почти касались плеча девочки.

– Ты работаешь или учишься? Извини, вчера забыл спросить.

– Я не учусь.

– Почему, не захотела?

– Так получилось, я потом расскажу.

– А чем ты тогда занимаешься?

– Ты чем занимаешься? – Она улыбнулась.

– Учусь пока, на математика.

– Ты получается, на каком курсе сейчас?

– На втором.

– А как вы с Паоло познакомились?

– Через общих знакомых, общие компании. Я сначала думал, что он намного старше меня, потом оказалось, что ровесник.

– Да, он в то время забыл, что такое стричься. У него волосы были как гнездышко горлицы.

– Почему горлицы? – Карло слегка посмеялся. – Он мой хороший друг, попрошу про него так не говорить.

– Ладно, я просто шучу.

– Извини, не понял юмора.

«Почему он постоянно извиняется? Как слабак?»

– Ты замужем? – Вдруг сказал Карло.

– Нет, к чему такие выводы?

– Ну, ты не учишься и не работаешь.

– Я…

– Или ты занимаешься чем-то? – он перебил.

– Да… ну… у меня много хобби, я много читаю и… я пишу стихотворения.

– Стихотворения ?

– Да.

– Мы, получается, не так уж далеко живем. Мой дом в центре, у аллеи.

– Вы всегда там жили?

– Нет, знаешь, район на окраине называется «Итальянка» ? У нас там был дом раньше, но мы уже давно здесь. А ты?

– Я родилась и выросла в своем доме.

– Он, наверное, достался вам от предков? В твоем районе все дома очень старые.

– Нет, мой отец купил его за пару лет до моего рождения.

– У вас старомодные окна, – Карло улыбнулся, – ну, я в хорошем смысле: я такие давно не видел, такие же уже не делают.

– Отец хотел поменять их, но…

– Но решил оставить? – он сново перебил. – Да, я бы тоже их оставил.

– Моих родителей давно нет.

– А, ой, извини, мне жаль.

– Если честно, мне они не нравятся, но менять окна – это же целое состояние.

– Ты живешь одна?

– Да.

– Молодец. Так, почему ты не пошла учиться?

– На моем счете достаточно, чтобы я не работала всю жизнь, но недостаточно, чтобы пойти в хороший колледж.

На протяжении всего разговора она изо всех сил старалась не встретиться с ним взглядом, учитывая, что он смотрел на нее не мигая, и лишь изредка ей удавалось побороть свою робость.

Небо уже потемнело, лишь розовая подсветка и фонари освещали улицу, когда Карло взяв Вивиен за руку, повел ее сквозь маленькие аллеи к машине. Со стороны глаза Карло казались детскими, покрытые густыми блестящими ресницами. Ими он вновь ловил, как взгляды цепляются за Вивиен – долгие и липкие, как напряженные и жадные мужские глаза бесцеремонно задерживаются на ней. Слышал ухмылки, брошенные ей вслед, как люди замолкают на полуслове, проходя мимо нее. Как Карло ни пытался ответить всем и сразу твердым и леденящим кровь взглядом, он не успевал, да и никто не думал обращать на него внимание – мир вокруг будто смотрел лишь на нее.

– На тебя всегда так смотрят? – наконец спросил Карло.

– Да, с детства. И я до сих пор не могу привыкнуть.

Он промолчал и открыл ей дверь машины.

Проезжая по оживленным улицам, они оба добровольно молчали, наслаждаясь лиловыми полосами неба и хрупким светом фонарей.

– Спасибо, Карло, – сказала Вивиен, перед тем как выйти из машины, но Карло вышел вместе с ней.

– За что? – спросил он, подходя ближе.

– За прогулку.

– У тебя очень красивый дом, – он не отводил взгляда от глаз Вивиен.

– Да, я знаю.

Тут он всмотрелся ей в лицо, и взгляд его немного растаял.

– Очень красивый, – мягко повторил Карло.

Он вновь посмотрел ей в глаза. Это не растеряло ее и не смутило, в них было что-то надежное, что-то утешающее, подобно быстрому холодному душу летним днем, вкусу первой не совсем созревшей клубники. Подобно запаху дождя, который успокаивает, от которого не хочется бежать домой, а напротив – сидеть часами на земле и позволить прохладным каплям воды очистить душу.

Карло бережно обвил ее руками.

– Пока, Вивиен, – он нежно улыбнулся.

– Пока, Карло, – тихо сказала Вивиен.

Все еще улыбаясь, Карло пошел к своей машине.

***

На следующий день Карло снова заехал к Паоло, чтобы забрать какие-то свои инструменты. Уставшие, оба мальчика сели на крыльце.

– Ну, как тебе Вивиен? – начал Паоло.

– Хорошая девочка.

Паоло уставился на Карло.

– Что?

– Ничего, просто… ничего.

– Нет, в чем дело?

– Просто теперь она, наверное, тебе понравится, и ты будешь с ней видеться и…

– Откуда такие догадки? – Перебил Карло.

– Так с каждым бывает, кто ее видит.

– Прямо с каждым?

– Я бы так сказал. Ты видел ее талию?

– Что у нее с талией?

– Я могу обхватить ее только одной рукой.

Карло взглянул на улицу, и солнечный свет ударил ему в глаза.

– Ну, она такая, красивая, – задумчиво сказал Паоло, потягивая сигарету.

– Я хочу спать, а ты? – спросил Карло.

– Пойдем, дедушка, я отвезу тебя домой…

## Глава 2 – Мечты.

Мир вновь проснулся, как только Вивиен открыла глаза. Массивные резные двери ее спальни были слегка отворены. Тишина плотным туманом застыла в комнате, и дальше за этой дверью, в коридорах, она наполняла каждый уголок, каждую щель дома – она прокрадывалась даже в самые потайные и дальние коридоры, в темные, укрытые толстым одеялом пыли чердаки. Даже давно забытый природой сад лишь изредка мог насладиться изыском и прелестью воробьиной трели. Громадные залы, привыкшие к лепету гостей, важно сохраняли свою томность, при этом гоняя между собой слабый сквозняк. Окна, в своей молодости сияющие витражами, теперь смотрели на мир тусклым, помутневшим взглядом, над которым нависали пелены паутины. Понурая была и мебель, напитанная пылью разных поколений, она стояла в своем великолепии и роскоши, скорее выполняя роль декора. Мертвая тишина каждой комнаты нарушалась лишь легким свистом ветра, пролетавшего сквозь замочные скважины, либо шорохом скребущихся у плинтуса пауков. Каждая из комнат в один день попрощалась со своими прежними, праздными днями, и теперь молча доживала остатки своих дней.

Лишь одну из них наполняла жизнь – это жизнь неподвижно лежала на массивной кровати с резным изголовьем из темного дерева и высокими резными ножками. Слои простыней, кружев и бархатных одеял свисали до матового пола и порой встречались со складками балдахина из полупрозрачных белых тканей. У стены, перед ложем, сверкал туалетный столик, его изогнутые, закрученные ножки оставляли на полу тени мелких ажурных узоров, а узоры покрупнее обрамляли его зеркало. Столик никак не мог вдохнуть полной грудью – и его поверхность, и его ящики были полны предметов разных поколений и ценных марок: например, старые флаконы французских духов, стопки блокнотов, швейные ножницы, бриллиантовые и самодельные украшения, канделябры с потекшим воском и запутанные ленты. Рядом на стене висели давно засохшие розы, два кинжала – один побольше, другой поменьше – и разнообразные рамы. Последние украшали и остальные стены: одна рама охраняла большие серые перья, у низа связанные бантом из голубой ткани, другая – уникальную картину французского художника, в другой – фотография лебедя и т.д., с ними позировали фигурки ангелочков и птиц. В другом углу – громадный шкаф из того же темного дерева, что и ложе, рядом на стене было зеркало, во весь рост, окруженное медными цветами и листьями, дальше – антикварный диван, обтянутый изумрудной обивкой. В центре комнаты лежал толстый восточный ковер, он первый собирал лучи восходящего солнца, которые заглядывали сквозь щели тяжелых штор. Высокий потолок держал многоярусную хрустальную люстру.

Вивиен покоилась там, в стройной, обтягивающей по фигуре длинной ночной сорочке. Блестящий, холодящий к телу шелковый сатин облепил кожу и свет красиво скользил по волнам ткани. Богатое кружево в области декольте и под грудью, спускалось декоративными «крыльями» по туловищу, подчеркивая силуэт и придавая образу изящную филигранность; короткие кружевные «плечики»‑рукава вносили нежность и легкую возвышенность. Низ сорочки был обрамлен плотной кружевной каймой.

Вивиен все лежала с откинутым одеялом, и решила все-таки начать свой день, когда часы пробили полдень. По правде говоря, она и не заканчивала прошлый – ночью она совсем не спала, поэтому первым делом пошла умыться, а в зеркале словила необычный, живой взгляд. Затем она села за массивный, старинный туалетный столик и собрала волосы вверх большой заколкой. Много косметики ей не шло, она лишь подчеркнула глаза густо черным карандашом, нанесла тушь и губную помаду грязного светлого тона, который был похож на ее естественный цвет губ, но немного ярче, и надела маленькие серьги и жемчужное ожерелье. Она никогда не носила браслетов – они мешали ей, когда она писала правой рукой, а левой держала листы блокнота, чтобы они не скручивались у корешка.

Вивиен облачилась в корсетную майку с тонкой сеткой и зыбкой оборкой. Это точно был предмет интимной культуры ее гардероба, привнесенный в дневной свет: прямой корсетный лиф, в вертикальную, тонкую и бледную полоску, с посеребренной прострочкой и маленькими декоративными пуговками у декольте. Ее верх был оформлен тонким прозрачным фатином, чья мягкая волна обрамляя грудь, делала край неровным. Низ корсета был украшен едва заметной рюшкой – короткими оборочками. Затем надела черную шелковую юбку‑комбинацию с кружевной отделкой по низу и тонким кружевным поясом. Юбка скользила по бедрам вдоль легкой, чуть расклешенной линии внизу до грани голени, создавая почтительный баланс между сдержанностью и женственностью. Сверху накинула длинное черное пальто скроенное по фигуре с выраженной линией талии, его плечи были структурированы, но не чрезмерно – ровная линия, которая придавала осанке статность. Застежка состояла из ряда скрытых пуговиц, которые Вивиен закрепляла только до пояса оставляя длинный низ открытым. Поверхность пальто была матовая, с легким переливом. Мех – коротковорсистый, слегка завитой, возможно теплая овчина, образовывал пушистые, широкие манжеты и закрывающий плечи воротник. Аккуратные ступни вошли в лакированные туфли‑лодочки с низким каблуком и острым носиком.

Перед тем как выйти, Вивиен наспех записала в дневник мимолетную мысль:

Если присмотреться к нему, то становится очевидным, что самая уникальная черта его лица – не глаза, это его губы.

Такие красивые губы, очень редкой формы, и обычно они не очень хорошо смотрятся на людях, но на нем они выглядят невероятно красиво.

Если бы я была животным, я, наверное, была бы лебедем. Они красивы, но и очень преданы, и их никогда не увидишь группами – обычно они одни или со своим партнером. Лишь иногда они собираются вместе. Они также умны, грациозны и бледны, как снег. И, что самое важное, у них всегда глаза подведены черным карандашом – это просто я. А Карло был бы гусеницей. Или нет, лемуром или белкой-летягой, с ее глазами и скоростью.

Есть блондинки, брюнетки и рыжие, но как называются люди с черными волосами?

Вороны?

Солнце нависало над горизонтом, окрашивая мелкие улочки в теплые тона. У Вивиен была легкая, быстрая походка, она оглядывалась по сторонам, чтобы запечатлеть неисчерпаемую прелесть мира, и спастись от собственных мыслей, при этом она прекрасно знала, что каждый раз, когда она шла по улице, действия других замедлялись, разговоры резко затихали, и каждый мужской взгляд следовал за ней. От изящности ее фигуры замирало сердце, от полупрозрачной упругой кожи несло в жар, ее походка была похожа на скольжение лебедя по озерной глади, движения – на непринужденный танец, зачаровывающий взгляд не оставлял покоя даже во сне. И все же, несмотря на внимание, она оставалась загадкой для города, неуловимым видением, которое никто не знал и не мог понять. Она была идеей в головах у людей, ее присутствие было туманом, медленным и пленительным, скрывающим неизвестность.

Подойдя к своему месту на набережной, она облокотилась на каменный парапет и посмотрела на мелкие, сменяющие друг друга волны реки, послушала ее глухое гудение и отправилась обратно домой, провожаемая не сдержанными улыбками и липкими взглядами. Несмотря на столь короткую прогулку, Вивиен сильно утомилась, съела пару кусочков сыра, сливу и, взяв книгу, плюхнулась на кровать.

«Интересно, что он сейчас делает?» – подумала она.

Напрасно Вивиен пыталась понять смысл прочитанных слов – одно и то же предложение пролетало мимо нее каждый раз. В надежде она смотрела на телефон. Может, они с Карло подружатся так, что однажды она позовет его к себе в гости, и увидев ее дом изнутри, он больше проникнется ее внутренним миром. Теперь она не одна в этом свете, впрочем, мир ее никогда и не пугал – это была эта просторная темная комната, что засасывала ее в глубины опустошения…

«Почему он не звонит? Конечно, он занят, он учится, но ведь у него есть немного времени.»

Долгочасовые раздумья поглотили ее и утомили, нежно передав во владения сну.

***

Через пару дней, поздно вечером, она долго колебалась и написала ему.

«Какой бы глупый вопрос задать, чтобы начать разговор? Он наверняка занят, он учится. Я напишу ему сама. Я хочу поговорить с ним, и не хочу показаться слишком навязчивой. Но что я теряю, верно? Я не собираюсь звонить ему, чтобы в конечном итоге встретиться с ним. Я просто возьму то, что хочу. Я знаю, что сам он мне не позвонит. Я ни на что не надеюсь и ничего не планирую. Я просто возьму то, что хочу. Правильно? Значит, я могу написать.»

– Привет, Карло.

– Привет, Вивиен. Как ты?

– Все хорошо. Завтра позвони, если будет время, я весь день свободна завтра.

– Хорошо. Срочное что-то?

– Нет, просто.

– А, хорошо.

В сладком и в то же время беспокойном ожидании прошло два дня. Вивиен и не надеялась на особую пунктуальность парней ее возраста, поэтому приняла это как в порядке вещей и была абсолютно спокойна. Но уже к вечеру второго дня мысль, что причина тишины может быть в другом, ее тревожила. На третий день она все думала – позвонить ли ей самой. Она не хотела ему досаждать, но волнение, что что-то случилось, не давало ей покоя. Поздно вечером она написала ему.

– У тебя все нормально? Или ты просто занят?

– Ой, я забыл. Давай я домой доеду, часик где-то, позвоню тебе, если спать не будешь.

– Да, я до трех не сплю.

– Хорошо.

Полтора часа спустя он написал ей.

– Вивиен, я лег. Что хотела? Нет настроения говорить.

– Ну, потом позвони, когда захочешь.

– Что-то нужно? Или просто?

– Нет, просто хотела поговорить.

– Ну хорошо. Ты не пьешь? Странный вопрос, понимаю.

– Эмм, нет, это к чему?

– Мы планируем с друзьями поехать загород, и ты бы подруг взяла, просто компанию ищу. Ну ладно, наберу как-нибудь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Сама мысль о том, что он хотел увидеться с ней, пригласил ее радовала ее сердце, но, разумеется, она бы не поехала на подобное развлечение.

– Подруг? – рассмеялась она. – Он думает, у меня есть подруги. Он и есть моя подруга. А проводить время в группе людей за городом звучит еще более неестественно. И явно он это просто сказал. – Но все же лицо Вивиен озарилось.

Через пять дней, сидя на кровати, она вновь боролась с книгой, а точнее – со своим разумом. Он все противился принимать прочитанное, и лежавший рядом телефон помогал ему в этом – вечно отвлекая внимание Вивиен на себя.

– Мне не нравятся эти правила, – она отбросила одеяло, – но, мягко говоря, кто я такая, чтобы следовать правилам? Я в буквальном смысле женщина – калейдоскоп эмоций и чувств, я сама интуиция и поток. Чего мир ожидает от меня? Чтобы я следовала правилам?

Посреди ночи, когда горела только лампа, она укладывала одеяло в чехол, думая о том, как ей хочется позвонить Карло, но она не должна этого делать, потому что таково правило сильной женщины, при этом она уже звонила первая, так что должна позволить ему вести себя как он хочет.

Затем она подошла к своему столу и, используя слабый свет лампы и ручку, которую нашла на ощупь, быстро заполнила страницы в своем дневнике, после чего закончила возиться с одеялом и легла. Она взяла телефон, собираясь позвонить ему, и в этот момент поняла, что больше не хочет этого делать. Она желала этого так сильно, что ей расхотелось, и говорить было больше ее желанием, чем его; теперь его равнодушие поразило ее, и ей не хотелось звонить и разговаривать с ним – разве что он сам наберет.

Спустя час она пустила звонок, и он перезвонил ей.

– Привет, Карло.

– Привет.

На заднем плане слышался какой-то шум.

– Слушай, я сегодня была в магазине, как ты думаешь, черную сумку взять или бежевую? Это срочно?

– Бежевую, тебе больше пойдет. – По голосу слышалось, что он слегка улыбнулся.

– Ладно. У тебя все хорошо?

– Да, спасибо.

– Хорошо, пока.

– Пока.

«Он наверняка занят, такие парни всегда либо куда-то едут, либо делают что-то.»

Она представила, что он сидит рядом, и они говорят о нечем. Незамысловатый диалог убаюкал Вивиен, оставив невесомую улыбку на ее губах.

Следующим вечером Вивиен взялась за шитье, но быстро его бросила и заползла в кровать. Когда ее сердце стало болеть сильнее, она взяла с тумбочки обезболивающее, открыла его, взяла ручку и начала заполнять его измятые, много раз намокшие и высохшие листы:

Он добрый, открытый, впервые мне настолько приятно говорить с парнем. Он, скорее всего, единственный ребенок в семье, наверняка не богатый. Какой-то он слишком мягкий, постоянно извиняется, как неудачник. Интересно, в какую школу он ходил? Почему он мне не звонит?

С тех пор как мы с ним встретились, он все, о чем я думаю. Неудивительно, конечно. Так хочется с ним поговорить, так хочется его увидеть. Когда я говорила с ним… Я привыкла угадывать ответы парней, я заранее знаю пару вариантов того, что они скажут, но его ответы всегда были неожиданными, несмотря на то, что иногда разговор был не о чем. Каждый раз, что бы он ни говорил, это было как глоток свежего воздуха.

Затем Вивиен пролистала назад страницы дневника. Засохшие полевые цветы частично осыпались. Вивиен помнила каждый из них, каждую одинокую прогулку, в которой ей довелось их встретить – ползучий клевер или волосистый шалфей. На некоторых блистали вырезки из журналов, подобранные по стилю и теме, а также банты от старых подарков ее родителей, – подарков, которые были открыты лишь раз, а затем перенесены в подсобку. Старые фотографии и открытки, подписанные размашистым почерком, пожелтевшие марки, и много, много излитых мыслей. Как же сильно отличался почерк на первых страницах от почерка на последних – чем дальше она шла назад, тем аккуратнее и мельче становились закрученные слова, как это случалось во всех предшественниках ее личного дневника.

***

Часы вяло ползли друг за другом: позднее утро сменялось послеобеденным тяжелым солнцем, а оно уходя, не давало долгожданного чувства легкости, оставляя после себя густой теплый воздух.

Все же как же интересно устроен этот мир. Глупцы думают, что между днем и ночью разница в свете за окном. Почему же гениальные идеи чаще приходят к нам в полночь? Они крадутся уже к вечеру и дают тем, кто творит, путь в безграничные широты фантазии. Ночью мы задумываемся о том, о чем не смеем мыслить в дневной рутине, а если нет, то сны делают это за нас. Ночью, в тишине мира, мы слышим свой внутренний голос, ночью к нам приходят ответы на мучающие навязчивые и нескончаемые вопросы. Ответы столь очевидные и простые, что порой задумываешься: как это в дневном свете мы не видим их оттенков? Наши головы полны сменяющих друг друга либо одних и тех же вопросов, на которые мы беспрерывно ищем ответы, иногда и до конца своих дней. А стоит свету уйти – как ответы приходят сами, как на блюдечке.

Да тьма обличает истину, истина во тьме. Первые месяцы жизни мы проводим в темноте – утробе матери. Мы закрываем глаза, когда молимся, медитируем, когда ищем опоры внутри. Ребенок боится темноты из-за бурной фантазии, и лишь взрослый боится встретить там отверженные части самого себя. В тьме нам суждено принять себя всецело, все то, что мы прячем в тьме, никуда не уходит, а встречается нам в роковой час и в моменты ежедневных пробуждений. Над белоснежной гладью облаков – бесконечная тьма, из которой мы пришли и вернемся туда же, пока не найдем себя в ней и не растворимся в ней полностью. Свет – это сон, только во тьме мы по-настоящему живы.

Вивиен знала это как никто другой. Может показаться, что для такого образа и ритма жизни, как у Вивиен, просто смешно думать, что она чувствовала эту разницу, ведь для нее ночь и день, как и дни недели и времена года, уже давно были смешаны в сплошную массу, и все же она ловила переходящую грань, как и любой творческий человек: вдохновение приходило к ней вечером, проводила ночь и благополучно улетучивалось к утру.

Спокойствие за окном прельщало Вивиен: теперь она не одна из жительниц города, а одна из единиц, что не спят в такое время. У нее было преимущество над большинством вокруг. Иногда из-за наплыва энергии она использовала ночь, чтобы заняться всеми теми делами, которые не могла заставить себя делать днем – например, уборкой, готовкой или шитьем.

Но главное различие было в том, что ее и так тяжелое сердце к ночи становилось свинцовым: оно давило так, что Вивиен не могла встать, каждое движение становилось в тягость, и хрупкое тело невыносимо болело. Иногда Вивиен пускала крупные тяжелые слезы, но они лишь изнемогали ее, и от них совсем не легчало; иногда переживала их в полной тишине, сидя на большой кровати, прижавшись к стенке; иногда она издавала истеричные крики, но чаще всего невозмутимо лежала, и никто из не переживших такого же не смог бы подумать, что она таит внутри, что она молчит о пронзающей боли. Так случалось каждую ночь уже много лет с очень редкими исключениями: боль приходила навестить Вивиен, терзать ее сердце. Впрочем, боль не очень унималась и при дневном свете, но все же становилась не такой жуткой, и часто простые жизненные развлечения на время слегка освобождали сердце Вивиен от неумолимой ноши. Было время, когда она могла отвлечь себя то расписанием холстов, то вышиванием платья. Теперь с годами сердце, как ребенок, знало, что его обманывают, и научилось плакать сквозь утешения.

«Что же ему неймется? – думала Вивиен. – Может, ты и думала, что бывает все и сразу, но научись ценить то, что имеешь, и хватит ныть.»

Тот день, когда Вивиен встретила Карло, был одним из тех дней, которые нельзя забыть, не только из-за встречи – тот вечер сердце Вивиен впервые за долгие годы познало облегчение. В сладком упоении Вивиен наслаждалась минутами радости и света, так как знала, что, возможно, со временем боль подкрадется обратно.

Вивиен тихо сидела, верно проживала жжение как неотъемлемую часть жизни, и гадала, придет ли ему когда-нибудь конец. Мысли о Карло все еще радовали, но уже не снимали боли.

«Его голос… хоть бы услышать его голос – и мне сразу полегчает. Почему он не позвонил мне? Он ведь сказал… я звонила сама уже два раза – значит, он просто не хочет.»

И тут к ней пришло озарение – оно дало ей силы резко сесть на кровать и взять в руки телефон. Идея волной прошлась по ее телу, и теперь оно чувствовало только приятный страх и взволнованность.

«Может, не надо…» – Вивиен поглядела на телефон с минуту, перебирая в голове все «за» и «против», и все же дрожащей рукой набрала номер и приписала к нему символы.

Сердце билось громче гудков – она чувствовала, как оно бьется по самым костям.

– Алло, алло, кто это? … – тишина. – Алло… – и Карло повесил трубку.

Тяжесть на сердце рассеялась без следа. Низкий чистый голос – как в нем умещается и твердость, и нежность одновременно? Как шелковистый бархат, он облил все раны Вивиен и держал в тепле и мягкости. Его говорящая за себя сила и устойчивость отзывалась где-то в глубине ее души. Мир вокруг вдруг стал красочным, живым. Теперь ритм сердца стал вновь ровным и тихим. Каждое слово Карло жило в Вивиен, как рассадник в плодовитом саду.

Этого ей должно хватить на время.

***

Тяжелым полднем Вивиен сидела в ложе и покоила свою чудную головку на подушке, обшитой шелком, неустанно перебирая многочисленные серебристые подвески покрывала. Пробудившись от снов наяву, она огляделась. Годами, иногда по нескольку раз в день, она у нее возникало желание пройтись и осмотреть комнаты, лишенные голоса, как будто бы они менялись, или как будто она видит их впервые. Почему-то каждый день они казались ей новыми, а иногда она ходила по коридорам и комнатам, как по музею, чтобы посмотреть на обои, на мебель, декор, вазы и ковры. В каждой комнате она могла находиться часами и просто прикасаться к деревянным столам, рассматривать вещи и рыться в ящиках. Она всегда находила там одни и те же бесполезные, выцветшие предметы. Ей было увлекательно просто перебирать их. Ей нравилось, что они у нее есть, что она владеет ими, что никому на свете они больше не нужны, и она всегда может прийти к ним и рассматривать их заново. Сама мысль держать их у себя дома, где-нибудь в одной из комнат, в одном из шкафов, уже грела ей душу. Она посещала эти комнаты, как ребенок навещает своих бабушку и дедушку, чтобы они не чувствовали себя такими одинокими в своем бессмысленном существовании, и знали, что они вовсе не забыты.

Для чего был построен этот дом? Чтобы наполнить его взрослыми и детьми, которые даже не знают, как завязывать шнурки? Или для милой маленькой семьи, где родители происходят из одинаковых, почти идентичных, милых маленьких семей? Теперь дом смиренно стоит в мертвом тупике между величием и распадом.

Иногда Вивиен казалось, что ее старенький дом доволен и счастлив встретиться с мирной жизнью после стольких шумных лет, когда каждая комната была заполнена ослепляющим светом и гаванью. Либо она просто успокаивала себя этой мыслью, и то, что ей казалось покоем, было почти безжизненной отчаянностью, которую нарушал только один человек. Может быть, дом в тайне от своей единственной хозяйки тихо оплакивал свое существование в пустых комнатах и горевал о былых днях или о днях, которые, как он напрасно думал, наступят. Он давно позабыл о цветах, их не было ни на крыльце, ни во дворе перед домом, только низкорослые, неприхотливо подстриженные кусты. Они бы тоже давно засохли, если бы нуждались в уходе. Идея садоводства казалась Вивиен абсурдной. Это работа садовника, а не ее. Кроме того, цветы перестали распускать бутоны ровно тогда, когда дом лишился своих взрослых хозяев и прислуги, а значит, посадить семя было бы похоже на неуважение к земле в ее твердой и строгой скорби.

Я чувствую себя неуютно. – писала Вивиен в дневнике. – В последнее время я чувствую себя более комфортно в своей коже, чем раньше, но все равно это не совсем то. Я чувствую себя потерянной. Я пуста, я не здесь. Я не хочу, чтобы так продолжалось вечно. Я хочу, чтобы меня любили, и я хочу любить. Я скучаю по нему.

Мама говорила: “Будь нереалистичной и дерзкой – и ты добьешься всего, что хочешь”. Но где все то, что я хочу?

Я люблю этот блокнот, я так сильно его люблю, что использую его с удовольствием и со всем потенциалом.

Под светом дня она лежала на диване неусыпная, погруженная в воспоминания, и тут в уникальном океане ее памяти всплыли видения – столь четкие и в то же время заставили Вивиен колебаться и поразмыслить. Видение было такое – она сидела в школе за своей привычной партой, пока все маялись дурью, и пару мальчиков говорили: «Он пришел, он пришел». Затем ее ненавистный одноклассник зашел и встал у учительского стола, а за ним зашел парень – низкий, странноватый, но не сказать чтобы некрасивый, – все же какой-то необычный, он был покрыт синяками и мелкими царапинами.

«Какой он странный, наверняка такой же противный, как и Армандо, они ведь все одинаковые, – подумала тогда Вивиен, – и он, конечно, младше нас».

Парень стоял безмолвно рядом с Армандо, который не останавливаясь говорил.

Затем память выбросила на поверхность начало этой сцены, а именно – как девочки забежали в кабинет и говорили: «Карло пришел, там Карло пришел!», затем одна из них взяла платок и накинув на плечи, говорила специально писклявым голосом: «Карло, мой Карло, пришел, мой любимый!» – и сделала вид, что бежит к нему.

«Не может быть, неужели это был он? Но я помню, у него были темные глаза. Я помню, хотя как я могу помнить, какие глаза были у мальчика, которого я видела года три назад? Это был не он, может, просто похожий на него парень с таким же именем, с такой же внешностью, только глаза у него – темные… Я точно помню, что его глаза были темные. Неужели это был он? Это был Карло? Он знаком с Армандо, он знаком с ними всеми.»

Сново в памяти всплыла сцена, как через пару дней, выйдя из школы, она заметила странного парня. Он молча стоял у дверей школы с несколькими парнями. Со стороны его глаза казались широко открытыми и неимоверно большими.

– Разве это был он? Может, это был не он? – вслух сказала Вивиен – Я не помню, какие у этого парня были глаза. Вроде бы, они были коричневые. Может, это был такой же мальчик, только с коричневыми глазами? Да, вроде бы, его глаза были карие. Я точно запомнила бы его серые светлые глаза. Да, может, это другой мальчик, который похож на него, и которого зовут также… Ладно, это абсурд. Значит, это был он. У него очень многогранная внешность – таких люди часто не узнают. Интересно, почему он был побит? – она невольно улыбнулась.

Изо дня в день, иногда по несколько раз в сутки, Карло поступали звонки с неизвестного номера, каждый из них бессловесный, похожий на предыдущий.

Он брал их и ночью.

– Алло, алло, – сказал он невнятно в полусне, словно его щека была распластана на подушке, и сбросил.

Следующий раз он заорал матом. Вивиен перезвонила, и он говорил что-то невнятное, будто бы был далеко.

Потом он был в машине и сказал: «Как эти неизвестные номера достали!» – он бросил телефон и спросил кого-то: «Что там с твоим…» – затем снова взял телефон и повесил трубку.

Один из последних звонков был днем, на фоне говорили парни, а значит, Карло был с друзьями.

– Алло… А-ЛО!.. Просто отвали от меня! Вот, кто бы это ни был – отвали! У меня все шикарно! Если это кто-то из девочек и так проверяет, как у меня дела – у меня все шикарно! Не надо мне звонить, чтобы проверить, как я. И… – его голос отдалился – вот представьте, вчера там в два часа ночи пропущенный был.

– Обалдеть, – сказал мальчишеский голос.

– У меня все шикарно, – продолжил Карло. Не надо мне звонить, у меня все хорошо.

Наступила пауза.

– Спасибо, конечно, что переживаешь за меня, но у меня все хорошо, не надо мне звонить.

Он сбросил.

Ночью боль была невыносима. Вивиен жгло в груди, слезы с трудом лились по лицу, и Вивиен в истерике позвонила раз десять. Не получая ответа, в безумной спешке она набрала и со своего настоящего номера.

Наутро только она открыла глаза и поняла, что вновь увязла в омуте своей неординарной жизни ей поступил звонок.

– Алло.

– Ты ночью звонила, что случилось? Привет, – прозвучал голос Карло.

«Откуда он знает, что я? Догадался? Как он понял? А может, он только про то, что я звонила со своего номера, может, только про это?»

– Я случайно, – ответила Вивиен.

– Я же не дурак, – он улыбнулся, – не обманывай меня. Что надо было? Звонить три раза – случайно, – он улыбнулся еще шире.

Тут она не нашла слов. Ему нужен был быстрый ответ, а к ним она не способна. Нависла пауза.

«Я не хочу заставлять его ждать, но что мне сказать?»

– Уже все хорошо, извини, – наконец сказала Вивиен.

– Ладно, все нормально. Пока.

***

Скучные недели жизни Вивиен сменяли одна другую, и наступил вечер перед ее рождением.

Снова прошел год, снова идти на кладбище, и я теперь на шаг ближе к ней. – написала она, лежа в своей спальне. — В моем понимании у меня нет возраста, я не вижу цифры. Как же пошло ограничивать жизнь человека цифрами, которые даже ничего не предвещают. Все мы – чистые, безграничные младенцы в глазах Бога.

Она перевернулась на спину и развела руками. На потолке в углах расползались потемневшие пятна, в местах на стене треснула штукатурка. Рукой Вивиен нащупала позолоченную заколку, ведь рядом на кровати всегда лежали вещи: книги и блокноты, новые и старые беруши, иногда бельевые топы или крабики для волос, ручки и в полусне снятые бусы. Вивиен повернулась на бок, спиной к ним, будто обиженная, и замерев, ждала золотого момента, когда пробьет час ночи и она вновь родится, но уже без возможности исправить ошибки. Она все гладила пустое место под одеялом, пока пальцы не утомились.

– Господи, дай мне отпустить мои грехи, – сказала она шепотом, так как этот разговор был слишком интимен. – Дай мне проснуться, дай мне жить, дай мне жить!!! Жизнь слилась в одну бесцветную массу с легкими проблесками. Дай же мне вздохнуть, дай мне познать Тебя, дай мне быть по-настоящему, дай мне познать себя, но прошу – легким и мягким путем! Дай мне очнуться, дай мне…» – голос ее дрогнул, и горячие слезы скатились по переносице.

Тьма сильнее сгустилась над домом, когда Вивиен все так же лежала уже в ночной рубашке и под тяжелым одеялом.

«Я навязываюсь, я знаю», – подумала она. – «Я знаю, я не должна звонить. Столько раз я звонила, а он писал сам только первое время, после знакомства. Я знаю, я не должна звонить, это не достойно, не уважение к самой себе. Ведь он явно дал понять – он не хочет говорить. Но если так, то что я теряю? Если этому человеку я равнодушна, то я могу сказать ему что угодно. Почему не воспользоваться им, если мне так больно? Какая разница – напишу я или нет? Его отношение ко мне не изменится. Мне нечего терять».

Она схватилась за телефон.

– Карло, привет, – отчаянно и быстро сказала она. – Ты спишь?

– Привет, нет.

– Расскажи мне что-нибудь.

– Ты мне расскажи, почему мне неизвестные номера звонят? – он улыбнулся.

Кровь в ее венах застыла.

– Ты один?

– Нет, отец в комнате. А что с тобой? Что рассказывать?

– Я просто…

– Ты одна?

– Да.

– А что делаешь? Почему одна?

– Я же одна живу. А ты что делаешь?

– Я немного на похмелье сейчас, у друга вчера день рождения был.

– И сколько ему исполнилось?

– Двадцать один.

– Поздравь его с прошедшим от меня. А у тебя когда?

– В конце июля.

– Тебе будет двадцать один?

– Да.

– Значит, я старше тебя.

– Ну, тебе сколько ? – Он понизил голос.

– Двадцать. – Вивиен слегка запнулась.

– Ну. Мне тоже.

– Да, но у меня раньше чем у тебя день ро…

– Когда у тебя ?

– Не скажу. – Она улыбнулась.

Он промолчал

– Кто тебе там звонит?

– Увееерен, что ты – он снова улыбнулся.

– С чего ты взял?

– Ну, звонят и молчат.

– Значит, мошенники.

– Скажи честно.

– Ну, я звонила пару раз…

– Я не буду злиться, если это ты, правда. Просто в такие неподходящие моменты звонок бывает, много раз подставляла меня это.

– Ты не можешь перезвонить со своей комнаты?

– Нет.

– Никак?

– Нет.

– Я искренне думаю, что это ты. Если да – скажи, иначе я номер сменю.

– Я не могу наспех объяснить.

– Почему? Да я не изверг, не переживай. Я пойму, что бы ты ни сказала.

– Ну, не могу. Если перезвонишь – объясню.

– Ну, если ты сама мне позвонишь, я зайду в свою комнату. У меня просто там не работает микрофон, когда я сам звоню. Через минуту звони.

Прошла ровно минута.

– Алло, – сказал Карло.

– Алло, слышишь?

– Да.

– Ты же не спал, когда я позвонила?

– Я когда в это время сплю? – он улыбнулся.

– Ну, я…

– Я в это время, когда сплю? Я час назад только домой зашел.

– А почему не мог перезвонить? У тебя что, своей комнаты нет?

– Как нет? Просто телевизор смотрел с отцом. Сейчас зашел в комнату, прилег.

Последнее слово не столько возмутило Вивиен, сколько позабавило.

– А ты почему не спишь? – спросил Карло.

– Я вообще не сплю.

– Почему?

– Бессонница.

– А бессонница – это как диагноз, или ты сама решила? – спросил он.

Вивиен промолчала.

– Сама себе диагноз поставила? – он посмеялся.

– Расскажи мне что-нибудь.

– Что?

– Про себя что-нибудь.

– Спроси – я расскажу.

– Ты дружишь с Армандо?

– Да.

– Мы с ним одноклассники были.

– О. Армандо – мой братюня, – Карло вдруг резво сказал. – Вот сейчас я дома, а он в соседнем доме, слева.

– Да, я догадалась, что вы соседи, по-другому как бы ты с ним дружил?

– Почему? Армандо – мой брат, мой братюня, репа. – радостно повторял Карло. – ннне говори так про него, он мой брат.

– Ты бы слышал, как он со мной говорил. – Сказала Вивиен.

– Ну, я уверен, если ему сейчас сказать, он возьмет свои слова обратно.

– Ему рук не хватит.

– Нет, он хороший, репа – мой бртюня, репа, репка.

– Как? «Репа» ты его так называешь? – она рассмеялась.

– Ну да, он же лысый.

– Знаешь, я тебя видела в школе с ним.

– Да, я приходил.

– Я еще у Паоло думала: «Откуда я его помню?» Ты еще тогда побитый был. – она улыбнулась.

– Какой?

– Побитый.

– Побитый?

– Ну там весь в синяках и царапинах был.

– О, не помню, – он сказал задумчиво.

– Ну не в царапинах, но с синяками.

– Ну, не помню, может, на тренировках что-то.

– Ты потом еще у моей школы стоял с парнями.

– Так ты живешь совсем одна?

– Да.

– Давай я тебе питомца приведу.

– Не, спасибо.

– Почему ?

– Чтоб я голодная осталась ?

Карло засмеялся.

– У тебя есть аллергия на кошек? – он спросил.

– А что?

– Питомца тебе приведу, – он повторил.

– Не хочу я никаких питомцев, на себя еле хватает.

– Чего хватает?

– Денег.

– А что, не хватает ?

– Нет.

– Ну это же можно исправить. – возразил Карло.

– Как?

– Экономить.

– На чем экономить? – она рассмеялась. – Вот сейчас… ну я не ною, не жалуюсь, но, честно, иногда даже на простые вещи не хватает.

– Ну это же плохо, – тихо сказал он.

– Хорошо, что ты сказал, я же не знала.

Он рассмеялся.

– Плохо, да, но что делать? – Она добавила.

– У тебя ведь осталось что-то от родительских сбережений?

– Да, но там не то чтобы много.

– Ну, сколько там?

– Тебя не учили, что такое нельзя спрашивать?

– Почему? Ну сколько…

– Тебя не учили, что…

– Зачем меня учить! – он возмутился. – Сколько там?

– Ну такое нельзя говорить, – она смущенно улыбнулась.

– Почему? Просто назови сумму, почему нельзя?

– Ну нельзя.

– Ну давай я буду тебе помогать финансово, напиши мне номер твоей почты.

– Ну, я не могу это взять, это же не твои деньги, это же деньги Джузеппе…

– Джузеппе мне дает максимум в неделю пару монет, – буйно сказал Карло.

Вивиен рассмеялась.

– Я серьезно, никакие это не Джузеппе. Напиши мне точный адрес, чтобы я мог тебе присылать…

– Я не могу это взять.

– Какой у тебя… пришли мне номер почты.

– Нет, я так не могу.

– Тогда не называй меня братом, – он резко выговорил.

– Почему?

– У брата впадлу деньги взять?

– Ну, мне неудобно. – тихо сказала Вивиен.

Карло молчал и молчал долго.

– Где ты был час назад?

– На работе.

– А, я думала ты не работаешь. А что за работа?

– Это тебя не касается.

– Почему?

– Потому что не касается.

– Ну почему ?

– Этого никто не знает, только пара человек. Настолько, что если кто-то узнает, я буду знать, кто проболтался.

– Я умею секреты хранить.

– Я не скажу тебе.

– Почему?

– Потому что тебя это не касается.

– Ну я же тебе как… почти как сестра.

– Вот сейчас, что бы ты ни сказала, я все равно не скажу тебе.

– Ну, Карло…

– Вивиен, не касается.

– Я же твоя, можно сказать сестра.

– Как вы с Паоло доводитесь? Наверно с маминой стороны?

– Да. У меня кстати с отцовской линии нет братьев, ты мой единственный. С маминой очень много.

– А какая у твоей мамы была фамилия?

– Дельфино через о…

– Дельфино через о? А я живу на Дельфини.

– Я знаю, да.

– А… ты, по моему, с ума сошла. – в замешательстве сказал Карло.

– Что? – удивилась Вивиен.

– Мне это сейчас неприятно.

– Что?

– Откуда ты знаешь, где я живу? – он повысил голос.

– Ты мне сам сказал.

– А да? – он быстро улыбнулся.

– Да у Паоло, ты спросил, где я живу, и потом ты сказал, что живешь на улице Дельфини.

– Вивиен.

– Да.

– Вивиен – очень красивое имя, мне нравится.

– По моему, тебе твое имя не подходит, тебе бы больше подошло Алессио или Амедео.

– Ну не знаю, мне все говорят, что я – прям Карло, прям Карло, только не Карлос, а именно Карло.

– Тебя в честь кого-то так назвали, или просто?

– Да, в честь дедушки. Джузеппе меня назвал. – быстро добавил он и глубоко вздохнул. – Так что там со звонками?

– Ну я не знаю, как это сказать.

– Как есть, так и скажи, честно. Что бы ты ни сказала, ты меня ничем не удивишь.

– Я не знаю, как это объяснить.

– Скажи прямо, честно. Ты меня ничем не удивишь.

Он замолчал. Несмотря на всю начитанность Вивиен, она не могла подобрать слов, и наступила пауза. Карло нарушил ее мелким смехом. Он смеялся тихо, быстро выдувая воздух из ноздрей, словно смеялся шепотом.

– Ну я не знаю, как это сказать.

– Скажи честно, «что на сердце – то и на губах.»

– Уличные фразы, что ли?

– Нет, не дай Бог.

– «Мажоры снаружи, бродяги внутри ?»

– Скажи так еще раз, я на тебя скину.

– Все, все, – она посмеялась.

– Так что там…

– А кем Джузеппе работает?

– Он писатель и поэт.

– Ты серьезно?

– Да, он лауреат премии, он издается на разных языках.

– Как это замечательно, что он пишет стихи.

– Стихотворения. Да, он издал сборник, год отдыхал.

– Сборник стихов?

– Стихотворения, стихи нельзя говорить!

– Тут ты знаешь, что можно, а что нельзя.

– В семье поэта…

– Один раз я прочитала свои стихотворения женщинам в библиотеке, и они сказали: «Что ты делаешь? Почему ты не издашь книгу?»

Карло молчал.

– Скоро в большой библиотеке будет открытие третьего зала, я там прочитаю свою речь. Ну, конечно, не я одна – там будет много гостей. – добавила Вивиен.

– Уже открытие? Так быстро?

– Да.

– Вроде недавно же начали пристройку.

– Да, как-то быстро они.

– Так что там со звонками? – он снова глубоко вздохнул.

– Ну ты подумаешь, что я ненормальная.

– И что? Я подумаю, что ты ненормальная, и что от этого изменится? – Карло протянул.

– Ты перестанешь со мной общаться.

– Не перестану, – быстро сказал он.

– А если я ненормальная? – Вивиен улыбнулась. – А если я следила за тобой?

– Следила как?

– Ну бывает же, что у дома ждут у учебы…

– У меня были такие! Я потом их нашел – возмутился Карло. – Три со школы были, одна с тренировок.

– Ой, ты прям популярный, – Вивиен улыбнулась.

– Я? Нет, – Карло сказал тихо.

– Хотя с твоими красивыми глазами я не удивлена. Это от Джузеппе у тебя такие?

– Да – неуверенно ответил Карло

– Ну у тебя прям очень красивые.

– Я уже не помню даже, как ты выглядишь.

– Я очень красивая.

– Тебя не смущает, что мы кузены? – он понизил голос.

Тут Вивиен охватило мучительное смущение.

– Я просто сказала, к слову. Я не имела в виду ничего странного.

Он молчал целую вечность.

«Почему он молчит? От этого еще более неловко! И с чего он взял, что я заигрываю с ним?»

– Да, они еще цвет меняют. – наконец сказал он.

– Да, я знаю такие, ну у тебя прям большие, очень красивые.

– Да. – Карло снова тяжело вздохнул и с трудом выжал: – Спасибо. Ну, ты не поверишь, но я знаю.

– Я не сомневаюсь, – она улыбнулась.

– Не сомневайся, – он улыбнулся в ответ. – Что там со звонками?

– Ну, ты подумаешь, что я нормальная.

– Вивиен, я очень честный, и я правда говорю, ты меня ничем не удивишь.

– Но я не знаю, как это сказать.

– Скажи как есть, Вивиен, вот прямо.

Снова наступила тишина, и снова он прервал ее тихим смехом.

– Скажи прямо, Вивиен, я пойму.

– Ты перестанешь говорить со мной.

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

Тут он помедлил.

– Ну, ты скажи, а я решу дальше, – тихо сказал он.

– А на твоей суперсекретной работе ты сам себе босс?

– Не совсем.

– А книги ты читаешь?

– Зачем ты тему отводишь? – он улыбнулся.

– Я просто…

– Скажи как есть, я слушаю.

Вивиен собралась с силами.

– В общем, раньше я жила не очень хорошо…

– Ну да, это я знаю, – он перебил.

– Когда моих родителей не стало…

– Ну да, это ты говорила, – он снова перебил.

– И сейчас все, конечно, лучше, но все равно не хорошо…

– А не хорошо в каком плане – финансово или депрессия?

– Ну, дай мне сказать, зачем ты меня перебиваешь? – она судорожно улыбнулась.

Теперь ей нужно было опять собраться с силами.

– Говори, да, – сказал он.

– И иногда, особенно ночью, мне бывает больно как будто…

– Больно в каком плане? Как…

– Ну, дай мне сказать, зачем ты меня перебиваешь? – она повторила, смеясь. – И так сложно.

Опять пауза.

– Да говори.

– В общем, иногда у меня бывает такая боль в сердце, но это не как отчаяние или грусть – это больше как физическая боль, и тогда я не могу дышать, и мне сильно жжет сердце…

– Сейчас ты закончила?

– Нет, и трудно даже пошевелиться и разговаривать, и я не знаю, почему так специфично, но почему-то когда я слышу твой голос, у меня все проходит…

– Вот сейчас ты закончила?

– Нет, прямо сразу все проходит, как будто бы ничего не было, и я не знаю почему, но мне просто сразу становится легче, когда я тебя слышу…

– Вот сейчас ты закончила?

– Нет, я звонила, чтобы услышать твой голос. Я не хотела тебя беспокоить, и мне было неудобно перед тобой, но просто я больше не знала, что делать.

Она замолчала. Он тоже молчал.

– Вот сейчас я закончила…

– И что ты сейчас сказала? Ты меня ничем не удивила! – быстро сказал Карло. – Ну да, когда я вернулся после армии, когда я увидел каково там и сам это все пережил, мы с отцом поехали в село и там ночью я встал, ходил по комнате, я кричал: «Они на нас нападают! Она на нас нападают!» – искал ружье. Я проснулся только тогда, когда мне папа утром дал попить воду! Так что бывает, когда через что-то проходишь – бывает.

– Ну… это же странно все равно, почему, когда мы говорим, мне становится легче.

– В трудную минуту хочется поговорить с близким человеком, – он проговорил это по словам, чтобы показать, насколько это очевидно.

– Но почему именно с тобой?

– Ну у всех же по-разному. Ты меня сейчас вообще не удивила.

– Я не хотела тебя беспокоить и …

– Ты могла просто позвонить…

– Я не могла говорить, – перебила она.

Он промолчал.

– Ты думаешь, я ненормальная?

– Вивиен, я тебе говорю, я в этом плане очень искренний. Если бы я думал, что ненормально, я бы просто скинул и все.

Прошла маленькая пауза.

– Ну ты все равно чокнутая, – он снова посмеялся своим глухим смешком.

– Ты сказал, что не подумаешь, что я ненормальная, и сейчас это говоришь ?

– Ну, я посмеялся потом, ты не слышала?

– Я просто не понимаю, почему так.

– Ну ты меня вообще ничем не удивила.

– Я очень устала. Я просто больше не знаю, что с этим делать. Ни один врач не может помочь…

– Ну как это лечится?

– Ну там… специфическое лечение.

– Ну это же психологическая проблема, не психическая.

– Мне уже все равно, какая.

Он молчал.

– Я очень устала, – ее голос слегка вздрогнул, – столько времени и… не меняется.

– Мм.

– Это я сейчас на приеме у психолога у тебя? – она улыбнулась.

– Не знаю, у кого на приеме, но ты меня вообще ничем не удивила.

– Ну ты все равно думаешь, что я странная.

– Вивин, я правда говорю, я в этом плане очень прямолинейный. Я даже иногда могу грубым показаться. Я даже могу в магазине кассиру сказать: «Ну братан, ну ты меня сейчас подводишь».

– Ладно, хорошо.

– Давай, мне завтра рано вставать.

– Нет…

– Все, кидай, мне завтра в шесть тридцать вставать.

– Нет, подожди.

– Давай все…

– Это белая машина, это твоя машина?

– Ну можно и так сказать.

– А по-другому как сказать? – Она хихикнула. – Наполовину твоя?

– Ну это папы. Но сейчас я на ней езжу.

– А черная?

– Это друга.

– Аа.

– Завтра другую заберу с профилактики, а белую оставлю. – Он сказал будто бы самому себе.

Вивиен еле сдержалась, чтобы не засмеяться.

– А откуда ты знаешь про черную машину? – он вдруг спросил.

– У меня свои источники.

– Какие источники?

– Ты любишь на велосипеде кататься?

– Иногда на выходных.

– Я не видела, новую набережную достроили?

– Да, еще в августе.

– Аа.

– Какие источники?

– Надежные.

– Ааа, Паоло?

– Что – Паоло?

– Паоло сказал.

– Да, Паоло.

– Все, все, бросай трубку, – он растянул.

– Нет, нет, – она протянула с мольбой в голосе.

– Все, я завтра не смогу встать.

– Ну, ты можешь вот так говорить ночью?

– Ну… пиши, когда тебе что-то надо, пиши.

– Зачем мне тебе писать? Ты не можешь звонить?

– Да, я позвоню как-нибудь.

– Ты так уже говорил, ты обещал, что позвонишь, и…

– Обещал?!

– Ну не обещал, но сказал, что позвонишь.

– Ну когда это было?

– Вот когда мы только познакомились.

– Ну так это же было… – он улыбнулся.

– Ну и что, ты не сдержал слово.

– Нет, я наберу как-нибудь. – он сказал уверенно.

– Вот именно так ты и сказал.

Он рассмеялся.

– Ну скажи, где ты работаешь?

– Нет.

– Почему?

– Тебя это не касается. Ты же меня послала с сбережениями, а я – с работой… – он улыбнулся.

– Я тебя не послала, я тебе просто сказала. – в недоумении сказала Вивиен.

– Ты меня лааасково послала, – протянул он. – А я… – он добавил.

– Это разное.

– Ты меня ласково послала, а я… – он повторил резво и гордо.

Маленькая пауза.

– Ты мне ласково сказала, что это не твое дело, а я… – он исправил, чтобы не показаться грубым.

– Ну почему скажи?

– Потому что тебя это не ка-са-ет-ся.

– Шпион под прикрытием что ли?

Он посмеялся.

– Ну пожалуйста…

– Ви-ви-ен, не касается.

– Ну я же никому не скажу, я же тебе по сути как бы сестра.

– Вот сейчас чтобы ты ни сказала, я все равно тебе не скажу!

– Ну Карло…

– Единственное, что я скажу тебе – это DI. Знаешь что такое DI?

– Нет.

– DI не знаешь что такое?

– Ну я не разбираюсь в таком…

– DI не знаешь что такое?

– Нет.

– Тебе три? – раздраженно бросил он.

– Зачем ты ругаешься? Просто скажи.

– Индивидуальный предприниматель. Вот это все, что я тебе скажу. Все, давай, я завтра не смогу встать.

– Нет, подожди.

– Все, давай, итак уже, сколько… – он посмотрел на время – сорок минут я с тобой разговариваю!

Тут сердце Вивиен резко сжалось.

– Может, мне извиниться перед тобой – она сказала с усмешкой – что ты сорок минут со мной…

– Неееет! Не надо извиняться! – возмущенно сказал Карло – давай потом созвонимся, хочешь, завтра… просто завтра мне трудно будет встать с утра.

– Ну нет, ну пожалуйста…

– Что… почему так говоришь, как будто бы последний раз!

– Потому что я знаю, что не позвонишь.

– Ну пиши, когда тебе что-то надо, пиши.

– Зачем мне тебе писать?

– Ну звони и если я не буду занят… ну, скорее всего, буду занят. Ну звони, я когда освобожусь, буду перезванивать, и вот так. – он тихо добавил.

– Еще чуть чуть.

– Все, давай. Ты меня сейчас очень подводишь!

– Хорошо, иди спи.

– Что?

– Иди спи.

– Давай, Вивиен, пока.

– Пока, спокойной…

– Обнял – поднял – Карло улыбнулся.

– Спокойной ночи, пока.

– Пока.

***

Через два дня она написала ему:

– Привет, ты занят?

Через полчаса он ответил:

– Привет, спать ложусь. Завтра рано вставать.

– Ладно, спокойной ночи.

***

Следующий день:

– Ты спишь?

Опять через полчаса:

– Нет, привет.

– Не можешь говорить?

– Ой, пока очень занят, Вивиен. Я напишу. Если что.

– Хорошо.

***

Через десять дней, утром:

– Карло.

– А.

– Ты можешь мне позвонить сегодня?

– Постараюсь.

– Хорошо.

***

Еще через неделю:

– Ты спишь?

– Да. А ты?

– Позвони мне, на чуть-чуть.

– Микрофон не работает. Теперь совсем.

Сердце Вивиен упало в живот. Это был конец.

«И как ему может быть так безразлично?»

– С домашнего тоже не можешь?

– Не могу, никак. Могу тут поболтать.

К ней пришло ясное осознание того, что это последний раз, когда они говорят. Больше она писать не будет. Какой смысл, если она его не услышит? Да и в навязывании она перешла предел.

– Расскажи мне что-нибудь.

– Ты спроси что-нибудь. Я расскажу.

– Джузеппе планирует сейчас работать над чем то новым?

Прошло пять минут.

– Карлооо.

– Здесь, здесь. Насколько знаю – нет.

– Карло, мне страшно. Расскажи что-нибудь. Что угодно.

– Я же сказал – спроси. Я так не могу.

– Мне страшно одной жить. Ты бы жил один?

– Да, если честно. Жил бы. Но не один, а со своей семьей.

– Я хочу домой, но не в родительский. Просто хочу домой.

Через три минуты он ответил:

– Хахах. Все можно, если очень захотеть.

– Что смешного?

– Да ничего.

– Что, я не поняла. Карло.

– Да ничегооо. Я сериал смотреть, целую.

***

На следующее утро, а точнее полдень, Вивиен умылась и по привычке сразу же накрасилась. Она натянула на себя черный топ – выточенный по фигуре, мягкий, матовый трикотаж, который ласково подчеркивал талию. Сердцевину лифа накрывал тонкий слой молочно-серой полупрозрачной ткани, и от нее по середине топа шла узкая вставка из кремового кружева, уложенного в поперечные складки; каждая ниточка кружева изображала мелкий цветочный мотив. Лиф был обрамлен тонкой окантовкой и гибкими бретелями цвета слоновой кости. К топу Вивиен подобрала короткую серую юбку, из матового шелка – крой был прямой, чуть расклешенный к подолу, длина доходила до середины бедра. Черные, сияющие волосы остались лежать на спине.

Затем Вивиен съела дольки красного апельсина и несколько крекеров, собрала развешенное белье и разложила по ящикам шкафа, прибрала основную залу и вышла с заднего выхода в сад. Там она села на лестнице.

Ветер, проходя между изгородями, приносил с собой запах сырой земли, плесени и неподвижности. Едва слышался шелест подползших насекомых, одинокие вздохи ветра, играющие с сухими семенами. Ржавые кованые ворота, где краска осыпалась, оставив паутинный рисунок, были лишь фоном. Когда-то аккуратные аллеи, выложенные мелкой белой галькой, проросли жесткой травой; строгие бордюры из подстриженных тисов распали свои контуры и превратились в смутные, жуткие силуэты, едва видные под серыми коврами опавшей листвы и крупной пыли. За переплетением ветвей, виднелись облепленные плющом статуи, они держали позы бессмысленной тоскливой величавости, окружая навсегда немой фонтан. В его чаше зияла сухая листва и лоскуты бумаги, а на мраморе, который когда-то блистал, мягко стирали рельеф камня воронки мха.

Низкое закатное солнце бросало мрачные тени на садовые грядки, и без того походившие на могилы. Небо углубилось, готовясь пролить накапливаемый неделями дождь, но широкий богатый сад этого не радовал, как раньше, когда озорная листва с плавно выстроенными геранями и бутонами роз, как дети, радостно ждали редкого охлаждающего дождя, чтобы освежиться и запахнуть новыми, до этого не раскрывшимися ароматами. Холодный дождь давно перестал приносить жизнь.

С обеих сторон лестницы стояли гордые обветшалые статуи. Вивиен не вставая, ободрала лишайник с ее подножия и судорожно измельчила в руках.

«Что же мне теперь делать? – прозвучало у нее в голове, и столь знакомая привычная дыра безысходности и ужаса вновь взяла Вивиен в свои бездонные объятья. – Что мне теперь делать? Теперь, когда я больше не могу ему позвонить?» Она заплакала не столько от горя, сколько от горечи и страха, от потерянности. Теперь ей не за что зацепиться, теперь она в безграничном омуте своей пустой и непонятной жизни. Кто она теперь?

Долго еще она билась руками о ладони и смешивала слезы со слюнями. Никто, кроме иссушенных кустов и затхлых низких деревьев, не слышал ее рыданий, никто на белом свете не знал о ней. Она в судороге достала сигареты и закурила. Боль не унималась. Тогда Вивиен зашла в дом, ей стало полегче, и она оглянулась, стоя у входа в большую залу – всегда было интересно смотреть, как дом выглядит со стороны.

Это был скорее салон с высокими стенами, каждую из которых занимало свое полотно: огромные барочные полотна в золоченых рамах и сплетенные из массы фигурации, которые хранили сцены торжеств и мифов. Их краска местами потемнела, в глубинах холста появились трещинки. Невесомая резьба карнизов и наличников обрамляла остальные картины, в местах золотой налет стерся, оставив теплые коричневые следы. Две хрустальные люстры свисали с потолка, их цепочки и капли разбрасывали тонкие искры света, но этот свет был мягок и рассеян, он едва касался мебели, оставляя большую часть комнаты в полумраке, где ткани лежали бархатно и густо. На стенах, над дверными проемами, виднелись овальные медальоны с портретами – серые силуэты сменяли цветные сюжеты больших полотен, и все вместе напоминало сложную семейную генеалогию.

В центре образовалась композиция диванов и кресел. Два дивана, различной, но родственной по тону обивки – один светло-оливковый, другой – мягкого лимонного оттенка. Их спинки и подлокотники украшены тонкой резьбой по дереву, ножки – изящные кабриоли с едва заметными потертостями на лакировке. Мягкие подушки с аккуратной окантовкой и редкой вышивкой поддерживали желанную небрежность, ткань на локтях была чуть распушена, но держала форму. Между диванами расположился низкий столик с парой маленьких блюдец и тонкой хрустальной вазой в виде лебедя, где скопился пепел и окурки сигар. На боковом столике покоился небольшой серебряный поднос с подсвечником; воск, застывший на его краях, оставил грациозные брызги.

По стенам стояли консоли и комоды, на них расположены канделябры и бронзовые статуэтки, зеркальца в позолоченных рамах, букет в высокой вазе с сухими темно-алыми и кремовыми цветами. На одной из консолей покоились ряды крошечных семейных фотографий в тонких серебряных рамках, и некоторые углы рам были слегка развернуты. В дальнем углу стояла рояль с отполированным лаком, его крышка приглушенно отражала свет люстр, рядом с ним было пустое керамическое кашпо. На полу лежал большой ковер с насыщенным орнаментом, из терракотового, охристого и синего цветов, смягченных временем и частыми шагами. Его ворс был немного продавлен в местах прохода, и по краям виднелась аккуратная бахрома. От нее по полу шла светлая дорожка истертой поверхности паркетной доски.

Царила кромешная тишина.

«Что теперь?»

Она вернулась в сад и села в леденящей тени у безобразно раскинутых из земли корней старого кипариса. Затем она снова заплакала. Теперь вместо того чтобы в рвении хвататься за телефон, ей разрешено было только лить слезы горько и бесполезно.

У меня и так его не было, – она писала в дневнике, — у меня не было Карло, ни дружбы, ни редких случайных свиданий с ним, и теперь нету даже той единственной капли, что я могла получить от него. Что я сделала не так? Что я сделала плохого? То, что сделала – за это я извинилась. Почему я не могла хотя бы изредка слышать от него, хотя бы звонок раза два в месяц, хоть раз в месяц? Я ничего другого у него не просила. Это все, о чем я просила.

Слезы заляпали низ листа.

Иногда в моменты отчаяния в ее голове мелькали мысли все же сорваться, вновь позвонить и молчать, но верность и совесть слишком сильно были укоренены в ее сознании, и каким бы сильным ни было отчаяние или даже безумие, Вивиен знала, что не предаст свое слово.

## Глава 3 – Осознание.

Когда она открыла глаза, дурные мысли слетелись на ее бодрую голову, как стая пчел, хотя само утро встретило ее с радостью. Вивиен немного полежала в постели, пытаясь их переосмыслить, но они ее не слушали. Как она могла их изменить, если это был не кошмар перед пробуждением и не осмысленный поток рассуждений, а те подавленные, затаившиеся волнения, что выползали из ее тела, как только видели просвет в виде перехода ее разума от сна к осознанности? Как часть каждодневной рутины, Вивиен тратила час или два на то, чтобы попытаться изменить их. Одна против себя, и рядом нет никого, кто мог бы ей помочь; отчаянно и безоговорочно нужен был кто-то третий, ведь двое против плохих мыслей – равно победа Вивиан.

Все еще пораженная, она отбросила одеяло и пошла на кухню, где взяла печенье, задернула занавеску и облокотилась на подоконник. Погода была пасмурной, у соседей не было никакого движения, вокруг их дома не было машин, но их входная дверь была открыта, и через мгновение, как Вивиен и ожидала, у их ворот появилась синяя машина, и из нее вышел высокий молодой человек. Вивиен отошла в сторону, чтобы он ее не заметил, пока он быстро пробежал вверх по закрученной лестнице на второй этаж. Все же любопытство взяло верх, и их взгляды встретились, на что парень ответил улыбкой.

Прошел почти месяц, как она последний раз слышала голос Карло, и теперь, где бы она ни была, ее преследовал призрак знакомого облика: когда она готовила, он стоял возле нее; когда говорила вслух, он ее слушал; когда гуляла, он шел рядом. Голоса и взгляды туманных воспоминаний о нем проносились перед ее взором, будто она спала наяву. Она слышала его затерянный голос, она видела его перед собой, хотя там его не было. В ее вымышленном мире она была ему так близка, что он все время был поблизости. Неужели это всегда будет так? Неужели ей всегда тащить за собой призрак человека, которого она особо и не знает?

Крошки на пальцах мешали ей думать. Она вымыла руки, и выйдя из ванной комнаты, резко поняла, что думает о Карло каждый день, почти весь день – он заполонил большую часть ее жизни и живет у нее в голове с тех пор, как она его увидела в доме Паоло.

«Так ведь не бывает просто так. Он мне что, нравится? Нет, ты что, не может быть! Подожди, что это… – она замерла. – …что это за… Подожди, хорошо, если я представлю, что у него есть девушка, вот он гуляет со своей девушкой, я ревную его? Да. Но когда даже у моих дальних кузенов, которых я видела пару раз в жизни, появлялись девушки и жены, я ревновала их тоже, даже тех родственников, которых я видела лишь на фото. Я просто собственник. Хорошо, представь, что ты и Карло в одной комнате, одни, рядом совсем никого, и вы там болтаете или что-то делаете – ты чувствуешь, что ты со своим кузеном и другом, или что ты наедине с парнем? О боже, с парнем! Мне что, нравится Карло? Как я могла влюбиться в Карло? Нет, он не нравился мне до этого – это сейчас, сейчас я в него влюбилась.»

Ее удивило, что не грусть, а радость наполнила ее сердце, и она заулыбалась.

«Ладно, это же что-то временное, я его даже не знаю, и чему я радуюсь?»

Вивиен вышла в передний двор, обширный, мощенный каменными плитами; по бокам, за низкими бордюрами, когда-то вьющиеся партеры превратились в спутанные силуэты кустов и ежевичных бесплодных зарослей. Вивиен встретило небо, растянутое полотном нежнейшей лазури, и прозрачный легкий воздух.

«Что теперь? Я влюблена в Карло. Что теперь будет…?»

Улицы пронизывались белой пеленой крупных солнечных зайчиков, когда мир был вновь благословлен присутствием Вивиен. Ее облик предстал в тонком платье из плотного шелка‑эликсира, бледного, чуть пыльно розового цвета и исчерченного темными миниатюрными цветочными мотивами. Тонкие бретели, почти невесомые, сходились в нежной V‑линии декольте, обрамленной едва заметной темной бейкой – как рамка для фарфорового лица. Подол был украшен тонкой оборкой из шифона, которая вздымалась при шаге, придавая движению кокетливую неустойчивость. По талии висел декоративный черный атласный бант с длинными лентами. Платье дополняла белая приталеная шубка – густо ворсистая, с плотным мехом и широкими манжетами. Черные чулки добавляли завершенной вертикальной линии, высокие лаковые туфли с ремешковой застежкой еще сильнее вытягивали ногу.

Глаза Вивиен не отрывали взгляда от земли, и все же тело беспрерывно ощущало на себе тяжелые взгляды незнакомцев. Казалось, что любой, кто хотя бы мельком видел Вивиан, больше не мог оправиться от этого: прохожие смотрели на нее так, как, возможно, духи смотрят на свое мертвое тело. Иссиня-черные волосы завораживали даже самых занятых, изысканные черты лица и потрясающая фигура притягивали даже самые потерянные взгляды. Она обладала неосознанной властью – властью над каждым, кто смотрел на нее. Если сирены очаровывают песней, то она сама была той мелодией. Она была как прекрасная идея в руках людей, символ женского очарования. Она плавно скользила по земле, оставляя за собой шлейф собственного аромата. Она пробуждала очень глубокие тайны в каждом, кто думал о ней. Для большинства у нее не было имени, она была феноменом, быстро рассеивающейся мечтой, сияющим призраком.

Одним лишь мягким, но неумолимым взглядом она рушила волю и пробиралась в самые чертоги разума своей жертвы, отчего парни заливались краской, глаза их замирали, широко открытые, онемевший рот не слушался. Так было с каждым парнем, которого Вивиен встречала на своем пути, но почему не с Карло? Во-первых, на него явно не влияла ее очаровывающая красота, он наверняка думал, что Вивиен красива, но не чувствовал влечения к ней, и во-вторых, когда он впервые посмотрел на нее, она, сама тому удивляясь, спрятала глаза. У Карло не было проблем с тем, чтобы пронзать ее взглядом, как он неосознанно делал со всеми, и с этим Вивиен не могла справиться. Она краснела, когда видела его или стояла рядом с ним, так что получалось, он был единственным человеком, с которым ее власть теряла силу, и единственным парнем, который мог заставить ее саму робеть. В его глазах не было жалости.

Вивиен подошла к набережной и долго молча всматривалась в мерцающую гладь реки. Внезапно позади раздался шум; она обернулась и увидела, как по берегу подъехал черный автомобиль, а на переднем сиденье сидели двое мужчин. Водитель задержал на ней взгляд и сбавил ход, остановив машину. Вивиен снова повернулась к воде и продолжила смотреть, не обращая внимания на происходящее за спиной.

«Жизнь течет так медленно, когда ты научился жить с пустотой, как со старым другом. Я нигде не принадлежу, поэтому я построила свой собственный мир и живу в нем. И я все равно предпочла бы, чтобы меня неправильно поняли, чем притворяться не тем, кем являюсь.»

Через минуту раздался шум отъезжающей машины. Вивиен снова наклонилась к перилам и уставилась в воду, чтобы избежать зрительного контакта, пока автомобиль медленно проезжал позади нее. Также был слышен легкий крик, который означал, что либо те мужчины спорили, либо один из них крикнул ей что-то, что она не расслышала. Она снова осталась совсем одна, несколько раз прошлась взад-вперед медленным шагом, а затем пошла домой.

По скольким случайным улочкам она ходила, когда на них не было ни души? Или сколько встречала маленьких простых людей, которым наскучил этот район, их дом и их жизнь? Сколько вечеров она провела, гуляя под луной, разглядывая дома и кроны деревьев, или понурив голову, скрестив руки на груди, не замечая улицы вокруг? Что искала Вивиан? Ведь она выходила на прогулку не только для того, чтобы поправить здоровье и полюбоваться домами и деревьями, ведь, возвращаясь домой, она чувствовала разочарование.

Некоторые мужчины бесцеремонно пялились ей прямо в ноги, некоторые, сидя на скамейке, старались смотреть на нее и остаться незамеченными, и ни одна машина с парнем внутри не проезжала мимо, не притормозив, чтобы как следует рассмотреть то, что может перепасть раз в день, а может и раз в жизни.

Когда ноги Вивиен начали ныть, она сама села на скамейку, и прямо перед ней происходила семейная прогулка. Она состояла из мужчины и женщины средних лет, и светловолосого парня подростка. Выражение лица мальчика еще сохранило невинность: круглый маленький носик и круглые маленькие карие глазки, немного изящные ушки; он был высоким и больше походил на свою мать, и одет он был в яркую желтую куртку, белую рубашку и бело-серые брюки. Сначала на Вивиен бросил взгляд глава молодой семьи, более пристальный – на ее ноги, и, как это обычно бывает при сидении, ее юбка чуть больше открывала красивые бедра. Затем мимо прошел этот бедный маленький парень, не в состоянии отвести глаз от хищного лица Вивиен, пока у него не промелькнуло в сознании, что он со своими родителями, и это невежливо пялиться на девушек, но как только его родители прошли дальше, они, на его золотую удачу, на минуту остановились у парапета, чтобы полюбоваться видом реки, и это был шанс, которым он воспользовался, чтобы снова, в последний раз, взглянуть на Вивиен.

Атриум встретил Вивиен запахом холодного камня и старого мрамора. Просторный пол, выложенный крупными плитами светлого камня, был отполирован до матового блеска, из-за чего шаг отдавался глубоким эхом. По периметру выстроились колонны и арки, их капители аккуратно профилированы, фризы покрыты тонкой резьбой. Ниши между колоннами приютили статуи, каждую на собственном пьедестале. Над аркадой тянулся балкон со скульптурными балюстрадами; отсюда был виден весь зал, подобно ложам в театре. Стены были облицованы панелями; их верх подсвечивался мягким бра, которые отбрасывали теплый, медовый свет и красиво подчеркивали текстуру камня. Дома Вивиен зашла в спальню родителей. В полумраке она подошла к темному трюмо, собранному из плотного дерева, его поверхность была отполирована до матового зеркала, и на ней расположились маленькие дети прошлого. У южного края была высокая бронзовая фигура – статуя матери с ребенком на руках, рядом два старинных подсвечника, отлитые с плавными ножками и тонкой хромовой патиной. Между ними – прямоугольная шкатулка с темным, инкрустированным узором: металлические накладки, пластичное орнаментирование и запирающийся замочек. Открыв ее, Вивиен обнаружила прячущиеся мелкие красные бусы. Несколько рамок с фотографиями склонялись друг к другу, составляя семейный ряд; высокий серебряный сосуд держал скромный букет давно сгнивших полевых цветов. Яркая голубая керамическая вставка вазы бросала холодный акцент на теплую древесину.

Вивиен подняла глаза и застала саму себя в зеркале.

– Почему я не худею? – она положила руки на талию. – Как я хожу каждый день и не теряю жир? Как это работает?

Конечно, она знала, как это работает. Она прекрасно помнила все дешевые пирожные и шоколад, которые ела почти каждый день, особенно поздними вечерами.

– Итак, я завязываю, – сказала она своему отражению, и ее отражение ответило:

– Но как ты собираешься худеть?

Теперь Вивиен продолжала разговор у себя в голове.

– Я не буду. Я и так совершенна, и мне не нужно худеть…

На самом деле ее отражение было в потрясающей форме, и оно улыбнулось ей.

– Просто, когда я сажусь, мои ноги становятся такими большими.

– Это намного лучше, чем не есть то, что ты любишь.

– Я ем это не потому, что мне это нравится.

– Разве ты не любишь сладости?

– Я люблю, но ем их, потому что мне одиноко.

– Знаешь, любой парень мог бы сидеть здесь с тобой и говорить, какая ты красивая, и боготворить тебя.

– Я знаю.

– Но ты хочешь именно этого.

– Которого?

– Ты знаешь, которого.

– Зачем ты это делаешь? – она посмотрела отражению прямо в глаза.

– О, тот, который даже не помнит тебя.

– Ты жестокая.

– Я настоящая.

– Нет, ты не настоящая, – рассмеялась Вивиен.

– Я – это я, твой голос.

– Да, и я хочу, чтобы ты замолчала.

– Я уверена, что ты это хочешь…

– Я замолкаю.

– И ты снова останешься одна в большой темной комнате.

– Хорошо, просто скажи мне, стоит ли мне сбросить пару килограммов или нет?

– Нет, ты и так хороша, и ему в любом случае все равно.

Вот и все, что смог сказать ее разум, после чего он замолчал. Вивиен еще немного поглядела на себя и вышла из спальни, только чтобы зайти в другую. Там она села в кресло и заполнила новый лист дневника:

Я не хочу, чтобы это продолжалось вечно. Я хочу, чтобы меня любили. Я скучаю по нему. Я хочу видеть его влажные глаза, поджатые губы и уверенность.

Моя жизнь такая скучная. Хотя, может, мне это необходимо, потому что, если я уйду в яркую жизнь, у меня не будет столько времени, чтобы вспоминать одно и то же и снова и снова углубляться в самые обычные вещи…

Некоторые места не меняются, но мы меняемся сами. С каждым годом одни и те же места чувствуются все пресней и более пусто. Когда я совсем ничего не почувствую – это ли будет конец?

Пока она писала, подкрались усталость и сонливость. Вивиен хотела бросить ручку и лечь спать, но они уже приближались, они уже почти были снаружи – страницы будили в ней мысли, и она предпочла бы провести всю ночь, не отрывая ручки от бумаги, чем встретиться с ними лицом к лицу. Они звали ее в сладкую теплую постель, и она знала, для чего. Мысли съедят ее заживо изнутри. В какой-то момент ей придется лечь спать, и что она будет делать потом? Пустит их в свои сны, чтобы от них не было покоя даже в иллюзиях?

Ночь так же рождала необъяснимое чувство в груди. Вивиен подбежала к окну в жгучей надежде увидеть что-то, что откликнется с ее миром, что-то, что наполнит ее, в надежде утолить несносную жажду этого желания. Вот что она искала, когда выходила на прогулку, когда хватала и со скоростью света просматривала журналы, вот почему она открывала и выбрасывала книги, какими бы интересными они ни были, вот почему она каждые двадцать минут подбегала к окну, чтобы в отчаянии выглянуть наружу. Она хотела, но не знала, как найти. Затем она снова подошла к постели и начала молиться.

«… Прости мне мои грехи, очисти мое сердце, освободи мою душу…»

И вялое тело вновь повалилось на пыльные простыни.

Кипарисы за окном сочувствовали ее одиночеству, они составляли ей компанию в эти пустые вечера. В попытке найти что-то, что могло бы облегчить ее бремя, она поворачивала свою хорошенькую головку влево и вправо, чтобы увидеть все то же самое, что и двадцать лет назад.

«Почему я живу как старик без семьи, переживающий кризис среднего возраста? Если бы рядом со мной был муж или друг, мне было бы легче заснуть, а ночь не была бы такой длинной и пустой. Я чувствую себя такой одинокой, я – никто, я здесь, пахну дорогими духами, о которых ты и не вспоминаешь.»

Импульсивно она вновь схватила дневник, и строки полились, а точнее, посыпались необузданным градом на золотистые листы. Заменяя и поправляя слова и рифму, через пару минут Вивиен взглянула на чистую работу.

«Мое новое детище», – подумала она и, удовлетворенная и все еще немного возбужденная, уснула хрупким сном.

***

Ее разбудили полуденные лучи, просачивающиеся сквозь занавески. Вивиен откинула одеяло и явила миру свое совершенное тело, кожа которого, разгоряченная теплом тяжелого одеяла, теперь могла остыть. Она поерзала, сильнее откинула ногами одеяло, потерла лицо руками, чтобы разбудить его, но потом снова расслабилась и больше не двигалась.

– Я скучаю по нему. – сказала она в пустоту. – Я сильно скучаю по нему. Он никогда не полюбит меня. Он даже не вспомнит обо мне. Никогда. Я хотела побольше узнать о нем. Я хотела узнать его мысли, его видение, что он пережил, его настоящее, что он сделал сегодня и что он будет делать завтра. Я хотела послушать, как он говорит, и хоть немного интересуется мной. Но я хотела узнать его, прочитать его, как книгу, увидеть, как он расцветает и растет, увидеть его, я хотела увидеть его. В его жизни нет места для меня. Его жизнь полна, даже если в ней и есть место, то не для меня.

Осознание того, что она чужая в его жизни, упало острым ножом на ее грудь. Ей некуда было втиснуться, и она никогда бы туда не добралась, сколько бы даже ни ждала. Очередь была бесконечной, недостижимой. Как что-то может быть так близко и далеко одновременно? И разве это работа для такой сочной и энергичной натуры, как она – ждать и испытывать терпение?

С этими мыслями Вивиен спрятала свое узкое личико в подушках и попыталась заплакать. Ей хотелось думать о нем, но в то же время не хотелось – это бы ранило ее утреннее сердце еще сильнее. Но она позволила своему видению блуждать, и образ ледяных глаз наполнил ее теплом, покоем и, возможно, любовью, которую он пробуждал в ее теле. Карло взял ее за руку, и они пошли вместе. Они бежали, воркующе смеясь, а потом он сидел так близко, что ее кожа чувствовала его кожу не касаясь ее. Что он там делал? Она не могла видеть, но он был рядом. Он хотел, чтобы она была с ним, чтобы он любил ее, чувствовал ее. Светлые короткие волоски на его смуглых руках встали дыбом, и она почувствовала естественный запах его тела, когда он посмотрел на нее и улыбнулся.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Я тоже люблю тебя, Карло.

Так Вивиен валялась, мятежно пропитываясь в воображении образов .Чем занимаются другие люди по утрам? Вивиен была не для работы, она была скорее проблеском в тусклой ткани повседневной жизни. Она была для того, чтобы питать души людей, а не их тела. Ее работа была причиной того, что люди жили, а не просто выживали, она позволяла им видеть жизнь выше их представления, вместо того, чтобы перебивать ее. Ее работа была такой же важной, как и любая другая, ведь Вивиен была загадкой, которую хотел разгадать каждый, темой для размышлений тех, кто был ее свидетелем. Как облако, до которого невозможно дотянуться, к которому невозможно прикоснуться, которое заставляет людей хотеть жить, позволяет им видеть. Она была как напоминание о том, что не все сводится к рутине и логике; чарующее туманное видение, которое врезается в память и остается там навсегда. Она была самой поэзией, тянущейся линией между реальностью и сном.

Кто знал, что в то же время она была на грани безумия. Ее глубина была критичной, и она могла утонуть в ней вместе с любым, кто к ней прикоснется. Она была почти за пределами логики и здравого смысла , выше того, чтобы ее речь, ее видение могли понять, ведь оно намного всех опережало. В ней встречались катастрофа и красота. Она была неумолимым ужасом, переполнением света, истерией, любовью и смертью. Когда Вивиен встала, она первым делом начала вести раскопки. Она перебирала старую, пыльную одежду из громадных шкафов и сундуков, и сколько бы она этим не занималась, шкафы всегда рождали больше новой одежды, которая, казалось, всегда удивляла и ненадолго радовала их хозяйку. Затем Вивиен клала новую партию одежды у швейной машинки и сшивала ее так, чтобы она идеально сидела на ее изящной талии, или укорачивала платья, или превращала длинные юбки в платья средней длины. Увлекаясь, она не замечала часов, процесс забирал ее в поток. Затем она заходила в забытые комнаты за новой партией.

С каждой вещью, которую Вивиен шила или чинила, она представляла, как Карло видит ее в ней, как он очарован, что заставляло ее уделять каждой детали больше внимания и тщательности. Она примерила новое платье и расцвела, как прекрасный цветок, а когда закончила, все, о чем она могла думать, – это о том, что Карло почувствует, увидев ее в нем. Пока она поправляла платье, ее глаза блестели все сильнее. Она смотрела на себя в зеркало не своими глазами – она смотрела на себя глазами Карло.

После пришла очередь блузок, рубашек, длинных юбок – Вивиен подшила их таким образом, чтобы они соответствовали ее размеру и талии, и все они смотрелись на ней великолепно – они были созданы для нее. Из длинной и пушистой черной юбки с черным кружевом по низу она сшила платье, отрезав лишнее по бокам и сделав из остатков ткани бретели. Зеркало впало в экстаз и заодно стало свидетелем того, как Вивиен говорит сама с собой:

– Но он мне нравится, – сказала Вивиен, разбирая остальные вещи.

– Ты его даже не знаешь, – ответила она же.

– Но я хочу его знать.

– Но он не хочет…

– Я знаю.

– Ох, Вивиен, отстань уже от него, найдешь другого.

– «Найдешь», конечно, такие, как он, ведь продаются в ближайшем продуктовом.

– Что же в нем было такого, что покорило тебя? Он был добр, заботлив, он умен, харизматичен, но что же сделало тебя такой одержимой?

– Его открытость. Я увидела в нем себя. Он собрал в себе качества, которые я всегда хотела иметь, и в его присутствии или во время бесед я неосознанно постепенно наследовала их. В какой-то степени я хотела быть им. Кроме того, он сам того не осознавая, сыграл в «тепло, холодно». Конечно, это вышло случайно, но это явно сработало.

Ближе к вечеру позвонил Паоло.

– Моя свиданка сорвалась, пойдем со мной в ресторан. У меня забронирован столик.

– Какая честь. Да, пойдем.

– Через час я у тебя.

Вивиен разложила косметику по и так загроможденному туалетному столу.

– Поскольку парень, который мне нравится, живет в той части города, которая близка к моей, мне приходится краситься, причесываться, наряжаться, даже когда я отправляюсь на самую обычную и незаметную прогулку, когда-либо известную человечеству, а этот маленький мальчик выглядит как крыса, только что выловленная из мусорного ведра, которая и не подозревает о существовании качественного бритвенного станка! – она с силой отбросила карандаш для глаз. – Я уже устала, и мне еще нужно одеться.

Цвет вечернего платья был насыщенный бархатистый черный. Тонкие бретели и мягкий V‑образный вырез подчеркивали ключицы и линию шеи, не отвлекая от общего силуэта. Одно плечо было украшено легкой прозрачной завязкой из шифона или органзы – аккуратный бантик добавлял невесомой романтичности и асимметричного акцента. Корсетная часть платья сидела близко к телу благодаря тонким вытачкам – линия талии была строго очерчена. Верхние и боковые вставками был полупрозрачный шифон: в движении он волнами обнимал ноги, придавая походке легкость. Платье имело максимальную длину, с легким клешем к низу и асимметричными воздушными полотнами, которые придавали подолу игру фактур и динамику. По передней линии виднелась едва заметная декоративная складка, деликатно удлиняющая стройный и незаметно властный силуэт.

Уже готовая, у нее было время ходить по коридорам и комнатам, прокручивая в голове сцены, где она заходит в ресторан и ей встречается Карло, или он встречается ей по дороге туда, или на обратном пути, но в любом случае, он видит ее в этом платье, и это обязательно навсегда отпечатывается в его сознании как острый образ. Раздался звонок в дверь и Вивиен накинула длинную черную дубленку в пол с крупным меховым воротником с крупными лакированными пуговицами и большим воротником из натурального меха.

– Я выгляжу как грязно-богатая вдова мафиози. – сказала Вивиен глядя в зеркало.

Наспех она наложила еще белых теней на веки, еще раз подвела их длинными стрелками и помазала губы светлой помадой. Волосы она небрежно закрутила и закрепила сзади большой заколкой. Как последний штрих на шее блистало ожерелье из многочисленных мелких жемчужин. Ей было слегка жарковато в массивной дубленке, но это того стоило.

Паоло оставил машину у дома Вивиен, и вместе они пешком отправились на прогулку. Ночь была тихой , фонари высокими и массивными , люди двигались медленно, как кучка усталых муравьев. Вивиен и Паоло вошли в ресторан, симпатичный парень с горящими глазами и темными разросшимися бровями яростно приветствовал их, особенно Вивиан, и проводил к столу.

– Давайте пройдем глубже, как можно глубже, – настаивала Вивиан, поэтому они пошли в дальний уголок зала, где два столика были прикрыты половиной стены и отделены от остальных на довольно приличном расстоянии.

– Вы готовы сделать заказ?

– Да, паста с креветками, – сказал Паоло.

– Греческий салат без лука.

Худощавый официант не достал свой крошечный блокнот заранее, поэтому потратил на это время и записал скромный заказ.

– Вино?

– Нет, это все. – ответил Паоло.

Официант ушел с меню, держа его как футляр с документами.

– Вообще-то, первой заказывает дама, – сказала Вивиан.

– Твои утонченные прадеды бы гордились тобой.

– Оставь моих предков, которые, кстати, и твои предки.

– Знаешь, ты могла бы преподавать французский.

– У меня нет навыков. И я ненавижу французский.

– Вивиан, ни у кого нет навыков. Они появляются благодаря практике и учению. Ты думаешь, я всегда знал, как обучать детей боксу?

– Ты видел, как это делает твой тренер, и повторял за ним.

– Разве ты не помнишь, как учил тебя твой учитель французского?

– Нет, я мало что помню до одиннадцати лет.

– Тогда ты можешь учить шитью или взять книгу для новичков и позволить ей вести тебя. Ты могла бы быть отличным учителем, ты так хорошо говоришь.

– Я не хорошо говорю, когда делаю что-то, чего не хочу делать.

– Хорошо, теперь я понимаю – ты не аристократ-недоучка, ты аристократ, который не хочет делать ничего, что приносит пользу обществу.

– Это неправда, но я должна сначала приносить пользу хотя бы себе.

– Тогда я ничем не смогу тебе помочь.

– Почему ты злишься?

– Я не злюсь, я просто… – Паоло вздохнул. – Я просто немного устал.

– И не хочешь поговорить о девушке, что отказалась быть здесь?

– Да, не хочу.

Все же Вивиен потерпела неудачу, и голодные мужчина и женщина средних лет заняли столик по соседству. Очень скоро мужчина слегка повернул стул и облокотился на его ручку, и не моргая, смотрел на Вивиен, будто она третья из них.

– Этот мужик продолжает пялиться на меня и все подслушивает, а точнее, открыто слушает, – тихо сказала Вивиен Паоло, – как будто я разговариваю с ним. Даже ты слушаешь меня не так сосредоточенно, как он.

– Не обращай внимания, Вивиан.

– Я так понимаю, его жена не против, или как она может этого не замечать? Он пришел на свидание с ней или со мной ? Он даже не пытается это скрыть.

Женщина рядом с ним уткнулась носом в тарелку, стоявшую перед ней, и не замечала ничего, кроме своей еды, ни разу не подняв глаз и не произнеся ни слова.

Паоло покончил со своей едой, а Вивиен все еще оставалась голодной, так как ела маленькими кусочками. Она просто не могла жевать и с трудом проглатывала, потому что чувствовала, что за ней наблюдают мерзкие, похотливые глаза.

– Не хочешь доесть за меня за меня ? – спросила она Паоло.

– Нет, и тебе нужно поесть, ты выглядишь тощей, что случилось?

– Я не могу, я не хочу больше.

– Нет, ты выглядишь очень худой, намного худее, чем я видел тебя в прошлый раз.

Вивиен осознала, что мужчина слушает это так же, как и она.

– Я больше не хочу. Я сыта.

– Ой, помнишь, мы иногда так делали в детстве, – сказал Паоло с улыбкой.

Теперь этот жуткий мужчина знает, что она делала в детстве.

– Да, ну ты ел как породистая лошадь, – сказала Вивиен , – был таким пухленьким и светлым.

– А ты была похожа на палочку, ты и сейчас на нее похожа, тебе лучше доесть до конца.

Ради Паоло она безвкусно доела. Паоло попросил чек и оставил чаевые в размере десяти процентов.

– Оставь хотя бы двадцать процентов. Они здесь очень много работают, а платят им мало.

– Тогда им следует сменить работу.

– Ну, Паоло, оставь двадцать процентов.

– Слова у тебя буржуазные, Вивиен , жаль, что не кошелек.

– Паоло, пожалуйста, – нежно проговорила она.

– Ладно, – он положил деньги на стол.

Поздний вечер мягко опустился на город, накрывая его бархатной тишиной, мимо проходили люди, и издалека туман стирал их лица, и этим будто стирал их личности – словно духи решили выйти на прогулку и слиться с остальной толпой. Есть что-то завораживающее и веселое в неудержимом желании разглядеть реальные лица в темноте на улице. Когда люди поредели, издалека показалась пара. Пока они приближались, они меняли лица более десяти раз, рука парня обвивала и прижимала к себе плечи низкорослой девушки с длинными волосами. Вивиен захотелось рассмотреть их.

«Все будет прилично. Я уверена. Я просто посмотрю на них, когда мы будем совсем близко, так что ни у кого из них не будет шанса это заметить.»

Таков был план. Она смотрела прямо перед собой, как будто даже не замечала пару. Она думала, что если она посмотрит на них сейчас, парень это заметит. Вивиен прождала пару секунд и, наконец, когда тайные незнакомцы оказались совсем плечом к ее плечу, она на миллисекунду бросила на них легкий взгляд и застала, как парень уже впился своими большими шарами в Вивиан, сопровождая их омерзительной самодовольной улыбкой, в то время как девушка, в его объятиях ничего не подозревая, смотрела перед собой.

– Ты это видел? – удостоверилась Вивиен .

– Да, этот парень – ублюдок, – сказал Паоло.

– Мне жаль девушку.

– Знаешь, на самом деле это, конечно, плохо, но я думаю, что просто посмотреть – это не так уж и страшно.

– Как?

– Да, я имею в виду, что если у тебя есть парень, ты можешь обратить внимание и на других, более привлекательных мальчиков. Это не значит, что он тебе не нравится или ты бросишь его ради них.

– Ну, с одной стороны…

– Я больше не могу по-настоящему бороться с ними, Вивиан. Я постарел, – сказал Паоло мечтательно, засунув руки в карманы и глядя в ночное небо.

– Я и не прошу тебя. Но ты делал это только потому, что тебе было скучно и ты был переполнен тестостероном.

– Да, было время, – он ухмыльнулся. – Помнишь того веснушчатого, который ходил за тобой от дома до школы? Сколько нам было – четырнадцать и пятнадцать ?

– Такое трудно забыть.

– А когда тебе было шестнадцать, эти толпы пацанов ждали тебя у школы? Некоторые из них могли свернуть мне шею, но только ради тебя они держались подальше, и мне приходилось каждый день провожать тебя домой. Это было похоже на работу.

– Прости, Паоло.

– За что?

– Я только что поняла, что ты не обязан был встречаться со мной каждый день после школы, тебя заставляли родители .

– Все нормально, я никогда не жаловался.

– Да, но все же.

– В каком-то плане я был обязан… Твои родители бы сделали тоже самое для меня…

– Паоло.

– Да.

Она остановилась.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Нет.

– Я даже не начинала еще.

– Ты, когда так говоришь, значит, собираешься сказать что-то ненормальное.

– Ты дашь мне сказать ?

– Да, говори.

– Я…

– Набрала проблем на задницу.

– Ладно, забудь, – она напряженно пошла дальше.

– Что? Типа я не прав?

– Ты можешь замолчать и послушать? – Вивиен опять остановилась.

– Ладно, в чем дело?

– Я думаю, мне нравится один парень , но я не могу с ним быть.

– Если ты собираешься сказать мне, что это я, то я ухожу отсюда.

– Я серьезно.

– Хорошо, и что?

– Ты можешь замолчать и дать мне выговориться? Боже, ты как Карло. Вы оба не можете выслушать ни слова, не перебивая.

– Ладно, все, говори.

– Мне нравится один парень, и мы не можем быть вместе.

– Может, можете.

– Нет. Но я не могу перестать о нем думать.

– Ну, кто он ?

– Ты его знаешь.

– О, Боже, это один из моих друзей ?

– Нет, ты его просто знаешь, вы не близки.

– Ты можешь уже сказать кто?

– Ты не даешь мне этого сделать, ты перебиваешь меня .

– Ты сама себя перебиваешь!

– Ладно, он … я не могу сказать. Угадай.

– О, я не знаю даже…

– Это самое случайное, что ты можешь подумать, и абсурдное.

– Ну, единственный, о ком я могу думать, это этот Карло.

Вивиен молча испытующе кивнула.

– Это Карло?! Ну, вообще он хороший парень, в чем проблема ?

– Я не нравлюсь ему.

Брови Паоло поднялись.

– Ты шутишь ?

– Из всех парней мне нравится тот, кому я не интересна.

– Скорей из всех парней ты выбрала кузена.

– Что мне делать, Паоло?

– Может, тебе показалось ? Может он просто стесняется тебя ?

– Нет, Паоло, это точно. Он даже не хотел говорить со мной.

– О, Боже! Вот знаешь, если бы кто-то мне такое сказал, я бы удивился, а от тебя вообще не удивительно.

– Что мне с этим делать?

– Быть с ним. Когда-нибудь он же клюнет.

– Нет, это другое.

– Что ж, я думаю, тебе следует сосредоточиться на себе, заниматься своей собственной жизнью и забыть о нем…

– Я не забываю его, что бы я ни делала.

– Но ты уверена, что ты не просто сумасшедшая ?

– Почему?

– Потому да.

– Почему из всех он ? – Вивиен спросила пустоту.

– И он же твой кузен еще…

– Я знаю. Наверное, я сошла с ума.

– Все хорошо, Вивиен , ты наиграешься с ним, и тебя отпустит. Это все временно. Когда это тебе кто-то нравился по-настоящему ?

Они зашли в безлюдную глушь ее улочки.

– Спасибо, Вивиен , за вечер.

– Тебе тоже.

– Не переживай ни о чем, все будет нормально.

Кузены помахали друг другу на прощание, и Вивиен зашла в дом. Как только за ней закрылась дверь, дыра в ее груди вдруг начала становиться все больше и больше. Она подумала о Карло, о его безликом отце, о том, что они, вероятно, не знают такого, раз живут вместе. Подумала о Паоло, как он сейчас едет домой, к друзьям. Она медленно положила сумочку, сняла туфли и поднялась наверх. Мебель была та же, комната была той же, но Вивиен все же показалось, что что- то изменилась. Вивиен легла на кровать. Что бы она делала, если бы жила с мужем, пила с ним чай ? Или разговаривала с ним за ужином, или спрашивала, как прошел его день, и часами слушала, если бы, конечно, он ей не был безразличен? Ей было бы ужасно скучно, в сто раз скучней, чем одной.

Теперь сидя босиком в кресле большой гостиной, она облокотила голову на руку и, слегка болтая ногами, смотрела в одну точку перед собой. Все еще в вечернем платье, на фоне темно винных стен она походила на деталь тщательно проработанной картины. Одна из стен была оклеена тяжелым дамаском рубинового тона; узор ткани прятал маленькие серебристые ниточки. В центре комнаты отдыхал камин из белого с серым мрамора, с богато вырезанным обрамлением – рельефы ангелочков и растительных волют, сбились в меру барочного изобилия. На каминной полке были керамические миниатюры, подсвечники и пара маленьких бюстов; перед самим очагом – набор из медных или латунных принадлежностей. Кресла были обиты насыщенным бархатом, их спинки и подлокотники чуть выгнуты, а на ковре богатый восточный рисунок. Между креслами стоял низкий столик, на нем стопка газет и подсвечник; лампа‑торшер с тканевым абажуром бросала мягкий круг света, который нежно оседал на позолоченных рамах картин. Тяжелые подоконники обнимали плотные шторы, со взъерошенными кистями и бахромой; сквозь их тяжесть просачивался звездный свет, рисующий на полу едва заметный шлейф.

– Мой муж , мой муж, – сказала Вивиен в забытьи, – столько раз мне предлагали стать любовницей ? Я сделала бы состояние, если бы соглашалась. Может быть, мне стоит проявить жадность? Что самое худшее, что может случиться? Их жены точно будут знать, или у них самих есть дополнения к браку. Я бы брала у мужчин только драгоценности и рестораны и уходила бы от них, когда захочу. Это не весело. Это работает только тогда, когда тебе нравится парень, или когда ты слишком любишь деньги. О чем бы мы говорили? Мысль о том, что они позвонят мне, и мысль о разговорах с ними сама по себе отвратительна. Я знаю, насколько они отвратительно сухи и пусты, и ими движет только искушение. Может, мне стоило встречаться с тем парнем, который владел автомобильным бизнесом? Хотя он был слишком напуган мной. Может, если бы он воспользовался своим шансом, мы бы поговорили, и, может, если он такой хороший, каким кажется … Может, он мне не нравился. Было бы так жестоко использовать его. Он выглядел таким невинным. У него правда милая улыбка. – Вивиен невольно улыбнулась. – И он был очень вежлив, но он бы меня не выдержал, и я ему особо не нравилась, а если нравилась, он бы позвонил, но я не хотела его надолго, я хотела его лишь на время.