# Ты меня любишь

Римма Федоровна Казакова

«Я счастлива, потому что иду дорогой, предназначенной мне», – говорила Римма Казакова.

Она была и остается одним из самых лиричных и любимых поэтов.

Люди видели в ней не только большого творца, но и большого человека, и шли к ней за советом, за помощью и просто за разговором. Да и ее стихотворения необычайно располагали к этому – откровенные, понятные, про те же печали и радости, что и у всех. И конечно, про любовь. «Ненаглядный мой», «Ты меня любишь», «Мадонна», «Обручальная ночь», «Музыка венчальная», «Звездный мост» стали знаменитыми песнями.

Этот сборник открывает двери в мир поэта, для которого стихи были и личной исповедью, и отражением эпохи страны, и «неравнодушием к миру», и вечной женственностью.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

Издательство благодарит Марию Радову за помощь в работе над книгой


© Казакова Р. Ф., наследники, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Из книги «Стихи» (1962)

### «Мы молоды. У нас чулки со штопками…»

Мы молоды. У нас чулки со штопками.
Нам трудно. Это молодость виной.
Но плещет за дешевенькими шторками
бесплатный воздух, пахнущий весной.

У нас уже – не куклы и не мячики,
а, как когда-то грезилось давно,
нас в темных парках угощают мальчики
качелями, и квасом, и кино.

Прощаются нам ситцевые платьица
и стоптанные наши каблучки.
Мы молоды. Никто из нас не плачется.
Хохочем, белозубы и бойки!

Как пахнут ночи! Мокрым камнем, пристанью,
пыльцой цветочной, мятою, песком…
Мы молоды. Мы смотрим строго, пристально.
Мы любим спорить и ходить пешком…

Ах, не покинь нас, ясное, весеннее,
когда к нам повзросление придет,
когда другое, взрослое везение
нас по другим дорогам поведет.

От лет летящих никуда не денешься,
но не изменим первым «да» и «нет».
И пусть луны сияющая денежка
останется дороже всех монет.

Жизнь – наковальня. Поднимайте молоты!
На молодости – главные дела.
Мы молоды. Мы будем вечно молодо
смотреться в реки, в книги, в зеркала…

### «Люблю сидеть у дымного костра…»

Люблю сидеть у дымного костра,
Где закипает говорливый чайник,
Где можно петь и греться до утра,
Где сам себе хозяин и начальник.
Где, коль пошутишь, – дружно посмеются,
А если помолчишь, то не осудят.
Где кипяток не наливают в блюдца,
Серебряными ложками не студят.
Где сладок хлеб, соленый, сыроватый,
Сладка уха без всякой там приправы,
Где в двух шагах вздыхает лес лохматый,
Шумит река и сонно никнут травы.
Где обгорелым тоненьким прутом
Березовые угли вороша,
В который раз подумаешь о том,
Что жизнь и вправду очень хороша!
Все хорошо: и песни, и работа,
И право у костра встречать рассвет,
И даже эти поиски чего-то,
Чего на деле, может быть, и нет…

### «Тайга строга. В тайге не плачут…»

Тайга строга. В тайге не плачут —
вдали от самых дорогих.
А если плачут, слезы прячут,
спокойно помня о других.

В тайге не лгут и не воруют —
нельзя: себе и у себя.
Тайгой идут. В тайге воюют.
Поют, простуженно сипя.

В тайге за все в ответе сами,
за все в тревоге наперед,
сквозь зиму честно тащат сани
и лето переходят вброд.

Тайга с безмерными вещами,
с добром, чей мед всегда горчайш,
с энцефалитными клещами,
с тысячелетними хвощами,
с тысячеверстыми плащами
глухих тысячеглазых чащ.

Тайга с прохладными устами,
где вдруг сквозь марь блеснет алмаз
и чуткий лось рога уставит,
от страха в бурелом ломясь…

Тайга, где тонут,
где не стонут,
до крови ноги разодрав,
где все – до капли – жизни стоит,
где надо все еще построить
над омутом дремучих трав!

Тайга, ты дом наш. Грубо, трудно
и безоглядно дорога.
Ты не для труса, не для трутня,
ты – для работника, тайга.

Деремся из-за каждой пяди.
И вот, багульником дыша,
через безглазье белых пятен —
твои распутанные пряди
и расколдованные пади
и – настежь вся твоя душа!

### «От первого лепета…»

От первого лепета
до последнего дня
у меня, как у лебедя,
песня
одна.

Лесным колокольчиком
звенит и звенит.
Горячо, неоконченно
рвётся в зенит.

Ликую ли, сетую,
с плеча ли рублю,
земля моя светлая,
ты слышишь?
Люблю!

### «Солдаты греют руки у огня…»

Солдаты греют руки у огня.
Чуть потеснились,
пропустив меня,
чуть улыбнулись
с незаметной той,
почти святой
солдатской добротой.

Она идет им,
строгим, молодым.
А над печуркой —
синеватый дым,
а над дымком —
вечерний небосвод,
а рядом вот
молчит усталый взвод.

На лицах —
первый робкий след весны,
а руки загрубелые
красны,
а голоса простуженно хрипят,
и сапоги промокли у ребят.

Был бой.
Пусть невзаправдашний —
но бой.
С ночной тревогой,
маршем
и стрельбой.

Они об этом не расскажут мне.
Пошутят:
«На войне – как на войне…»

А я опять задумаюсь о тех,
в чьей жизни нет
больших суровых вех,
кто, если и служил, не так служил,
не так дружил,
не так на свете жил.

И вспомню я другой,
не этот круг,
где нет ни этих лиц,
ни этих рук,
где ни солдатской чистой доброты,
ни этой высоты,
ни простоты.

Я вспомню всех,
кому пришлось легко,
всех,
кто не мерз
от дома далеко,
в строй не вставал,
в окопах не бывал,
с винтовкой по земле не кочевал.

Всех,
позабывших,
что они в долгу
у отделений, спящих на снегу,
у тех, кому на пост, кому в наряд,
у этих вот молоденьких ребят.

Солдаты греют руки у огня.
И все теплей на сердце у меня
Все ближе ночь.
Все гуще темнота.
…А я уже не та,
совсем не та.

### «Проклинали войну…»

Проклинали войну.
Хоронили бойцов.
Но едва ли
понимали
в двенадцать
девчоночьих
лет
до конца:
это наших мужчин,
это наших мужей
убивали,
это в наших стреляли детей,
в материнские наши сердца.

Да, мы вдовы
отважных ребят,
не успевших жениться.
На могильных камнях
наших суженых имена.

Кто посмеет забыть
наши горькие, гневные лица?!
Наше детство…
Тяжелая взрослая участь.
Война.

### «Мы были там, где убивали Зою…»

Мы были там, где убивали Зою,
где памятник открыт ветрам и зорям,
где дышит луговиною и солью
горячая июльская земля.
В Петрищево. Мы были там по праву.
Пришли мы к Зое. К правде тянет правду.
И вот мы с ней. Ее друзья. Семья.

И нам не страшно —
это было б мелко —
смотреть на деревянную скамейку:
судьба ее, последней ночи мерка,
последняя анкетная графа.
Скамья темна, как в деревенской лавке.
Шероховата. Не в цветах, не в лаке.
Причастная к страданиям и к славе.
Простая и бесспорная, как факт.

Все было так обыденно – и дико…
Стоим мы. Тесно-тесно. Тихо-тихо.
Сердцам не биться и часам не тикать —
молчать и думать о ее пути!

Молчание суровое и злое.
Ты помоги нам, комсомолка Зоя, —
не памятью, не вздохом, не слезою —
своею жизнью в жизнь твою войти.

…А Подмосковье так синё и мирно!
Ни выстрелов, ни заграждений минных…
и, бронзовая, смотришь ты, как мимо
спокойно проплывают облака.
Идут стада, пощипывая травку.
На большаке покряхтывает трактор.
Колхозницы судачат у ларька.

Лепечут листья, и лопочут гуси…
Незыблемо, навеки пахнет Русью!
…Уходим. В нашей гордости и грусти —
вся жизнь твоя, трагична и светла.
Нам ничего не позабыть, не бросить.
Нам жить,
любить,
рубить проспекты просек…
С нас, как с тебя, большое время спросит.
И мы ответим так, как ты смогла.

### «Есть дома – закрома…»

Есть дома – закрома,
лавки антикварные…
Есть другие дома:
скромные и славные.

В этих милых домах
мне тепло и сытно.
А в домах-закромах
отчего-то стыдно…

И в сверхмодном пальто
мне бы стало тесно.
Неудобно, не то,
как-то неуместно.

Может быть, оттого,
что порой неловко
сторонятся его
ватник и спецовка…

### «Я приду. Я, как когда-то…»

Я приду. Я, как когда-то,
Хоть когда-нибудь приду.
Я найду тебя, как дату,
Наилучшую в году.

Я приду к тебе не спорить —
Это где-то вдалеке.
Я приду как будто с поля,
С колким колосом в руке.

Захотел считать пропавшей,
Морщил лоб, ушел в дела,
Но, пропахшая ромашкой,
Я пришла к тебе, пришла!

Я пришла к тебе, как лето,
Жечь бумажные цветы.
Я пришла к тебе, как Леда,
В белых перьях чистоты.

Я пришла по балкам сонным,
Что торжественно пусты.
Я нашла тебя по солнцу
Нерасплесканной мечты.

Что делить? Каких печалей
Напридумывать опять?
Я пришла к тебе, отчалив
По реке, текущей вспять.

День мой, дом мой, крылья сада
В каплях света и росы!
Я – зерно твое, рассада
С самой дальней полосы.

Я пришла к тебе не спорить.
Губы радостью прижгла.
Я пришла как будто с поля.
Так, как в юности, пришла.

### В новогодний вечер

Улица. Всевидящее небо.
Главпочтамт. Нет, правильней – Главхрам…
Запах елки. Запах смол и снега.
Запах новогодних телеграмм.

Около окошка, как на страже,
радости чужой кивая вслед,
я стою, не спрашивая даже:
«Ну а мне-то? Есть мне или нет?..»

Словно в первый раз, сковала робость.
А ведь надо сделать только шаг.
Шаг и – счастье. Или: шаг и – пропасть
Шаг, опасный, как внезапный шах.

Я стою, поеживаясь зябко.
Я никак ответа не найду.
… Слушай, а ведь я – всему хозяйка.
Понимаешь? Захочу – уйду.

Я уйду, сумею. Я упряма.
Я внушу себе, что есть – да, есть! —
жданная, как праздник, телеграмма,
эта весть, где смысл веселья есть.

Вот я дома. И меня здесь, видишь,
ожидают с середины дня.
И сосед торжественно, как витязь,
провожает в комнату меня.

Что ж, друзья… Без церемонных правил —
просто размещайтесь у стола.
С Новым годом!

– Он тебя поздравил?
– Я еще на почте не была…

### Белые турманы

До свидания, мой непридуманный!
Был ты правдою или сном?
Хлопья снега, как белые турманы,
кувыркаются за окном.
Что-то вздрагивает, потрескивает.
А в вагоне уже темно…
Я пишу тебе очень женское,
очень ласковое письмо.
Я пишу – ни на что не сетую,
ни о чем уже не грущу.
Я пишу его – как беседую:
вслух мечтаю и вслух молчу.
Пусть смешная и неумелая,
пусть неловкая – всё равно.
Вьются, бьются голуби белые,
разбиваются об окно.
Вьются голуби. Как распутица —
вихри белого их огня.
А метель всё крутится, крутится
и несёт, уносит меня…
Очень скоро поезд расстанется
с этим зимним пасмурным днём.
Я прошу тебя, пусть останется
что-нибудь на память о нём!
Чтоб хоть строчка – горькая, дымная,
словно искорка от костра,
проросла, как семечко дынное,
на побеги так же щедра.
До свидания, мой непридуманный!
Всё.
На стёклах, инеем став,
замерзают белые турманы,
крылья лёгкие распластав.

### Приснись мне!

Приснись мне сегодня, пожалуйста,
Я так по тебе скучаю.
Только приснись не из жалости,
А так, случайно.
Приснись мне родным и внимательным,
Каким наяву не бываешь,
И любящим обязательно,
Хотя бы во сне, понимаешь?
Приснись мне, а то я уже забываю,
Что надо любить тебя и беречь,
Приснись, не сердись! Я ведь тоже живая…
Приснись, прикоснись, можешь рядом прилечь…
Приснись мне усталым, покорным, тяжелым,
Приснись, как горячечным грезится лед…
Как снятся мужья своим брошенным женам,
Как матери – сын, а ребенку – полет.
И вот я ложусь, Опускаю ресницы,
Считаю до сотни – и падаю вниз…
Скажи, почему ты не хочешь присниться?
А может, я сны забываю… Приснись…

### Осень

Все в природе строго.
Все в природе страстно.
Трогай иль не трогай —
То и это страшно.

Страшно быть несобранной,
Запутанной в траве,
Ягодой несорванной
На глухой тропе.

Страшно быть и грушею,
Августом надушенной, —
Грушею-игрушкою,
Брошенной, надкушенной…

Страсть моя и строгость,
Я у вас в плену.
Никому, чтоб трогать,
Рук не протяну.

Но ведь я – рябина,
Огненная сласть!
Капельки-рубины
Тронул – пролилась.

Но ведь я – как ярмарка:
Вся на виду.
Налитое яблоко:
Тронул – упаду!

Лес тихо охает
Остро пахнет луг.
Ах, как нам плохо
Без надежных рук!

Наломаю сучьев.
Разведу огонь…
И себя измучаю,
И тебя измучаю.
– Тронь!..
…Не тронь!..

### Первая любовь

Нет, ходила не учиться я,
а ходила я встречаться!
Две косички, круглолицая.
лет семнадцать-восемнадцать.

В институтском светлом дворике
«Здравствуй!» – и ладонь в ладони.
Сколько раз седые дворники
улыбались нам спросонья.

Уводила нас романтика
к пароходам и вокзалам,
а латинская грамматика
недозубренной лежала.

Haм кивали понимающе
многоопытные липы
Если б просто – как товарищи, —
мы расстаться не смогли бы.

Все б уладили, поладили.
чтоб не ссориться в дальнейшем.
Ho – какие мы приятели?
Много больше, много меньше.

Рекам – вить свои излучины,
дымкам – плыть все выше, выше…
Я не знаю, может, к лучшему
ничего у нас не вышло.

Может, к лучшему, что сталось так
в этом нашем близком-дальнем:
я была «железным» старостой,
ты – комсоргом «либеральным».

Но не зря расстались строго мы.
Знали: время горечь выжжет,
Испытает нас дорогами,
и тогда мы станем ближе.

Мы с тобой и впредь помучимся,
не поспим еще ночами.
Мы прощать еще научимся,
а ведь раньше не прощали.

И мгновенное, и вечное
примем каждой каплей крови.
Станем много человечнее,
много тверже и суровей.

Мы друзьям вдвойне полюбимся.
мир по-новому полюбим!
Ну, а если вдруг оступимся,
если где-то вдруг отступим, —

пусть тогда нам сразу вспомнится
путь под хмарью грозовою
от проспекта Красной Конницы
до рассвета над Невою,

и загады наши тайные,
и неясные желанья,
и любовь —
принципиальная,
как партийное собранье!

## Из книги «Елки зеленые» (1969)

### «Мне хорошо сегодня. Тишина…»

Мне хорошо сегодня. Тишина.
Пичужки, травки, сладкий запах сена.
Окраина. Мне тихо и осенне,
хотя Москва жарой обожжена.
Мне хорошо из кружки пить квасок
нетерпеливо, но неторопливо
возле лотка, где лиловеет слива
и где с утра томится в таре сок.
Мне хорошо, что я совсем одна
и обдана
тем, что одна,
как душем.
А мы в себе так часто это душим.
Я у своей души – как у окна.
Мне хорошо, что там, в окне души,
среди травинок пыльных, душных рощиц,
скамеечек, колясок, детских рожиц,
дымков, тропинок – больше ни души.
Мне хорошо. И это как-то вдруг
и справедливо, и необъяснимо,
как будто я – лишь свой счастливый снимок,
и жизнь – как фотовыставка вокруг.
И в громком мире, где, как и во мне,
все громыхает, грохает, грохочет,
гуляю, как прабабка – в тихой роще,
в короткой и случайной тишине.

### «Россию делает береза…»

Россию делает береза.
Смотрю спокойно и тверезо,
еще не зная отчего,
на лес с лиловинкою утра,
на то, как тоненько и мудро
береза врезана в него.

Она бела ничуть не чинно,
и это главная причина
поверить нашему родству.
И я живу не оробело,
а, как береза, черно-бело,
хотя и набело живу.

В ней есть прозрачность и безбрежность,
и эта праведная грешность,
и чистота – из грешной тьмы,
которая всегда основа
всего людского и лесного,
всего, что – жизнь, Россия, мы.

Березу, как букварь, читаю,
стою, и полосы считаю,
и благодарности полна
за то, что серебром черненым
из лип, еловых лап, черемух,
как в ночь луна, горит она.

Ах ты простуха, ах, присуха!
Боюсь не тяжкого проступка,
боюсь, а что, как, отличив
от тех, от свойских, не накажут
меня березовою кашей,
от этой чести отлучив…

А что, как смури не развеет
березовый горячий веник,
в парилке шпаря по спине…
Люби меня, моя Россия.
Лупи меня, моя Россия,
да только помни обо мне!

А я-то помню, хоть неброска
ты, моя белая березка,
что насмерть нас с тобой свело.
И чем там душу ни корябай,
как детство, курочкою рябой,
ты – все, что свято и светло.

### Лесные стихи

1

Вспоминаю лесные палы —
и по сердцу стучат топоры.

Лес – как жизнь, крепкостволен и свеж.
Лес, затишье мое и мятеж.

Я люблю вас, как сына, леса.
У мальчишки лесные глаза.

С малахитинкой, зеленцой,
среднерусскою хитрецой.

Городская ушла дребедень,
как лесничество, тянется день.

И в лесах – в этой летней суши —
ни пожарники – как ни души.

Прячу спички. Опасно, как шок.
Это хуже убийства – поджог.

Знаю кровью – так знают врага, —
как, мечась, выгорает тайга.

Я вас буду беречь, как дитя,
пастушонком тревогу дудя.

Тьму листов и иголок сменя,
положитесь, леса, на меня.

Лес, мой донор, и я – из ветвей
с хлорофилловой сутью твоей.

Вся – к земле я. Так к ней приросла,
многопало припала сосна.

Скачут белки, орешки луща…
Чистый лес! Ни змеи, ни клеща.

Ель макушку уперла в звезду…
Утро. Лесом, как жизнью, иду.

2

Я буду жить вовсю —
как прет весной вода,
как елочка в лесу,
как в небе – провода.

Как птица, ноткой зябкою
на проводе вися…
Оно бывает всякое,
но я еще не вся.

И пусть по всем ладам
пройдется жизнь по-всякому,
но я не дам, не дам,
не дам себе иссякнуть.

И медленно, с колен,
от утра голубая,
я воду, как олень,
из речки похлебаю.

Я зацеплюсь за плечи
осин незнаменитых.
Я знаю, как ты лечишь,
лесная земляника.

И столько я узнаю,
тобою, лес, спасенная,
что стану я лесная,
как пеночка зеленая.

Глаза мои – с хрусталинкой
от звезд и вод весной.
А кровь моя – с русалинкой,
с зеленинкой лесной.

### Кони

Заржали кони.
В мире поездов,
высотных зданий, вычурных мостов
какой-то удивительной иронией —
ржут кони.

Пусть паровозы сиплые гудят,
пусть самолеты серые летят —
их где-то возле облака догонит:
ржут кони.

А я ложусь и вешаю свое
нейлоновое, в искорках, белье,
но мне в моем орлоне и перлоне
ржут кони.

И вижу я тугой монгольский лук,
и древний плуг, и тихий Бежин луг.
Из глубины, исконного исконней,
ржут кони.

И я хочу, чтоб вынесло меня
на молодое ржание коня.
Во мне, как небо в речке, эхо тонет:
ржут кони.

Двадцатый век,
ты все-таки умней…
Погладь, распутай, не спугни коней.
Пускай в твоей дюралевой попоне
все непокорней
ржут кони.

Веселые,
по брюхо в ковылях,
в полях, везде, где ветер и где шлях,
на времени, как на иконе, —
ржут кони!

### «Спасибо вам, елки зеленые…»

Спасибо вам, елки зеленые,
зеленые елки мои,
веселые, озаренные,
в иголочках горькой хвои.
Зеленые в зиму и в лето,
зеленые через года.
Я буду всегда молода!
Я с вами поверила в это.

Спасибо вам, елки зеленые,
за то, что вы всё зеленей.
За то, что счастливым масленочком
росла подле ваших корней.
И ты, моя первая елочка,
моя новогодняя елочка, —
в орешках и в дождике колком, —
киваешь большим этим елкам.

Спасибо вам, елки зеленые,
за вашу высокую вязь,
за то, что свои, не заемные,
и песни, и сказки у вас.
За вашу отзывчивость чуткую,
за то, что локтями я чувствую
стволов и надежность, и вес.
За то, что вы, милые, – лес!

Спасибо вам, елки зеленые,
за то, что ваш колер – не грим.
За то, что – эх, елки зеленые! —
по-русски в беде говорим.
Мы здесь не пичуги залетные,
мы этой земли семена.
И жизнь будет – елки зеленые! —
такою, какая нужна.

### «Опять какая-то поездка…»

Опять какая-то поездка…
На сколько верст? А может, лет?
Мне, как военная повестка,
в кармане руку жжет билет.

Уеду от своей избушки,
отрину, руки разомкну.
И это будет – как из пушки,
да, как из пушки на Луну.

Уеду от мальчишки с челочкой,
как будто он уже не в счет,
к узбекам, финнам или орочам
или куда-нибудь еще.

Уеду от тебя, подлесок,
средь подмосковной тишины,
и от тебя, смешной подвесок
наивно розовой луны.

От наших душ необоюдных,
нерасчлененных, как руда,
от этих добрых и занудных
пенсионеров у пруда.

А в том краю, ненужном вроде,
надавит небо на плечо,
и будет трудно, как на фронте,
и счастливо, и горячо…

И сын поверит: так и нужно.
Он сам узнает этот зов
железных рельсов, трасс воздушных,
дремучих душ, больших лесов…

### «Сплю под боком у дороги…»

Сплю под боком у дороги.
Сто бессонниц по весне!
Размахнула руки-ноги
ночь, как девочка во сне.

Поезда, бродяги, будят,
мча сквозь эту благодать.
Что-то будет,
что-то будет,
разгадать бы,
разгадать…

Что же, что за этим летом,
в мире ТАМ, в стране ПОТОМ?
Ах, за летом, как за лесом,
тот же город, тот же дом.
Почему же,
отчего же,
через май в июнь гоня,
поезда дрожат, как вожжи,
тянут жилы из меня?

Поезда, вы мне обуза.
Разве я еще в долгу?

Я могу переобуться,
в лес молоденький сбегу.

А в лесу полно тропинок.
И в ладоши – лишь лови! —
сто горошин,
сто дробинок
накидают соловьи.

Поезда, меня не мучьте.
У меня своя звезда.
Может, хуже,
может, лучше,
но не ваша, поезда.

Поезда, меня простите!
Я совсем не то плету.
Подождите,
тормозните,
чтоб не прыгать на ходу.

### Из кубинского дневника

1

Бегут над Кубой небеса —
сине, оранжево, янтарно…
Я, как Хемингуэй, боса
и, как не знаю кто, бездарна.

На этот день, на плес рябой,
на медный выплеск мозамбике
моя пещерная любовь
и я – мы обе безъязыки.

И у лилового куста
шепчу в туман, в поля, в дорогу:
«О, отомкни мои уста!» —
несуществующему богу.

Все позабыла, что была.
Не знаю ни про что ни слова.
Моя душа, как лист, бела
и как кубинская корова.

Лежу в траве, припав к стране, —
ребенка вопрошает зрелость.
И Куба обещает мне
светло и твердо: «venceremos!»[1]

2

Болею Кубой.
Привилась, как оспа,
Несу любви горячие рябины,
как фламбоян —
цветы свои рябиновые,
И все, что просто,
стало мне непросто.
Непросто возвратиться и забыть
все, что в тебе самом поет и ропщет, —
ах, как непросто!
Но еще непроще —
твой, Куба, в память колышек забить.
И здесь, на Кубе,
длится первый миг:
избыток веры
и избыток силы.
И фламбоян,
как искорка России,
пылает – революции двойник!
В который раз влюблённо не засну.
Переживаю Кубу,
как весну,
когда полно надежд, забот, простуд,
когда зерно в ладони так весомо,
когда так много обещает солнце,
так много волны вольные несут.
Нет, этой глубине не обмелеть.
Над терпким морем – щепочка! – смелею.
Болею Кубой.
Не переболею.
А вылечиться – значит умереть.

3

До свидания, остров!
Мы – большие деревья.
До плеча – этот вал,
что на нас накатил.
Нитка бус на груди – твое подаренье,
и твое подаренье – нитка Антил.
До свидания, остров.
Не слезно, не слепо,
хотя между – леса, полигоны, вода.
Мы – большие деревья.
Большие, как сейба.
Большие – как «нет».
Большие – как «да».
И за тысячью верст —
назови их узлами,
километрами, милями – все равно! —
я вижу твое зеленое знамя
так просто,
будто смотрю в окно.
Это нам не измерить никакою валютою,
ни враждою врагов,
ни приязнью приятелей:
нам нужны твоя и моя революции
больше, чем ты мне,
больше, чем я тебе.
И сама «Куба либре»
мне тянешь, как бармен.
Прост наш тост: «Победим!» —
Остальное – к чертям!
И прощаемся мы,
как прощаются парни
перед фронтом, когда им – по разным частям.
Мы – большие деревья.
Понимаешь, большие!
Говорю я с тобою тихо и скупо.
Но из старых камагуэйских кувшинов
не напрасно
меня ты поила, Куба…

### Испания

Монолог перед несостоявшейся встречей

Я жду, когда Испания начнется,
оливковою веткою нагнется,
как будто бы из сердца возникая.
Какая ты, Испания?
Какая?
Я задаю вопрос издалека.
Я осторожно говорю, опасливо.
Что я опережаю?
Где опаздываю?
Мне эта встреча очень нелегка.

Под звездными полетами,
под дисками
летающих тарелок, лун, планет —
какая я? —
вот тот вопрос единственный,
который я храню в себе таинственно,
страшась на все, что «да», услышать «нет».

Какая я?
Туристочка, тряпичница,
типичная зубрилочка-отличница,
любительница пляжей, трикотажей?..
А в гарнизоне в детстве кони цокали,
и что-то небоскребное, высокое
в тебе, домишко наш одноэтажный…

Потом война. Как пытки, испытания.
Во мне живет испанинка,
Испания,
от той, республиканской на века.
Испания горняцких вдов и пахарей —
мы за тебя горели, пели, плакали,
в твоей земле зарыли земляка.

Как ты теперь?
Чего ты ждешь и хочешь?
Над чем хохочешь?
И о чем хлопочешь?

…А мы,
тобою сердце испытав,
не боги, не космические витязи,
так гнали тех —
от Брянска и от Витебска, —
как под откос подорванный состав!..

Какая ты?
Какая я,
Испания?
Я буду вечно верить в наше раннее,
болезненное, преданное, раненое.
Я буду это помнить и любить.

Я жду, когда Испания начнется.
Во мне очнется и в тебе очнется.
И в мире снова что-то покачнется.
И если верю —
так тому и быть!

### Самолеты

Сколько их над планетой? Бессчетно.
И над тропиками, и над полюсом…
Но ни бога нет и ни черта,
и поэтому чуточку боязно.

Я сажусь в самолет, я приятелям
так машу, чтобы видеть могли.
И эпоха моя термоядерная
отнимает меня у земли.

Отрывается тяжесть от тела.
Трепещу. Вспоминаю Антея.
Где вы, травки, козявки-милашки?
По спине пробегают мурашки!

Мы летаем,
Мы руки сплетаем.
С отвращеньем бифштекс уплетаем,
когда стрелка – тысчонок за пять…
Мы летаем. Таблетки глотаем…
Мы летаем.
Мы все отметаем.
На опасных высотах плутаем…
И когда не летаем —
летаем.
Потому что нельзя не летать.

Да, нельзя!
И пускай я, как девочка,
разреветься готова от страха,
я сама – самолет, самоделочка,
самокрылочка, певчая птаха.

Так хожу вот – по кромке, по краю.
Только верю еще в чудеса.
Только держат пока небеса.
Еще в эту игру поиграю!

Потому что моторы рокочут
и пространство прорезано трассами.
Потому что мне крылья щекочет
солнце, в небе особенно красное.

И наматываются обороты
на спидометры длиннорукие…
Самолеты мои, самолеты!
Очень крепкие.
Очень хрупкие.

## Из книги «Снежная баба» (1972)

### «Из первых книг…»

Из первых книг, из первых книг,
которых позабыть не смею,
училась думать напрямик
и по-другому не сумею.

Из первых рук, из первых рук
я получила жизнь, как глобус,
где круг зачеркивает круг
и рядом с тишиною – пропасть.

Из первых губ, из первых губ
я поняла любви всесильность.
Был кто-то груб, а кто-то глуп,
но я – не с ними, с ней носилась!

Как скрытый смысл, как хитрый лаз.
как зверь, что взаперти томится,
во всем таится Первый Раз —
и в нас до времени таится.

# Примечания

1

«Мы победим!»