# Эхо разбитых надежд

Е. Д. Лагода

Аврора и её разный взгляд – один голубой, другой зелёный – отражает внутреннюю борьбу, которая бушует в душе. Рыжие волосы, украшенные золотистыми веснушками, мягко падают на плечи, словно маскируя ту смесь вызова и уязвимости, что скрыта под тонкой кожей. Она – дочь Паоло Веррони, человека, чья власть и тьма определяют судьбы многих, и от которого она пытается убежать всем своим существом.

Её сердце принадлежит Марку, талантливому архитектору – любви, которая сулила свет в её жизни.

Но теперь этот свет меркнет, когда отец объявляет о предстоящем браке с Себастьяном – человеком, чья холодность и безжалостность уже давно стали легендой. Себастьян – словно машина из стали и льда, с прошлым, омрачённым трагедией, потерей жены и ребёнка, что превратило его в того, кем он сейчас является: жестокого и непреклонного, наследника тёмных дел.

В этом мире Аврора оказывается на перекрёстке – между светом и тенью, между любовью и страхом, между собой и судьбой, которую ей приготовил отец.

## Глава 1

Ярость накрыла меня с головой, вытесняя всю боль, всю слабость. В мои разноцветные глаза, точно осколки разбитого зеркала, впилось отражение моей всепоглощающей злости.

– Ты не можешь так со мной поступить! – мой голос сорвался на надрывный крик, и слезы хлынули неудержимым потоком, – Мы в каком веке живём, чтобы продавать меня, как ненужный скот? А Марк? У нас же свадьба должна быть!

Отец посмотрел на меня с той же холодной злостью, в которой, казалось, угадывалось какое-то давнее, болезненное воспоминание.

– Ты слишком похожа на мать, – сказал он спокойно, будто просто констатируя факт. – Какие чувства? Какая любовь? В конце концов, твой Марк через год или два начнёт забывать тебя и заводить любовниц. А ты будешь сидеть с детьми и плакать.

Его слова, произнесённые без капли сомнения, звучали как приговор – как неизбежная судьба, которая ждала меня.

– Себастьян богат. Чувства не нужны. Я твою мать не любил, но она жила счастливо и ни в чём не нуждалась.

– Конечно, она ни в чём не нуждалась! – выкрикнула я, и мой голос звучал как обвинение, как приговор, от которого некуда деться. – Просто умерла, наглотавшись таблеток из-за тебя! – прошипела я, чувствуя, как во мне разгорается жгучая, невыносимая ненависть.

Вдруг его рука ударила меня по щеке. Резкая боль взорвалась в сердце, и голова откинулась вправо. Смотря на него сквозь пелену слёз, я ощущала одновременно и боль, и ярость. Прижимая горящую ладонь к щеке, я подняла взгляд и смотрела на него с вызовом.

– Забыла, с кем говоришь? – его голос был холоден и резок. – Я не какой-то парнишка, которым можно помыкать! Твоя мать – слабохарактерная сука, и только!

Он подошёл вплотную, и я почувствовала ледяной взгляд, пронзающий меня насквозь. Его лицо оставалось невозмутимым, без малейшего признака эмоций.

– Еще раз позволишь такое ко мне отношение – вырву язык и заставлю тебя его съесть. Поняла?

Я сжала зубы, и стальной звук моего голоса слился с отчаянием и бешенством:

– Замуж не выйду!

Он словно забыл обо мне, произнёс тихо, но без сомнения:

– Тогда Марка завтра найдут мёртвым в одном из домов на окраине города.

Его рука провела по седым волосам, глаза оставались холодными и бесчувственными, как камень. В этом взгляде читалось жестокое и окончательное решение.

В тот момент весь мой мир рухнул – рассыпался на миллионы острых осколков. Мой собственный отец, мой кровный родитель, был готов пожертвовать мной, своей дочерью, чтобы добиться своего.

Передо мной встал невыносимый выбор: собственное счастье или жизнь человека, которого я любила больше всего на свете.

– Ненавижу, – прошипела я, разворачиваясь и стремительно поднимаясь на второй этаж.

На стене висели старые фотографии. Одна из них – мои родители улыбаются. На первый взгляд, мать выглядела счастливой: ярко-рыжие волосы, изумрудные глаза, сияющие светом радости. Но теперь я вижу за этой улыбкой притворство. Я помню маму как луч света в моей жизни, но она ушла, оставив меня одну с отцом. И стоя перед этим снимком, я чувствую одновременно жалость к ней и осуждение.

Рядом – фотография, где я маленькая, и мама. Мы обе такие счастливые, какой-то идиллический семейный кадр, в который я хотела бы вернуться.

Я отворачиваюсь и мой взгляд падает на другую фотографию – отца в деловом костюме. Серьезное лицо, каштановые волосы, карие глаза, тонкие губы, широкий нос, высоко изогнутые брови и лёгкая щетина. Он никогда не показывал своих чувств. Может, их просто нет?

Я захлопываю дверь в свою комнату и медленно опускаюсь на пол.

– Нет, нет, нет… этого не может быть, – шепчу себе, пытаясь найти утешение в боли. Я щипаю себя за руки, пальцы вплетаются в волосы, тяну их, словно пытаясь вырваться из этой жуткой реальности. Боль и отчаяние словно острые осколки режут грудь.

– Как я скажу Марку? – этот вопрос висит в воздухе, заглушая собственный плач. Мысль о том, что придётся разбить его сердце или, ещё хуже, увидеть, как из-за моего отца рушится его жизнь, становится невыносимой.

Несколько часов я просиживаю на полу в слезах, закусывая губы до крови. Мир кажется серым и пустым, будущее – мрачной бездной без выхода.

Вдруг из-за двери раздаётся ледяной голос отца:

– Аврора. Завтра приедет Себастьян с отцом. Будь одета достойно. Иначе забудь про Марка.

Эти слова, холодные и безжалостные, пронзают меня, словно стрелы. Они возвращают меня к реальности, к тому кошмару, который мне предстоит пережить. Завтра – уже сегодня. Мне придётся встретиться с Себастьяном, человеком, который стал символом моих разбитых надежд и страхов. В голове мелькает лишь один вопрос: как одеться, чтобы достойно встретить своё будущее, которое уже не принадлежит мне? Или, возможно, просто сдаться и позволить судьбе сломать меня?

## Глава 2

С тяжелым сердцем я легла в кровать и, утопая в слезах, погрузилась в сон. Утро встретило меня стуком в дверь и спокойным, но властным голосом отца:

– Вставай и собирайся.

Я перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить свой отчаянный крик.

– Я должна быть сильной. Ради Марка и себя. Я что-нибудь придумаю, – шептала я, стараясь унять дрожь и собрать последние силы. С трудом поднявшись, я доплелась до ванной. Зеркало отразило моё измученное лицо: глаза опухли от слез, волосы растрёпались.

– Ужас, – прошептала я, вставая под душ.

Горячая вода стекала по волосам, лицу, груди, омывая тело. Я прислонилась лбом к прохладной плитке с бежевым узором полумесяца, закрыв глаза. Несколько мгновений стояла, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Затем, словно по инерции, намылилась гелем с любимым ароматом табака и апельсина. Смыв пену, тщательно вытерлась, сделала маски для лица и нанесла патчи под глаза – старалась скрыть следы бессонной ночи и слёз. Мне нужно было выглядеть собранной, даже если внутри всё рушилось.

Я сушу волосы, превращая непослушные рыжие кудри в единое "полотно" с мягкими, чётко очерченными S-образными изгибами. Делаю глубокий боковой пробор слева, чтобы основной объём волос спадал на левое плечо. Правая сторона плотно прилегает к голове, гладко зачесанная и зафиксированная изящной заколкой с жемчужинами. Затем приступаю к макияжу, тщательно скрывая следы вчерашней трагедии.

Глаза я подчёркиваю чёткими, чёрными стрелками с изящным хвостиком, направленным к вискам. На веки наношу тени нейтральной бежевой палитры – они придают глазам глубину, но не отвлекают внимания. Ресницы густо прокрашены чёрной тушью, а в наружных уголках добавляю пучки, создавая эффект «кошачьего взгляда».

Брови чётко очерчены, но сохраняют натуральность – они уравновешивают яркость губ.

Губы – главный акцент. Контур безупречен, нарисован карандашом в тон помаде. Я выбираю классический красный – глубокий алый с холодным синим подтоном, который визуально отбеливает зубы.

Веснушки я всегда прячу. Они мне не нравятся, кажутся детскими и неуместными. Сегодня, как и всегда, тщательно скрываю их под тональным кремом.

В зеркале вижу красивую, ухоженную девушку, словно нетронутую горем. Ни следа вчерашних слёз, ни тени отчаяния. Я репетирую наигранную улыбку, готовясь встретить сегодняшний день и тех, кто ворвался в мою жизнь, чтобы её разрушить.

Выйдя из ванной, мои пальцы, барабаня по скуле, оценивали варианты в шкафу. Взгляд остановился на платье, купленном для выпускного Марка – казалось, это единственное, что отдалённо напоминало о прежней жизни, о счастье, которое теперь было под угрозой. Чёрное платье, как маленькая черная классика, но в столь дерзкой интерпретации.

Корсет с выраженными чашечками чётко очерчивал силуэт, а тонкие бретели дополняли объёмные атласные банты на плечах, чьи концы свободно спадали вниз, добавляя образу динамики.Мини-юбка-солнце, лежащая крупными, жёсткими складками, обещала подчеркнуть стройность моих ног. Благородный атласный блеск ткани красиво переливался, словно звёздная пыль, подчёркивая глубину чёрного цвета – цвета моего нынешнего настроения.

Это было платье для праздника, для радости, для вечеринки. Но сегодня оно должно было стать моей броней, моей маской. Дополненное изящными босоножками с тонкими ремешками, украшенными стразами, оно создавало образ яркий и смелый – такой, какой, вероятно, ожидался от меня.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как ткань платья ложится на плечи.

18:00. Целый день я не касалась телефона, и теперь он буквально разрывался от сообщений и пропущенных звонков от Марка – пятнадцать сообщений, десять звонков. Сердце сжалось от вины. Я не могла сказать ему правду. Пока не могла. Быстро набираю короткое сообщение:

– У папы встреча. Напишу, когда вернусь.

Ответ приходит почти мгновенно:

– У тебя всё хорошо? Я переживаю, веснушка.

Я закатываю глаза, но на губах появляется тень улыбки. Эта его привычка называть меня «веснушкой»…

Делаю селфи у большого зеркала в холле, стараясь поймать нужный ракурс.

– Марк: Завидую тем глазам, которые будут с тобой на встрече. Ты прекрасна, моя любовь.

От этих слов глаза наполняются слёз, но я сдерживаю их, делая глубокие вдохи и выдохи.

– Аврора: Я люблю тебя, Марк. Ты лучшее, что со мной произошло в жизни.

– Марк: Я тоже, я тоже, моя жизнь. Буду ждать от тебя звонка. Я скучаю.

Я смахиваю слезу, но она едва успевает скатиться по щеке, словно маленькое сопротивление этой жестокой правде, что пронзает меня насквозь. Каждый вздох причиняет боль, словно острый нож, вонзающийся глубоко в грудь. та горечь внутри – не просто печаль. Это предательство самого себя, отказ от того, что дает мне жизнь смысл.

Мои каблуки отстукивают дробь по деревянной лестнице, и я чувствую на себе взгляды всех присутствующих, когда спускаюсь в гостиную. Центральное место занимает большой угловой диван светло-серого цвета на тонких черных ножках, утопающий в множестве декоративных подушек разных оттенков серого и графитового. Перед ним – два круглых журнальных столика: один с черной мраморной столешницей, другой с золотым основанием.

Стены и декор: За диваном – акцентная стена с эффектным стеллажом-перегородкой. Его конструкция состоит из открытых полок черного цвета с золотистыми вертикальными вставками, на которых расставлен лаконичный декор. Левая стена оформлена глянцевыми темными панелями (возможно, шкафы или зеркала) с золотой окантовкой и изящными настенными бра. Текстуры и материалы: В комнате гармонично сочетаются матовые серые поверхности стен, блеск золотого металла, натуральный камень и мягкий текстиль ворсистого ковра, который объединяет всю зону отдыха. Освещение: Помимо декоративных бра, на потолке установлены точечные светильники, обеспечивающие равномерный заливающий свет. Интерьер выдержан в ахроматической гамме (серый, черный, белый) с активным использованием золота в качестве благородного акцента, что создает атмосферу сдержанной роскоши.

Моё лицо остаётся неподвижным – ни капли эмоций, только холодный взгляд и полное безразличие. Отец смотрит на меня с гордостью и восхищением, словно я – всего лишь идеальная кукла, играющая по его правилам. Он встаёт с дивана и, не отводя глаз, произносит:

– Моя драгоценная дочь Аврора.

Он целует меня в макушку, а я ощущаю лишь лёгкую тяжесть на сердце – эту пустоту, что поселилась во мне с тех пор, как я перестала быть собой.

## Глава 3

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и при этом широко улыбаюсь.

Себастьян стоит у окна. Он поворачивается, когда я спускаюсь. Голубые, совершенно пустые глаза смотрели на меня с леденящим безразличием, в них не отражалось ни тени эмоций. Пепельные волосы, словно пепел погребенных надежд, обрамляли лицо, на котором выделялся особенно зловещий элемент – роковой шрам. Эта глубокая линия, прочерченная от уголка губ до самого подбородка, придавала его чертам звериную, жестокую очерченность. Каждый изгиб его лица, каждый отблеск в пустых глазах кричал о кровожадности и неотвратимости. Он выглядел как само воплощение тьмы, внушая трепет и ужас одним своим присутствием.

Я чувствую, как его взгляд, холодный и безжизненный, буквально сканирует меня. Он скользит по мне, словно лезвие, от макушки до пят, и я ощущаю этот тяжелый, пристальный взгляд, задерживающийся на моих открытых ключицах. Хочется инстинктивно прикрыться, укрыться от этой невыносимой наготы, которую он выставляет напоказ. Но я поднимаю голову еще выше, стараясь сохранить гордость. Мои плечи расправлены, шея вытянута. Пусть смотрит. Я не дам ему увидеть, как его взгляд меня терзает.

– Добрый вечер, – говорю я миловидным голосом, широко улыбаясь. Не покажу им свою боль.

Я замечаю, как уголки губ Себастьяна чуть опускаются, его брови сходятся на переносице – явное выражение недовольства, словно сам мой голос ему неприятен. Эта гримаса вызывает во мне волну упрямства. Я слегка приподнимаю правую бровь, демонстрируя свою неизменную реакцию, и впиваюсь взглядом прямо в его глаза. В ответ – такая же пылающая ненависть, взгляд, полный невысказанной угрозы, словно он готов меня разорвать прямо здесь и сейчас. Но мы оба держимся, ни один не отводит глаз, погруженные в эту безмолвную дуэль. Этот напряженный момент прерывается лишь когда его отец издает короткий, прерывистый кашель.

Я вижу, как в чертах отца отражается сходство с сыном. Он тоже худощав, с теми же холодными, голубыми глазами, что, казалось, могли убить любое живое существо. Седые волосы обрамляли его лицо, на котором морщины прочертили глубокие борозды, свидетельствовавшие о прожитых годах и, возможно, о пережитых жестокостях. Его подбородок выдавал сильную волю, а взгляд, несмотря на возраст, оставался столь же пронзительным и ледяным, как у Себастьяна.

– Я Лоренцо, отец Себастьяна. Аврора, ты очень красивая. Ты так похожа на свою мать.

Я чувствую, как напряжение нарастает во мне, когда его слова касаются моей матери. Мои пальцы непроизвольно сжимаются, превращая ладони в тугие кулаки – так я стараюсь сдержать бурю подступающих эмоций. Но внешне я сохраняю невозмутимость. На моем лице расцветает легкая, почти неуловимая улыбка, которая, я надеюсь, скроет внутреннюю бурю. Я поднимаю взгляд, встречая его глаза, и отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, несмотря на всё, что скрывается за этой милой гримасой:

– Ах, мне очень приятно. Спасибо, – произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал по возможности непринужденно

Мой отец, кажется, просто светится от гордости. Он сидит, удобно устроившись на диване, и по всей его фигуре видно, как его распирает от внутреннего триумфа. Расправленные плечи, довольная улыбка, легкий блеск в глазах – всё в нем говорит о том, что он черпает невероятное удовольствие из этого момента. Он явно наслаждается тем, что происходит.

– Лоренцо: Милая, скажи, чем ты занимаешься? Твой отец так отзывался о тебе, ты прямо гордость отца, – говорит он, широко улыбаясь. Его зубы были чуть кривыми, и я невольно подумала: "Неужели человек с такими деньгами не может себе позволить выровнять их?"

– Я учусь в университете на психолога, но мое хобби – пение, – говорю я, беззаботно улыбаясь, и сажусь рядом с отцом, гордо выпрямив спину.

Лоренцо чуть удивленно смотрит:

– Психолог? Что ж… странная профессия.

– Мне так хочется ответить: А торговля людьми не странно?

Я заставляю себя выдавить улыбку, стараясь, чтобы она выглядела как можно более естественно. Его черный костюм, отмечу я про себя, сидит на нем безупречно. В этом цвете они с Себастьяном смотрятся эффектно, хотя и по-разному. Если отец был одет строго и элегантно, подчеркивая свой статус, то Себастьян, напротив, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и засучил рукава, создавая образ человека, готового к действию, более непринужденный.

Отец чуть кивает и встает.

Гхм… Ну, вы поговорите, а мы пойдем ко мне в кабинет, обсудим рабочие моменты, – говорит он, его голос звучит вкрадчиво и властно.

Он наклоняется ко мне, и его дыхание обжигает кожу. Шепот, полный угрозы, касается моего уха: – Веди себя достойно, иначе от твоего Марка останется только кости.

Меня пробирает дрожь. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание, и с трудом сглатываю подступивший к горлу ком. – Хорошо, – шепчу я в ответ, стараясь, чтобы меня голос не выдал.

Он целует меня в лоб – жест, который должен был бы быть отеческим, но теперь кажется лишь еще одной формой контроля. Лоренцо улыбается своей кривой улыбкой, и в его глазах мелькает что-то хищное. Кивнув, он произносит, обращаясь ко мне:

– Аврора, надеюсь, мой сын тебя не разочарует.

И, не дожидаясь моего ответа, он разворачивается и уходит вслед за своим отцом, оставляя меня наедине с собственными страхами и предчувствием надвигающейся беды.


## Глава 4

Я гордо сижу, не собираясь первой что-то говорить. Если он думает, что я сейчас открою рот – он глубоко ошибается.

Он тяжело вздыхает и садится рядом, поворачивается ко мне всем корпусом. Его взгляд встречается с моим, он смотрит прямо в глаза.

– Ты сильная, – бархатным голосом произносит он.

Я вздрагиваю и отвожу взгляд, машинально прикусывая губу.

– Не надо. Не порть такие красивые губы, – спокойно говорит он и откидывается на диван, закрывая глаза.

– Давай договоримся. Этот брак не нужен ни тебе, ни мне. На людях будем счастливой парой, а дома – каждый живёт своей жизнью. Ну, в пределах разумного, конечно.

Я удивлённо смотрю на него.

– Х-хорошо, – чуть заикаясь, отвечаю я.

Он усмехается, качая головой.

– Я перечислю тебе свои условия, а потом ты свои. Окей, девочка?

– Я не терплю лжи, – начинает он серьёзно. – Всегда говори со мной откровенно. Предательство я не прощаю. Если намерена меня предать – не строй планов, я всё равно узнаю, и от этого будет только хуже. Если куда-то уходишь – говори, с кем и куда, и когда вернёшься. Без моего согласия – ни шагу, ради твоей же безопасности. Мы будем спать в раздельных спальнях, и ты не будешь мешать мне, когда я работаю. И никаких измен. Поняла?

– Ну, думаю, с такими мелочами я справлюсь, – говорю, улыбаясь. – Твои условия вообще шикарны. Думала, ты тиран, изверг, а ты нормальный, оказывается.

Он чуть ближе наклоняется, смотрит мне в глаза и говорит:

– О-о поверь, я такой. Одна оплошность – и шкуру спущу с тебя. Даже твои красивые глаза меня не остановят.

– Даже так? – поднимаю правую бровь, не скрывая интереса.

– Девочка, – шепчет он, сжимая мой подбородок пальцами, а большим пальцем проводя по губе.

Я морщусь и пытаюсь отстраниться, но он держит меня слишком крепко.

– Не зли меня, – спокойно говорит он, но в его глазах горит гнев.

– Когда я прикасаюсь к тебе, не смей сопротивляться. Ты моя вещь. Моя игрушка. И только я имею право касаться тебя.

Его слова падают на меня, как тяжёлые капли олова, прожигая кожу. Дыхание перехватывает не от боли в челюсти – а от холодного ужаса, который медленно заполняет всё внутри. В его спокойном тоне звучит нечто куда более страшное, чем крик.

Он наклоняется ближе, и я вижу своё отражение в его тёмных зрачках – маленькое, перекошенное, пойманное в ловушку.

– Поняла? – Его голос снова становится шёпотом, сладким и ядовитым.

Палец всё ещё лежит на моих губах – метка собственности.

Я глотаю комок в горле, пытаюсь выдавить из себя что-то в ответ, но слова застревают на самом краю языка. Вместо этого лишь медленно киваю, ощущая, как внутри всё сжимается от напряжения.

– Поняла, – наконец вырывается тихо.

Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли доброты.

– Вот и хорошо. Потому что дальше будет хуже. Но если ты будешь слушаться – возможно, я смягчу условия.

Я глубоко вздыхаю и стараюсь успокоить дрожь в руках.

– А если нет? – спрашиваю едва слышно.

Он наклоняется ближе, его голос опускается до ледяного шепота.

– Тогда тебе надо научиться бояться, девочка. Потому что я не потерплю неповиновения.

Я закрываю глаза на миг, ощущая холод по коже и тяжесть слов, которые теперь весели надо мной, как заклятие.

Он прижимается к моей шее и глубоко вдыхает мой аромат. Я замираю – одновременно от страха и от того, как мне неприятно. Когда он шепчет: «Табак и апельсин», и говорит, что ему нравится это сочетание, его губы оставляют лёгкий поцелуй на моей шее.

Я сглатываю комок в горле и словно тетенива натягиваюсь, чувствуя, что предаю Марка – боль пронзает моё сердце.

Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но его рука обвивает мою шею, слегка надавливая. Он шепчет холодным голосом:

– Что я говорил, девочка?

Я тяжело вздыхаю и спрашиваю:

– А зачем так делать? Мы ещё не женаты, и ты не имеешь права меня трогать.

Он холодно смеётся, ядовито произнося :

– Ты моя. Неважно, по документам или на словах. Будешь брыкаться – сыграем свадьбу завтра. Ты так хочешь, девочка? – рука на моей шее сжимается чуть сильнее.

Я злобно смотрю на него и холодно отвечаю:

– Нет.

Его холодная улыбка не касается глаз.

– Так ты с характером, дерзкая и красивая. Какие ещё таланты? Будешь петь мне по ночам? – говорит он с лёгкой насмешкой.

Я закатываю глаза и говорю:

– Я не буду петь, и уж тем более – тебе.

Он усмехается:

– Люблю ломать таких дерзких девочек. Аврора – мое имя, – произносит он с гневом и неприязнью. – Еще раз закатишь свои красивые глаза – три дня не выйдешь из комнаты.

Я спокойно спрашиваю:

– Ты грязные игры ведёшь? Довольствуешься тем, что ты сильнее меня?

Он хрипло смеётся, шепчет мне на губы:

– Ах, моя милая нежная девочка…

Его рука на моей шее ослабляет хватку, и он продолжает:

– Ты даже не представляешь, как грязно я могу играть. Но если хочешь – ты только скажи.

Свободная рука скользит по моему бедру, прижимая меня к себе.

Я скрежещу зубами:

– Отпусти, – говорю тихо, но твёрдо.

Его рука скользит к краю моих трусиков, и гнев, ненависть и отвращение сразу же отображаются на моём лице. Он улыбается шире и шепчет мне на ухо:

– Как мне нравится видеть твою реакцию. В конце концов, это ты сама приближаешься ко мне.

С этими словами он резко отталкивает меня, словно надоедливый мусор, забирает пиджак и встаёт, нависая надо мной.

– Я позвоню тебе завтра, – говорит он холодно. – Мы составим брачный контракт, и через неделю будет свадьба, девочка. Поняла?

Он смотрит на меня сверху вниз, и я ошарашенно поднимаю глаза, встречая его холодные голубые глаза. Он протягивает руку, большой палец гладит мои губы, и, глядя на них самодовольно, произносит:

– Если поцелую – хлопнешь для меня?

Я не успеваю ответить, как он резко наклоняется и захватывает мои губы своим поцелуем. Его поцелуй властен и настойчив, без малейшей просьбы и приглашения. Я остаюсь неподвижной, не отвечая, словно замороженная – слишком ошеломленная и растерянная, чтобы сопротивляться или поддаться. Его дыхание резкое, губы холодные и твердые, словно груз, нависающий надо мной. В этом поцелуе нет нежности – есть только холодная сила и безраздельный контроль, который сковывает меня, оставляя в замешательстве и страхе.

Он резко отталкивает меня, одним движением руки стирает с губ остатки помады. Не оборачиваясь, разворачивается и уходит прочь. Я остаюсь сидеть одна, с слезами, застилающими глаза, и с тяжелой болью в сердце – мысли о Марке переполняют меня, не давая покоя.

## Глава 5

Я плетусь в комнату на ватных ногах, слезы жгут глаза. Шаг за шагом, еле переставляя ноги, я поднимаюсь на второй этаж. Я вхожув комнату, и из меня вырывается надрывный крик. Крик в пустоту, крик от боли, от полного отчаяния.

Мои пальцы дрожат, когда я хватаю телефон. На экране 21:15. И тут же сообщение от Марка.

– Веснушка, что так долго?

Сердце… оно разрывается. Я чувствую, как оно крошится на мелкие кусочки, как будто его раздавили. Как я могу? Как я должна бросить его, своего Марка, своего любимого? Этого парня, которого я люблю больше всего на свете.

Это чувство… оно как будто душит меня. Я задыхаюсь от обиды, от несправедливости. Я смотрю на его имя, на эти простые слова, и мне кажется, что моя жизнь закончилась. Как выбрать между любовью и тем, что я должна сделать? Это невыносимо. Я раздавлена.

Я стою посреди комнаты, телефон всё ещё в руке, сообщение Марка горит на экране, как зловещее предзнаменование. Эхо моего крика, кажется, ещё висит в воздухе, но теперь его заглушает оглушительная тишина, наполненная лишь стуком моего разорванного сердца.

"Что так долго?" – его голос, такой родной, такой любимый, звучит в моей голове, но теперь он кажется мне насмешкой. Тысячи "почему" раздирают меня изнутри. Почему я должна? Почему именно сейчас? Почему это так больно?

Я смотрю на экран, на его имя, и слёзы начинают течь ещё сильнее, смешиваясь с горем и какой-то странной, тупой злостью. Это не может быть правдой. Это всего лишь дурной сон, кошмар, из которого я сейчас проснусь. Но реальность впивается в меня острыми когтями.

Я подхожу к окну, смотрю на мелькающие огни города, но не вижу их. Вся моя вселенная сжалась до этой комнаты, до этого сообщения, до этой невыносимой боли. Я чувствую, как во мне что-то ломается. Что-то важное, что-то, что будет болеть всегда.

Я должна ответить. Но что я могу сказать? "Я должна тебя бросить, потому что…" Потому что что? Потому что моя жизнь – это не моя жизнь? Потому что кто-то другой решил за меня? Или потому что я сама, в какой-то момент, сделала выбор, который привёл меня сюда?

Каждое слово, которое я пытаюсь сформулировать, застревает в горле, превращаясь в очередной всхлип. Я хочу кричать, но сил уже нет. Я хочу убежать, но бежать некуда. Я загнана в угол своей собственной судьбой.

И вот, сквозь пелену слёз, я набираю ответ. Пальцы еле слушаются, буквы расплываются.

"Прости, Марк. Я не могу."

И я отправляю. И в этот момент, кажется, что вместе с этим сообщением отправляется и часть меня. Часть, которая верила в нас, которая любила, которая была счастлива. Остается только пустота и эта всепоглощающая боль.

Я стою, прислонившись спиной к холодной стене, телефон выпал из ослабевших пальцев и тихо звякнул об пол. Пустота. Это единственное, что я теперь чувствую. Не просто опустошение, а какую-то звенящую, всепоглощающую пустоту, которая заполнила все уголки моей души.

Ещё секунда, и телефон снова завибрировал. Новое сообщение. От Марка. Я даже не могу заставить себя поднять его. Мне кажется, я знаю, что там будет. Может быть, он спрашивает, что значит "Я не могу"? Или он в ярости? Или в недоумении?

Или, что ещё хуже, он может быть нежным. Может быть, он скажет, что всё равно любит меня, что всё наладится. И это будет самое страшное. Потому что тогда моя решимость, моя вынужденная жертва, станет ещё более мучительной.

Мои колени подогнулись, и я опускаюсь на пол. Прижимаю ладони к груди, пытаясь хоть как-то удержать разлетающиеся на части осколки своего сердца. Слезы уже не текут, они как будто застыли внутри, превратившись в ледяные глыбы.

Я вспоминаю нашу первую встречу. Его улыбку. Его глаза. Как мы смеялись. Как мы строили планы. Как я была уверена, что это навсегда. И теперь… теперь "навсегда" обернулось самым горьким "никогда".

Вопрос "Что я должна делать?" снова всплывает в голове, но ответа нет. Я просто сломана. И я знаю, что даже если я залечу эти раны, шрамы останутся навсегда. Шрамы от этой любви, от этой потери, от этого рокового сообщения, которое, как приговор, разрушило всё.

Я закрываю глаза, пытаясь спрятаться от самой себя. Но образ Марка, его Его волосы – тёмные, как ночь, и, возможно, немного растрепаны, словно он только что провёл по ним рукой, обдумывая очередную шутку.

Но главная его особенность – это глаза. Глубокие, чистые, словно летнее небо после грозы. Эти голубые глаза смотрят на меня с таким теплом и искренностью, что я чувствую себя самой важной на свете. В них мелькают искорки смеха, даже когда он просто смотрит на меня.

А его губы… они пухлые, сочные, такие, что хочется их целовать. Когда он улыбается, а он улыбается часто, особенно когда видит меня, уголки его губ приподнимаются, обнажая чуть видный клык, и эта улыбка обезоруживает. Она полна озорства, лёгкости и какой-то детской непосредственности.И осознание того, что я сама разрушила наше счастье, больно режет сильнее любой стали.

Я здесь, одна, в этой пустой комнате, в этой пустой жизни, которую мне пришлось выбрать. И я даже не знаю, как начать жить дальше. Просто не знаю.

Я забираюсь в кровать, поджимаю под себя ноги. Мысль о побеге не дает покоя: куда? Где нас никто не найдет? Но куда бы мы ни пошли, у отца везде есть люди. У Себастьяна их и того больше. Он просто продолжает звонить, не прекращая. Нет, так неправильно. Он должен знать причину.

И вот, я отвечаю на звонок:

– Алло?

Марк тревожно спрашивает:

– Что случилось? Веснушка, что ты не можешь?"

Я пересказываю Марку ситуацию, рассказываю о своём отце, о том, как сложно всё это… И вдруг, когда речь заходит о том, что мне угрожают убить его, он замолкает. Тишина тянется, как будто время остановилось. Его голос, когда он наконец заговорил, звучит холодно.

– Я еду, – произносит он, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается. Он скидывает трубку, и я остаюсь одна с этой мыслью.

Счастье переполняет меня от того, что скоро увижу его, но тут же накатывает тревога. Больно осознавать, что он не остановится, даже если это может привести к беде. Если с ним что-то случится, я не смогу себе этого простить. Смешанные чувства терзают меня, и я понимаю, что всё это – не просто слова, а реальность, которая может обернуться трагедией.

Спустя двадцать минут я услышала стук в окно, и сердце глухо забилось в груди. Бегу к нему, не обращая внимания на испорченный макияж – тушь потекла, как у панды, и глаза опухли от слёз. Когда я открываю окно, его взгляд наполняет меня теплом и надеждой.

Я бросаюсь к нему, обнимаю так крепко, как будто хочу слиться с ним в одно целое. Вдыхаю его запах, который всегда успокаивал, и в этот момент слёзы начинают текут ещё сильнее. Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как его сердце бьётся в унисон с моим.

– Не плачь, – шепчет он, и в его голосе звучит такая нежность, что мне становится страшно. – Я не вынесу твоих слёз, веснушка.

Я смотрю в его глаза, в которых читаю всю нашу историю, и понимаю, что этот момент может стать последним. Стараюсь запомнить всё: его тепло, его дыхание… Начинаю его целовать, как будто это действительно последний раз. Каждое прикосновение, каждая капля слёз – всё становится частью прощания, которое так не хочется отпускать.

Он отстраняется и, глядя мне в глаза, говорит спокойно, но с тяжёлым оттенком в голосе:

– Не целуй меня, как в последний раз, потому что это не последний раз. Я не дам тебе выйти замуж за этого убийцу и наркоторговца.

Слова его звучат, как приговор. Он наклоняется ближе, шепча между поцелуями:

– Ты моя, и только моя!

Слёзы катятся по щекам, и я едва слышу, как шепчу:

– Они убьют тебя… Я не смогу с этим жить.

Он нежно гладит мои щеки, и этот жест приносит хоть немного утешения.

– Эй, веснушка, я без тебя жить не буду, – говорит он, и в его голосе слышится неподдельная тоска. – Думаешь, я смогу спать ночью, зная, что ты с этим ублюдком? Зная, что он может причинить тебе вред?

Он чуть кричит, в его голосе злоба и отчаяние:

– Нет!Я вижу в его глазах страх, и это пугает меня ещё больше. Он не просто говорит – он чувствует. Каждое слово как удар, и я понимаю, что это не просто разговор. Это битва за нашу жизнь, за нашу любовь.

Я тяжело вздыхаю, пытаясь подобрать слова:

– Если сбежим, они нас найдут, и неизвестно, что с нами сделают… Хотя, как бы известно, – добавляю я, ощущая, как отчаяние сжимает моё сердце. – Но я не буду жертвовать тобой.

Он смеётся, но это смех полон безумия и боли.

– Зато ты пожертвуешь собой, – злорадно шипит он, и его слова колют, как острое лезвие.

Я чувствую, как внутри меня всё переворачивается.

– Да, я в отчаянии, – отвечаю я, и это звучит, как признание.

Вдруг он срывается:

– Нет, Аврора! Они не имеют права! И если надо, я дам им отпор, но не отдам тебя им!

Его решимость наполняет меня энергией, но в то же время я понимаю, насколько это опасно. Мы стоим на краю, и каждый шаг может стать последним. Но я вижу, как он готов бороться. И это даёт мне надежду.

Мы садимся на кровать, и он осторожно обнимает меня, целуя в макушку. Весь мир кажется таким сложным и запутанным.

– Всё очень сложно, – шепчет он, и я чувствую, как его слова проникают в меня.

Я обнимаю его живот, прислушиваясь к тому, как быстро стучит его сердце – слишком быстро. Оно словно бьётся в унисон с моим.

Мы ложимся в постель, моя голова уютно устраивается на его груди, и я чувствую его тепло. Его рука мягко поглаживает моё плечо, а вторая – под головой.

Эта тишина – наша, и никто не может её нарушить. Только наше дыхание, сливающееся в один ритм, создаёт атмосферу близости и покоя. В этот момент кажется, что мир вокруг исчез, и остались только мы, вместе, против всего.

Я засыпаю на нём, ощущая спокойствие, которого не испытывала за последние дни.


## Глава 6

Открывая глаза, я замечаю, что Марка нет рядом, и грусть охватывает меня.

– Куда ты ушёл? – шепчу я в пустоту, протирая глаза.

Вдруг раздаётся звонок телефона, и я быстро вскакиваю.

– Марк, это ты? – с надеждой беру телефон, но вижу незнакомый номер.

– Алло?

– Ты что, ещё спишь, девочка? – слышу голос Себастьяна, и осознание, что это он, обрушивается на меня, как холодный душ.

– Нет, не сплю, – отвечаю я недовольно, фыркая.

Он усмехается:

– Вот и отлично. Через 10 минут выходи!

Я не успеваю возмутиться, как он бросает трубку.

– Сука! – злорадно произношу я, сжимая телефон в руке.

Я, полная эмоций, достаю серые спортивные широкие штаны и облегающую белую майку. Надеваю серую мастерку, укладываю волосы в свободный пучок, оставляя несколько прядей у лица. Смотрюсь в зеркало и довольно улыбаюсь – будет знать в следующий раз, как меня не предупреждать о встрече.

С довольной улыбкой надеваю белые кеды, беру телефон и спускаюсь, направляясь к выходу. В доме только я, отца нет, ну и отлично , видеть его не хочу. Пишу Марку сообщение:

– Почему ушел, не сказав мне? Всё хорошо? Я иду на встречу с Себастьеном. Позвони мне, люблю тебя.

Улыбаясь, дописываю и кладу телефон в карман брюк.

На входе стоит чёрная BMW 7 Series. Рядом, облокотившись на капот, стоит Себастьян: руки в карманах, поза расслабленная, но в ней чувствуется скрытая напряжённость. На нём трикотажное поло шоколадного цвета с коротким рукавом. Вместо традиционных пуговиц у воротника – аккуратная металлическая молния, которая добавляет образу современности. Брюки в тон создают монохромный комплект: зауженного кроя, с эластичным поясом на кулиске со светлыми шнурками и декоративными стрелками защипами – они напоминают стилизованные джоггеры. На ногах – светло бежевые слипоны из мягкой замши на плоской белой подошве: они создают приятный контраст с тёмным костюмом. На левой руке – классические наручные часы на металлическом браслете. Образ выглядит элегантно, но при этом комфортно и расслабленно.

Я улыбаюсь и, поджимая губы, осматриваю машину.

– А ты знаешь толк в машинах, – говорю я.

Себастьян снимает чёрные очки. На его лице расползается ехидная улыбка, голубые глаза неторопливо осматривают меня с головы до ног.

– А ты, я смотрю, не особо паришься, да? спрашивает он, поднимая правую бровь.

Я пожимаю плечами: – Что поделать. Надо было мне заранее говорить, а не за 10 минут.

Он откидывает голову и холодно смеётся – смех звучит притворно. Я морщу нос и отвожу взгляд.

Себастьян подходит ближе. В воздухе витает аромат кожи и мускуса. Я смотрю ему в глаза – холодные и пустые. Он на мгновение опускает взгляд на мои губы, потом снова смотрит в глаза.

– Девочка, не играй со мной. Ты ещё не выросла, – произносит он грозно, но спокойно.

У меня мурашки по телу, но я гордо стою, задрав подбородок. Его рука несильно сжимает мою шею. Он наклоняется ближе и шепчет прямо в губы: – Я сломаю тебя. Заставлю плакать, умолять меня. Не играй с огнём. Затем он несильно, но ощутимо больно кусает мою нижнюю губу.

Я замираю от страха, тяжело дыша. Себастьян победно улыбается: – Вот так лучше. Знай своё место. А теперь – садись в машину.

Я резко отшатнулась, почувствовав, как по моей спине пробежал холодок. Страх, почти парализующий, сдавил горло. Но в то же время, где-то глубоко внутри, зажглась крошечная искра упрямства. Я не была игрушкой, с которой можно так обращаться.

– Ты ничего мне не сделаешь, – мой голос дрожал, но звучал твёрже, чем я ожидала. Я встретила его холодный взгляд, стараясь не отводить глаз.

Себастьян усмехнулся, и эта улыбка не достигла его глаз. – Ты так думаешь? – он медленно обошёл меня, словно хищник, оценивающий свою добычу. – Ты совсем ничего не знаешь обо мне, девочка.

Он остановился напротив, его присутствие давило, как физическая сила. – Но я могу научить. Я могу научить тебя, как вести себя. Как подчиняться.

Я скрестила руки на груди, пытаясь казаться уверенной. – Я не боюсь тебя.

Он рассмеялся, на этот раз без тени притворства. Звук был неприятным, как скрежет металла. – Боишься. Ты только не понимаешь, насколько. И это то, что делает игру интереснее.

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. Его слова были ядом, но я решила не пить его залпом.

– Интерес – это не то, что меня волнует, Себастьян, – я позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку, копируя его манеру. – И уж точно не твоя способность "учить". Я уже закончила школу, спасибо. Мне не нужен ещё один учитель, особенно такой… устаревший в своих методах.

Он моргнул, и на секунду его хищная маска треснула, показав что-то вроде удивления. Этого было достаточно, чтобы я почувствовала крошечную победу.

– Устаревший? – он наклонил голову, и в его глазах вспыхнул огонёк, который я могла бы принять за интерес, если бы не знала, что это предвкушение охоты. – Милая моя, я не преподаю этикет. Я преподаю реальность. А реальность такова: через неделю ты будешь моей женой. И поверь, в браке с человеком вроде меня, твои знания о поведении будут обновляться ежедневно.

Он сделал шаг ближе, и я инстинктивно отступила, но тут же заставила себя остановиться.

– А если я не хочу обновлений? – я подняла подбородок. – Если я предпочитаю свой собственный, современный подход к жизни?

Себастьян медленно провёл пальцем по краю моего воротника, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

– Твой подход? – его голос стал тише, обволакивающим, как дорогой, но опасный коньяк. – Твой подход, дорогая, приведёт к тому, что ты окажешься в ситуации, где тебе придётся выбирать между тем, чтобы подчиниться мне, или тем, чтобы твой возлюбленный, кто бы он ни был, внезапно обнаружил, что его карьера, его семья, его жизнь перестали быть такими уж радужными.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Он знал. Или догадывался.

– Я не понимаю, о чём ты, – прошептала я, пытаясь выиграть время.

Себастьян усмехнулся, и это была самая отвратительная, самая обаятельная улыбка, которую я когда-либо видела.

– О, поймёшь. Ты поймёшь всё, когда мы будем стоять у алтаря. А пока… – он отступил на шаг, позволяя мне перевести дух, словно великодушный тиран. – Пока можешь тренироваться. Например, можешь начать с того, что не будешь так яростно сжимать кулаки. Это не очень женственно, а я люблю, когда мои вещи выглядят безупречно.

Я смотрела, как его широкая спина исчезает за дверью, чувствуя себя опустошенной и одновременно взвинченной. Он ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение, что я только что проиграла раунд в игре, правила которой мне ещё не озвучили.

«Не очень женственно», – эта фраза звенела в ушах. Я разжала кулаки, ощущая, как ногти впились в ладони.

Через минуту я уже сидела в машине Себастьяна. Я села на заднее сиденье, инстинктивно пытаясь занять как можно меньше места, но он не позволил мне оставаться в тени.

– Не прячься, – его голос был ровным, но в нём звучала сталь. – Ты моя будущая жена. Веди себя соответственно.

Я выпрямилась, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к директору.

– Я и не прячусь. Просто не вижу смысла занимать больше места, чем необходимо.

Он усмехнулся, глядя на меня через зеркало заднего вида.

– Ошибаешься. Ты должна занимать *всё* место, которое тебе положено. В этом мире, *дорогая*, если ты не берёшь своё, его заберёт кто-то другой. И я не хочу, чтобы ты выглядела как кролик, которого вот-вот съест волк.

– А ты у нас кто, Себастьян? Волк? – я не удержалась.

Он повернулся ко мне полностью, игнорируя дорогу.

– Я – тот, кто владеет лесом, в котором ты заблудилась. И я не ем кроликов, – он сделал паузу, его глаза изучали меня с той же наглой харизмой, что и раньше. – Я предпочитаю, чтобы они сами приходили ко мне и просили защиты.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Он говорил о моём отце, о договоре, о том, что я – часть сделки.

– Мы едем обсуждать контракт, а не метафоры, – напомнила я, пытаясь вернуть разговор в деловое русло. – Я надеюсь, ты не собираешься заставлять меня подписывать что-то, что лишит меня права дышать без твоего разрешения?

Себастьян откинулся на спинку сиденья, явно наслаждаясь моим напряжением.

– О, я бы мог. И это было бы очень весело, – он театрально вздохнул. – Но мои юристы проделали отличную работу. Контракт честный, насколько это возможно в нашей ситуации. Ты получишь всё, что тебе причитается по статусу. Финансовая независимость, управление фондами, всё, что нужно для поддержания образа безупречной миссис Кортес.

– А что насчёт меня? – спросила я, чувствуя, как мой голос становится чуть более хриплым. – Что я получу? Кроме тебя в качестве "учителя"?

Он посмотрел на меня с притворным сочувствием.

– Ты получишь безопасность. И, возможно, если ты будешь очень стараться, ты получишь моё уважение. А это, поверь, дороже любых фондов. Мы женимся ради слияния компаний, а не ради романтического романа, так что не ищи в этом контракте любовных обещаний. Просто знай: ты будешь жить в золотой клетке, но клетка будет *моей*. И я не потерплю, чтобы кто-то, включая тебя, пытался её взломать.

Машина плавно остановилась перед входом в дорогой, неприметный ресторан.


## Глава 7

Добро пожаловать в твою новую жизнь, – пробормотал Себастьян, открывая дверь. – Постарайся не выглядеть так, будто ты здесь впервые. И держись за мою руку, когда мы будем входить. Это покажет всем, что ты уже приняла свою судьбу.

Я вышла из машины, стараясь не спотыкаться о свои собственные ноги. Ресторан выглядел так, будто его построили специально для того, чтобы никто не мог случайно увидеть, кто внутри ужинает. Мрамор, приглушённый свет, и, конечно, охранники, которые выглядели так, будто их единственная цель в жизни – выглядеть угрожающе.

Себастьян не стал ждать, пока я соберусь с духом. Он просто протянул руку, его ладонь была широкой и тёплой, но я чувствовала в ней скрытую силу.

– Руку, – не приказ, а констатация факта.

Я помедлила ровно на секунду, чтобы продемонстрировать своё недовольство, но затем вложила свою руку в его. Его пальцы обхватили мои, сжимая крепко, но не больно. Это было заявление: *она моя*.

Мы вошли. В холле нас встретил метрдотель, который, казалось, был готов упасть ниц, увидев Себастьяна.

– Добрый вечер, месье Кортес. Ваш столик готов.

– Отлично, – Себастьян одарил его быстрой, профессиональной улыбкой, которая мгновенно растопила лед в атмосфере. – И уберите посторонних из зоны видимости. Мы обсуждаем дела.

Когда мы шли к нашему уединённому столику, я чувствовала на себе взгляды. Не просто любопытство, а уважение, смешанное со страхом. И это всё из-за него. Я шла рядом с человеком, который мог уничтожить меня одним словом, и мне приходилось делать вид, что я горжусь этим.

Мы сели. Я сразу же потянулась за стаканом воды, пытаясь успокоить пересохшее горло.

– Не пей так жадно, – тут же заметил он, даже не взглянув на меня, а изучая меню. – Это выдаёт нервозность.

– Это выдаёт жажду, – парировала я, делая медленный, контролируемый глоток. – Или ты хочешь, чтобы я притворилась, будто мне всё равно, что мы обсуждаем мой контракт на продажу души?

Себастьян отложил меню и наконец посмотрел на меня. В его глазах плясали искорки, и я поняла, что он действительно наслаждается этой игрой.

– Продажа души? Какая драма. Ты продаёшь своё имя и свою лояльность, чтобы обеспечить будущее двух крупнейших корпораций. Это бизнес, дорогая. И да, ты должна выглядеть так, будто тебе это нравится. Люди, которые смотрят, должны видеть не похищенную принцессу, а *соучастницу*.

Он наклонился вперёд, его голос стал тише, интимнее.

– Если ты хочешь сохранить своего… *возлюбленного* в безопасности, тебе нужно играть свою роль безупречно. Если ты будешь выглядеть несчастной, это будет выглядеть как слабость. А слабость в моей семье – это приглашение к проблемам. Ты понимаешь?

Я кивнула, чувствуя, как его слова проникают под кожу. Он не блефовал. Он говорил о реальной угрозе.

– Я понимаю. Я буду твоей идеальной невестой. Но я хочу ясности по пункту о моём образовании.

– Какому именно? – он приподнял бровь

– Пункту о моём праве на продолжение обучения в университете.

Себастьян усмехнулся, словно я спросила о разрешении пойти на прогулку.

– Ах, да. Твои скучные лекции по психологии . Конечно. Ты можешь учиться. Но ты должна понимать, что твой график будет очень плотным. Семья, благотворительность, приёмы, и, конечно, я. Если твоя учеба будет мешать моим интересам, ты выберешь меня. Это не обсуждается.

– А если я буду успевать и то, и другое?

– Тогда, – он взял свой бокал с водой, – я буду приятно удивлён. Но не рассчитывай на это. Я предпочитаю, чтобы ты была дома, когда я возвращаюсь. Или хотя бы знал, где ты, и почему ты там, как я уже говорил ранее.

Он сделал глоток, и его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на губах.

– Ты красивая, когда злишься. Но ещё красивее ты будешь, когда научишься улыбаться мне искренне. Это будет твоей первой настоящей задачей, *будущая жена*. Попробуй улыбнуться сейчас. Искренне.

Я посмотрела на него. На этого жестокого, наглого, невероятно притягательного мужчину, который держал в руках мою судьбу. И я поняла, что это не просто игра. Это была борьба за выживание, и я должна была научиться улыбаться, даже если внутри меня всё кричало.

Я заставила мышцы лица подчиниться. Получилась кривая, напряжённая ухмылка, полная горечи.

Себастьян рассмеялся. На этот раз смех был бархатным и низким.

– Почти. Но пока это выглядит так, будто ты пытаешься проглотить лимон. У нас есть неделя, чтобы исправить это. Начнём с того, что закажем что-то, что тебе действительно понравится. Не позволяй моим юристам решать за тебя, что ты должна есть. Это единственная маленькая свобода, которую я тебе пока оставлю.

Я посмотрела на него. На этого жестокого, наглого, который держал в руках мою судьбу. И я поняла, что это не просто игра. Это была борьба за выживание, и я должна была научиться улыбаться, даже если внутри меня всё кричало.

– Послушай меня внимательно, *невеста*. Твои чувства, твои предпочтения, твоя любовь к какому-то там… *возлюбленному* – они не имеют значения. Они – слабость. И слабость в моей семье не просто не приветствуется, она *устраняется*.

Он указал на меня взглядом, и я почувствовала себя пойманным животным.

– Ты будешь учиться тому, как вести себя в моём мире. А если ты будешь отвлекаться на свои детские фантазии, я буду угрожать твоему парню. Это слишком грязно, но эффективно.

Он медленно провёл пальцем по краю своего бокала.

– Я сделаю так, что ты забудешь его имя. Ты будешь так занята тем, чтобы соответствовать ожиданиям, что у тебя не останется ни времени, ни сил думать о ком-то другом. Твоя лояльность будет принадлежать мне, потому что ты просто не вспомнишь, как жить без моей структуры. Ты будешь *моей*, полностью и без остатка.

Он откинулся назад, его лицо снова приобрело маску надменного спокойствия.

– Итак. Улыбнись. И на этот раз, пусть это будет улыбка человека, который только что осознал, что у него нет выбора, кроме как принять свою судьбу. Или ты хочешь, чтобы я показал тебе, что такое настоящая "устаревшая методика"?

Я сглотнула. Страх, который был парализующим, теперь стал топливом. Я не могла позволить ему сломать меня так быстро. Я не могла позволить ему даже *подумать*, что я сломалась.

Собрав всю свою волю, я заставила уголки губ поползти вверх. Это была не радость, это была маска, выкованная из стали и отчаяния. Это была улыбка, которая говорила: "Ты можешь владеть моим телом, но не моим разумом".

– Вот так, – произнёс Себастьян, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение, смешанное с хищным удовлетворением. – Гораздо лучше. Теперь, когда мы уладили этот мелкий инцидент с твоим неповиновением, давай обсудим пункт о совместных активах. Надеюсь, ты не питаешь иллюзий насчёт того, что сможешь сохранить что-то *личное* от этого брака.

Я в очередной раз кладу телефон на полированную поверхность стола, но пальцы всё равно дрожат, едва касаясь чехла. Экран остается темным. Ни уведомления, ни даже отметки о прочтении. Марк не отвечает мне, и это совершенно на него не похоже.

Чувство липкой тревоги медленно ползет вверх по позвоночнику, сжимая горло. Я неосознанно закусываю губу, чувствуя металлический привкус крови, и снова бросаю взгляд на мобильный.

– Девочка, что случилось? – низкий, бархатистый голос Себастьяна разрезает тишину за нашим столиком. – Неужели я тебя уже довел до такого состояния?

Я поднимаю глаза. Он сидит напротив, расслабленно откинувшись на спинку кожаного кресла и этот взгляд – холодный, пронизывающий, как лезвие ножа. На его губах играет хищная, едва заметная улыбка. Он наслаждается моим страхом.

– Всё в порядке, – чеканю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Ложь тебе не к лицу, – он медленно пододвигает к себе папку с брачным договором, даже не глядя в неё. Его внимание сосредоточено только на мне. – Ты дергаешься каждый раз, когда мимо проходит официант. Ждешь спасения? Или сообщения от своего… как его… Марка?


## Глава 8

При упоминании имени любимого моё сердце пропускает удар. Себастьян знает. Конечно, он знает. Его отец и мой отец не просто продали меня в этот брак ради слияния активов – они позаботились о том, чтобы Себастьян изучил каждую деталь моей жизни.

– Это не твое дело, – отрезаю я, сжимая кулаки под столом. – Давай просто подпишем бумаги и закончим этот фарс. Твой отец хочет контроля, мой – денег. Мы оба знаем, что этот брак – просто сделка.

Себастьян вдруг подается вперед, сокращая расстояние между нами. Его холодные пальцы накрывают мою ладонь, лежащую на столе, и я невольно вздрагиваю, пытаясь отстраниться, но он сжимает крепче.

– Сделка, верно, – его голос становится тише, приобретая опасные вкрадчивые нотки. – Но в этой сделке ты принадлежишь мне. Весь твой график, твоё имя и… твоя преданность.

Моё дыхание перехватывает. Я смотрю в его глаза – голубые , как небо, в которых нет ни капли сочувствия, только ледяной расчет и странный, пугающий азарт.

Он пододвигает ко мне лист бумаги и ручку, выжидающе глядя мне прямо в душу. В его глазах нет раскаяния – только триумф хищника, загнавшего добычу в угол.

Я смотрю на лист бумаги, и буквы расплываются перед глазами. Белизна страницы кажется ослепительной, а пунктирная линия для подписи – петлёй, которая вот-вот затянется на моей шее.

– Подписывай, – голос Себастьяна звучит как приказ. – Моё терпение имеет границы, а официант уже несет основное блюдо. Не хотелось бы портить аппетит юридическими формальностями.

Я поднимаю на него взгляд, полный ненависти.

– Ты чудовище.

Себастьян не вздрагивает. Он берет свой бокал с вином, делает медленный глоток и рассматривает рубиновую жидкость на свету.

– Я не разрушаю твою жизнь, – спокойно возражает он. – Я лишь показываю тебе цену твоих иллюзий. Твоя жизнь – это то, что здесь и сейчас. Этот стол, этот ресторан и я. Твой будущий муж.

– Ты никогда не будешь моим мужем по-настоящему, – я хватаю ручку, пальцы сводит судорогой. – Это просто бумага.

– О, ты ошибаешься, – он вдруг резко наклоняется ко мне, и его харизма буквально подавляет, лишая воли. – Эта бумага дает мне право диктовать, где ты спишь, с кем говоришь и куда тратишь каждую минуту своего времени. Я не ищу твоей любви, девочка. Мне достаточно твоего присутствия и твоего послушания.

Я ставлю размашистую подпись, едва не прорывая бумагу кончиком ручки. Всё. Теперь я официально товар.

Себастьян забирает документ, бегло проверяет подпись и прячет его в кожаную папку. Его холодность пугает: он только что купил человека и даже не изменился в лице.

– Умница, – произносит он, и в его голосе проскальзывает издевательская нежность. – А теперь спрячь свой телефон. Больше он тебе не понадобится. Завтра ты получишь новый номер, в котором будет только один контакт – мой.

– Ты не имеешь права… – начинаю я, но он перебивает меня, поднимая руку.

– Я имею все права. Твой отец продал тебя. Единственный, кто сейчас обеспечивает твою лимузинную жизнь и безопасность – это «жестокий и холодный» Себастьян. Так что смени это выражение лица на более подобающее. Мы празднуем.

К столу подходит официант с подносом, и Себастьян мгновенно меняется. Его лицо принимает маску вежливого, безупречного джентльмена.

– Моей невесте самое дорогое вино из вашего погреба, – бросает он, не сводя с меня своего хищного взгляда. – Она сегодня осознала, как ей повезло.

Когда официант отходит, я шепчу, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость:

– Я буду ненавидеть тебя каждый день нашей жизни.

Себастьян лишь слегка приподнимает бровь, и в глубине его глаз вспыхивает опасный огонек азарта.

– Ненависть – это тоже страсть. Это гораздо интереснее, чем скучное обожание твоего Марка. Посмотрим, как долго ты продержишься, прежде чем начнешь искать моего внимания сама.

Он протягивает руку через стол и медленно, властно проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Я хочу отстраниться, но замираю, словно кролик перед удавом. Его прикосновение обжигает холодом, и в этот момент я понимаю: моя прежняя жизнь окончательно мертва. И этот человек – мой единственный тюремщик и единственный хозяин.

Завтрак превращается в изощренную пытку. Я не могу проглотить ни кусочка, чувствуя, как в горле стоит ком. Себастьян же, напротив, ест с аппетитом, грациозно орудуя ножом и вилкой, словно мы находимся на обычном свидании, а не на похоронах моей свободы.

– Почему ты это делаешь? – тихо спрашиваю я, глядя на то, как он хладнокровно разрезает стейк. – Ты ведь тоже не хотел этого брака. Я видела твое лицо в день знакомства . Ты презираешь саму идею того, что отцы решают за тебя.

Себастьян замирает на секунду. Он медленно откладывает приборы и вытирает губы белоснежной салфеткой. Его взгляд становится тяжелым, почти осязаемым.

– Свобода – это привилегия тех, у кого нет империи, которую нужно защищать, – произносит он, и в его голосе впервые звучит не издевка, а ледяная сталь. – Да, я не хотел этого брака. Но если мне приходится брать в жены женщину, которую мне навязали, я сделаю так, чтобы она принадлежала мне полностью. Я не терплю полумер. И я не терплю в своем окружении слабых звеньев.

– Ты ! – поправляю я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы.

– Я – Себастьян пожимает плечами. – Результат один. Теперь ты смотришь на меня, а не в экран телефона.

Он встает, бросая на стол несколько крупных купюр, не дожидаясь счета. Его рука ложится мне на талию, притягивая к себе. Это близость, от которой хочется бежать, но его хватка железная.

– Идем. На сегодня официальная часть закончена.

Мы выходим из ресторана. Прохладный воздух ударяет в лицо, но не приносит облегчения

– Отвезешь меня домой? – спрашиваю я с надеждой, что смогу запереться в своей комнате.

– Твой дом теперь там, где я, – отрезает он, подталкивая меня в салон автомобиля. – Вещи уже перевезли в мои апартаменты. Твой отец был только рад избавиться от лишних хлопот.

Машина трогается, и я оказываюсь в замкнутом пространстве с человеком, которого боюсь и ненавижу. В салоне тишина, прерываемый лишь бликами дневного света . Себастьян достает из бара бутылку воды и протягивает мне.

– Выпей. Ты бледная, как смерть. Не хочу, чтобы ты упала в обморок на моем пороге.

Я игнорирую его жест, отворачиваясь к окну.

– Я не буду с тобой спать, Себастьян. В договоре не было пункта о… принуждении.

В тишине салона раздается его низкий, вибрирующий смех. Он придвигается ближе, так что его дыхание щекочет мне ухо.

– Девочка, если я захочу, чтобы ты была в моей постели, ты придешь туда сама. Просить, умолять или заставлять – это для дилетантов. Я предпочитаю, когда мои трофеи сдаются добровольно, осознав, что сопротивление бессмысленно.

Он берет мою руку. Его большой палец медленно поглаживает мою ладонь, и по моему телу пробегает предательская дрожь, которую я не могу скрыть.

– Ты думаешь, что ты сильная, – шепчет он, – но ты просто сломленная. И я собираюсь собрать тебя заново. По своему вкусу.

Автомобиль останавливается перед элитным небоскребом. Огни панорамных окон на верхних этажах кажутся холодными .

– Добро пожаловать в твою новую жизнь, – говорит Себастьян, и в его глазах вспыхивает тот самый хищный огонь. – Постарайся не разочаровать меня.

Лифт поднимает нас на сороковой этаж в абсолютной тишине. Я чувствую себя приговоренной, которая идет по эшафоту, а Себастьян – он выглядит так, будто возвращается в свои владения после успешной охоты. Его спокойствие пугает больше, чем любая вспышка гнева.

Двери лифта бесшумно разъезжаются, открывая вид на огромный пентхаус. Стекло, бетон, холодный мрамор и минимум мебели. Здесь всё пропитано его характером: дорого, безупречно и абсолютно бездушно.

– Твоя спальня направо, – бросает он, – Моя – напротив. Двери не запираются. У меня в доме нет секретов от самого себя.

Я стою в центре гостиной, обхватив себя руками.

– Ты сказал, что мои вещи уже здесь. Где они?

Он кивает в сторону коридора, даже не глядя на меня, и наливает себе виски в тяжелый стакан.

– В гардеробной. Хотя, признаться, большую часть того хлама, что ты носила, я велел выбросить. Там тебя ждет то, что подобает жене человека моего круга.

– Ты не имел права трогать мои вещи! – я вспыхиваю, делая шаг к нему. – Там были подарки, фотографии… там была моя жизнь!

Себастьян медленно поворачивается. В его руке позвякивает лед.

– Забудь о ней. Теперь ты носишь то, что выбрал я. Ешь то, что одобряю я. И думаешь о том, как мне угодить.

Я чувствую, как слезы бессилия обжигают щеки.

– Я никогда не буду о тебе думать. Никогда.

Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до минимума. Его свободная рука ложится мне на затылок, пальцы грубо, но властно запутываются в волосах, заставляя меня закинуть голову и смотреть ему в глаза.

– Ты уже это делаешь, – шепчет он, обдавая меня ароматом дорогого алкоголя. – Ты ненавидишь меня так сильно, что в твоей голове не осталось места ни для кого другого. И мне этого достаточно.

Его взгляд опускается на мои губы. На секунду мне кажется, что он меня поцелует – жестко, властно, забирая последнее, что у меня осталось. Я зажмуриваюсь, ожидая удара или прикосновения, но он лишь резко отпускает меня.

– Иди к себе. У тебя есть час, чтобы привести себя в порядок. К нам приедет нотариус для заверения дополнительных протоколов.

– Каких еще протоколов? – я едва дышу.

Себастьян усмехается, возвращаясь к своему виски.

– О твоем невыезде из страны без моего сопровождения и о передаче твоих акций под моё управление. Твой отец забыл упомянуть об этом в основном договоре, но я напомнил ему . Он согласился… мгновенно.

Я отступаю назад, чувствуя, как стены этого роскошного пентхауса начинают сжиматься. Мой собственный отец продал меня по частям.

– Ты дьявол, Себастьян.

– Нет, – он поднимает стакан, словно произнося тост. – Я просто реалист. И я всегда забираю то, за что заплачено. Иди, девочка. Надень платье, которое лежит на кровати. Оно тебе понравится… или, по крайней мере, оно понравится мне.

Я разворачиваюсь и почти бегу в сторону спальни. Ворвавшись в комнату, я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. На огромной кровати лежит черное шелковое платье с вызывающе открытой спиной. Рядом – футляр с бриллиантовым колье, которое выглядит как сверкающий ошейник.

– Ты скоро? – голос Себастьяна за дверью звучит так буднично, будто он спрашивает, готова ли я к прогулке в парке, а не к подписанию собственного смертного приговора.

Я подхожу к кровати и смотрю на черное шелковое платье. Оно холодное на ощупь, как чешуя змеи. Надеваю его, чувствуя, как ткань обволакивает тело, подчеркивая каждый изгиб. Вырез на спине доходит почти до поясницы, оставляя меня совершенно беззащитной перед его взглядом. Я застегиваю колье-ошейник – бриллианты обжигают кожу холодом.

Я выхожу в гостиную. Себастьян стоит у панорамного окна, глядя на огни ночного города. Услышав мои шаги, он медленно оборачивается.

Его взгляд скользит по мне сверху вниз – медленно, жадно, оценивающе. На мгновение его маска ледяного безразличия дает трещину, и в глазах вспыхивает неприкрытое торжество.

– Я не ошибся с выбором, – произносит он, подходя ближе. – Черный – это цвет траура по твоей наивности. Тебе идет.

Он протягивает руку и касается пальцами моей обнаженной спины. Я невольно вздрагиваю, по коже пробегает волна мурашек. Себастьян замечает это и усмехается.

– Всё еще боишься? – он наклоняется к самому моему уху, его голос переходит в интимный шепот. – Или это что-то другое? Твое тело реагирует на меня совсем не так, как твои слова.

– Это отвращение, – шепчу я, не глядя на него.

– Ложь, – он берет меня за подбородок и заставляет встретиться с ним взглядом. – Ты можешь ненавидеть меня, девочка. Но ты не можешь игнорировать ту искру, которая проскакивает между нами каждый раз, когда я касаюсь тебя. Ты чувствуешь силу. А женщины твоего типа всегда тянутся к силе, даже если она их разрушает.

В дверь звонят. Нотариус.

– Пора заканчивать с формальностями, – Себастьян отпускает меня, но его взгляд продолжает держать меня в плену. – И помни: одно лишнее слово, один неверный жест – и твой… «бывший»… может случайно попасть в неприятную историю. Ты ведь не хочешь этого?

Я молча киваю. Он знает. Он всё знает. Он просто играет со мной, как кот с мышью, давая мне ложную надежду, чтобы потом раздавить её с особым наслаждением.

Заходит сухой, немолодой мужчина в строгом костюме. Он раскладывает бумаги на стеклянном столе. Себастьян жестом приглашает меня сесть.

– Здесь дополнения к контракту, – говорит нотариус, не поднимая глаз. – Передача прав управления активами и… пункт о «личной лояльности».

Я беру ручку. Мой взгляд падает на пункт о «личной лояльности». Там написано: *«Супруга обязуется не поддерживать контактов с лицами из прошлого списка без прямого одобрения Супруга»*.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Себастьяна. Он стоит за моей спиной, положив руки мне на плечи. Его тяжелые ладони словно прижимают меня к земле.

– Подписывай, дорогая, – шепчет он. – И тогда мы сможем остаться наедине.

В этот момент мой телефон под подушкой в спальне начинает вибрировать. Звук едва слышен, но для меня он звучит как набат. Себастьян замирает. Его пальцы на моих плечах сжимаются чуть сильнее.

– У тебя в комнате что-то шумит, – произносит он, и его голос становится опасно тихим.

Моё сердце замирает, а затем пускается в бешеный пляс, ударяя в рёбра. Вибрация под подушкой кажется мне оглушительным грохотом в этой стерильной тишине пентхауса. Себастьян не сводит с меня взгляда, и я вижу, как его зрачки расширяются, превращая голубые глаза в две бездонные черные дыры.

– Это… наверное, уведомление от какого-то приложения, – выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не сорвался на писк. – Я забыла отключить звук.

Себастьян медленно убирает руки с моих плеч. Это движение пугает меня больше, чем его хватка. Он выпрямляется, поправляя воротник – Приложение? – переспрашивает он, приподнимая бровь. – И так настойчиво?

Он делает шаг в сторону спальни. Я вскакиваю со стула, едва не опрокинув его. Нотариус испуганно вздрагивает и вжимается в кресло, делая вид, что изучает свои бумаги

– Себастьян, подожди! Давай закончим с документами! – я преграждаю ему путь, хватая его за локоть. – Ты же сам хотел покончить с этим быстрее.

Он останавливается и переводит взгляд на мою руку. Его лицо превращается в непроницаемую маску.

– Ты защищаешь свою территорию, девочка? Или то, что ты там спрятала? – он берет мою ладонь и аккуратно, но с непреклонной силой отцепляет мои пальцы от своего рукава. – Я не люблю ложь, и я говорил тебе об этом; я не терплю предательства, и да, об этом тоже говорил – тем более в собственном доме. Особенно когда оно вибрируют под подушкой моей невесты.

Он обходит меня, направляясь к комнате. Я следую за ним, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Если это Марк....

Себастьян заходит в спальню. Он не суетится. Он медленно подходит к кровати, на которой еще сохранился отпечаток моего тела, и запускает руку под подушку.

Время останавливается. Он достает мой телефон. Экран всё еще светится – звонок от Марка. Себастьян смотрит на дисплей, и на его губах появляется та самая хищная, ледяная улыбка, от которой кровь стынет в жилах.

– Какая ирония, – произносит он, разворачиваясь ко мне. – Я думал, мы договорились, что Марк – это пройденный этап.

– Это не он! Это мой одногруппник! – отчаянно лгу я.

Он делает шаг ко мне, зажимая телефон в кулаке.

– Не лги мне. Никогда не лги мне, я уже говорил ,что не терплю ложь ,если хочешь, чтобы этот брак был хотя бы выносимым.

Он нажимает кнопку «принять вызов» и включает громкую связь. Из динамика доносится сбивчивый, полный боли и надежды голос Марка:

– Аврора? Я в безопасности, я найду …

Себастьян нажимает на «отбой», так и не дав Марку закончить. В комнате воцаряется звенящая тишина. Я стою, не в силах пошевелиться, глядя на телефон в его руке.

– Он прячется ? – Себастьян хмыкает, подходя ко мне вплотную. Его харизма сейчас кажется удушающей, он заполняет собой всё пространство. – Как примитивно. Я бы придумал что-нибудь поизящнее. Но признаю… его живучесть начинает меня раздражать.

Он подносит телефон к моим глазам и с силой сжимает его. Раздается хруст – экран покрывается паутиной трещин и гаснет навсегда. Себастьян разжимает руку, и обломки пластика и стекла с глухим стуком падают на ковер.

– Теперь у тебя действительно нет прошлого, – говорит он, и в его голосе звучит пугающая нежность. – А теперь вернись в гостиную и подпиши бумаги. Если ты сделаешь это сейчас, я, возможно, забуду о том, что твой «герой» всё еще дышит. Но если ты промедлишь хоть секунду…

Я смотрю на осколки телефона – на руины моей последней надежды. Себастьян берет меня за подбородок, заставляя смотреть на него. Его пальцы давят на кожу, оставляя красные следы.

– Выбирай, Аврора. Его жизнь или твоя подпись. У тебя три секунды.

– Я подпишу, – шепчу я, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно умирает, освобождая место для такой же холодной, как у него, пустоты.

– Умница, – он целует меня в лоб – поцелуй, который ощущается как клеймо владельца. – Идем. Нотариус не любит ждать.

Мы возвращаемся в гостиную. Мои ноги словно налиты свинцом, а подол черного платья шуршит по мрамору, как змеиная кожа. Нотариус поднимает голову, поправляет очки и быстро отводит взгляд, заметив мое лицо – бледное, с лихорадочно блестящими глазами.

Себастьян галантно отодвигает для меня стул, но его рука на моей талии сжимается чуть сильнее, чем нужно. Это предупреждение.

– Прошу, Аврора, – его голос звучит обволакивающе, почти нежно. – Покончим с формальностями, и вечер будет принадлежать только нам.

Я беру ручку. Она кажется неподъемной. В голове всё еще звучит голос Марка из динамика – испуганный, отчаянный. Если я подпишу, я стану частью империи Себастьяна. Если нет – Марк не доживет до рассвета. Себастьян не блефует, такие люди не бросают слов на ветер.

Я ставлю подпись. Быстро, рвано, оставляя на бумаге след, похожий на шрам.

– Прекрасно, – Себастьян забирает документ и передает его нотариусу. – Свободны, господин Власов. Мой водитель ждет вас внизу.

Когда дверь за нотариусом закрывается, в пентхаусе повисает тяжелая, душная тишина. Его холодная харизма теперь дополняется чем-то первобытным, охотничьим.

– Ты спасла его, – произносит он, подходя к бару и наливая себе еще виски. – Благородный поступок. Надеюсь, он того стоил.

– Ты получил, что хотел, – я встаю, стараясь держаться прямо, хотя внутри всё дрожит. – Я подписала всё. Теперь оставь его в покое.

Себастьян делает глоток, не сводя с меня глаз.

– О, я оставлю его в покое. Пока он не решит снова поиграть в героя. Но теперь у нас другая проблема, Аврора. Ты подписала пункт о лояльности. А это значит, что любая попытка связаться с ним будет расценена как нарушение контракта. С очень… болезненными последствиями.

Он подходит ко мне вплотную. Я чувствую запах дорогого табака и алкоголя. Он выше меня, и его тень полностью накрывает меня, отрезая от остального мира.

– Ты думаешь, я монстр, – он проводит тыльной стороной ладони по моей шее, задевая бриллиантовое колье. – Но я единственный, кто говорит тебе правду. Твой Марк слаб. Он прячется за надеждами. А я здесь. Я держу твою жизнь в своих руках. И я не отпущу.

Я поднимаю голову, встречаясь с его ледяным взглядом.

– Ты купил моё имя, мои акции и моё присутствие. Но ты никогда не купишь то, что внутри.

Себастьян вдруг усмехается – коротко и хищно.

– Ошибаешься. Внутри тебя сейчас только ненависть ко мне. А ненависть – это самая крепкая связь. Она заставляет тебя думать обо мне каждую секунду. Ты будешь ждать моего шага, будешь ловить мой взгляд, будешь пытаться угадать мои мысли, чтобы выжить.

Он берет мою руку и подносит её к своим губам. Его поцелуй обжигает кожу, но я не отдергиваю руку – я застыла, как парализованная.

– А теперь, – он смотрит мне прямо в глаза, и в них вспыхивает опасный огонь, – иди в спальню. Я хочу, чтобы ты сняла это платье и надела то, что я приготовил в гардеробной. Мы улетаем через два часа— Улетаем? Куда? – я вскидываю голову.

– В мой дом в Альпах. Подальше от лишних глаз, от твоего отца и от твоих иллюзий. Нам нужно научиться быть семьей, Аврора. И я буду очень строгим учителем.


## Глава 9

Я разворачиваюсь и иду в спальню, чувствуя его взгляд на своей спине. Я знаю, что за дверью этой квартиры меня больше никто не ждет. Марк заблокирован, отец доволен сделкой. Я одна в этой золотой клетке с человеком, который твердо решил сломать меня и переделать под себя.

Зайдя в комнату, я подхожу к окну. Я касаюсь колье на шее – ошейник затянут туго.

«Я выживу», – шепчу я своему отражению в стекле. – «Я выживу и найду твое слабое место, Себастьян. Ты думаешь, что купил меня, но ты просто впустил врага в свой дом».

Сзади раздается щелчок двери. Себастьян вошел в комнату.

Я замираю, кожей чувствуя, как меняется воздух в комнате. Щелчок замка звучит как выстрел в пустом зале. Себастьян не просто вошел – он закрыл нас от остального мира, и этот звук окончательно отрезает путь к отступлению.

Я не оборачиваюсь. Смотрю в панорамное окно на город, где крошечные машины текут по артериям улиц. Там, внизу, люди свободны. Они ссорятся, мирятся, любят… А здесь, на сороковом этаже, время застыло в дорогом хрустале и холодном шелке.

– Ты всё еще смотришь туда, – его голос раздается совсем близко, прямо за моей спиной. – Ищешь его силуэт в толпе? Зря. С такой высоты люди кажутся муравьями. Их легко раздавить и еще легче не заметить.

Я чувствую его тепло, исходящее от тяжелого мужского тела. Он не касается меня, но его присутствие давит сильнее физического контакта.

– Ты любишь метафоры, Себастьян, – шепчу я, глядя на его отражение в стекле. – Но муравьи кусаются. Иногда их яд смертелен даже для таких гигантов, как ты.

Он усмехается. В отражении я вижу, как он медленно снимает часы и кладет их на прикроватную тумбу. Движения хищника, который уверен, что добыча никуда не денется.

– Яд? – он делает шаг, и теперь его грудь почти касается моей обнаженной спины. – Чтобы отравить меня, тебе придется подпустить меня очень близко. Ты готова к такой цене, Аврора? Готова впустить врага в свою постель, чтобы получить шанс на укус?

Его руки ложатся мне на плечи. Большие пальцы медленно скользят по ключицам, задевая края бриллиантового колье. Я чувствую, как его дыхание шевелит волоски у меня на затылке.

– Сними платье, – приказывает он. Это не просьба, это констатация факта. – Я хочу видеть, за что я заплатил такую баснословную сумму твоему отцу.

Я резко разворачиваюсь, сбрасывая его руки. Гнев на мгновение пересиливает страх.

– Я не вещь, которую ты купил в автосалоне! Ты хочешь послушания? Ты его получил в документах. Но не жди, что я буду играть роль твоей покорной куклы.

Себастьян сужает глаза. Его лицо становится пугающе неподвижным. Он медленно сокращает то небольшое расстояние, что я попыталась создать между нами, и загоняет меня в угол между окном и тяжелой портьерой.

– Ты именно вещь, Аврора, – его голос падает до ледяного шепота. – До тех пор, пока не докажешь обратное. Пока в тебе говорит только капризная девчонка, чью игрушку отобрали. Ты хочешь войны? Хорошо. Но на войне пленных не жалуют.

Он хватает меня за руку и рывком притягивает к себе. Мои ладони упираются в его грудь, я чувствую под тонкими слоями хлопка бешеное, сильное сердцебиение. Он не так спокоен, как хочет казаться.

– У тебя есть десять минут, чтобы переодеться в дорожный костюм, – он отпускает меня так же резко, как и схватил. – Самолет не будет ждать. В Альпах у нас будет много времени, чтобы прояснить правила этой игры. И поверь… там тебе не у кого будет искать сочувствия.

Он разворачивается и идет к выходу, но у самой двери останавливается.

– И еще одно. Если я еще раз увижу в твоих глазах надежду на того труса… я сделаю так, что ты сама будешь умолять меня избавить его от мучений. Это мое последнее предупреждение.

Дверь за ним закрывается, но на этот раз без щелчка. Он оставляет её приоткрытой – символ того, что в этом доме у меня больше нет права на приватность.

Я опускаюсь на край кровати, чувствуя, как силы покидают меня. Взгляд падает на гардеробную, где висит новый наряд – безупречный, серый, холодный. Как и всё в его жизни.

Я подхожу к зеркалу и расстегиваю колье. На шее остаются красные следы от камней. Я провожу по ним пальцами и шепчу:

– Ты думаешь, что сломал меня, Себастьян. Но ты просто научил меня ненавидеть. А ненависть – это отличное топливо для того, чтобы сжечь твой мир дотла.

Я начинаю переодеваться, зная, что за дверью он считает каждую секунду моей оставшейся свободы. Полет в Альпы станет началом моего долгого пути к мести. Или к полному разрушению.

Я быстро переодеваюсь в серый кашемировый костюм, который он приготовил. Ткань дорогая, мягкая, но она ощущается на коже как колючая проволока. Я смотрю на себя в зеркало: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, волосы рассыпаны по плечам. Я выгляжу как его идеальное дополнение. Как аксессуар к его частному джету.

Когда я выхожу в гостиную, Себастьян уже ждет у двери. На нем темное пальто, наброшенное на плечи, в руке – тонкий кожаный кейс. Он оглядывает меня с головы до ног, и в его глазах на мгновение мелькает что-то похожее на удовлетворение.

– Пунктуальность – это начало послушания, – ровно произносит он, жестом указывая на выход. – Идем. Машина внизу.

В лифте мы стоим плечом к плечу, но между нами – пропасть. Я чувствую его запах, слышу его спокойное дыхание, и это сводит меня с ума. Как он может быть таким невозмутимым после того, как превратил мою жизнь в пепел?

– Ты ведь понимаешь, что в Альпах не будет никого, кроме прислуги? – спрашивает он, когда мы садимся в машину. – Никаких приемов, никаких камер. Только ты, я и снег.

– Звучит как описание идеальной тюрьмы, – отзываюсь я, глядя в окно на мелькающие огни аэропорта.

– Или идеального полигона для дрессировки, – парирует он, и в его голосе слышится опасная усмешка. – Ты слишком привыкла к вниманию толпы, Аврора. Тебе полезно побыть в тишине. Научиться слушать мой голос.

Аэропорт встречает нас пустым VIP-терминалом. На взлетной полосе, подсвеченный прожекторами, стоит его самолет – хищный силуэт на фоне неба. Мы поднимаемся по трапу, и стюардесса приветствует нас коротким поклоном.

– Желаете что-нибудь, господин ? – спрашивает она, избегая смотреть мне в глаза.

– Два бокала шампанского. Нам нужно отпраздновать наше… соглашение, – Себастьян указывает мне на широкое кожаное кресло и садится напротив.

Самолет начинает движение, и я чувствую, как земля уходит из-под ног – в буквальном и переносном смысле. Когда мы набираем высоту, Себастьян берет принесенный бокал и протягивает его мне.

– За новую жизнь, Аврора. За то, чтобы ты поскорее поняла: бороться со мной – всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками.

Я беру бокал, но не пью. Я смотрю ему прямо в глаза, стараясь вложить в этот взгляд всю свою ненависть.

– Лавины не только сносят всё на своем пути, Себастьян. Они еще и погребают под собой тех, кто их вызвал.

Он делает глоток, не отрывая взгляда от моих губ.

– Тогда нам будет тепло вдвоем под этим снегом.

Внезапно самолет слегка встряхивает – турбулентность. Моя рука дергается, и несколько капель холодного вина попадают мне на запястье. Себастьян подается вперед. Прежде чем я успеваю отстраниться, он перехватывает мою руку. Его пальцы смыкаются на моем запястье, как наручники.

Он медленно, почти лениво, слизывает капли шампанского с моей кожи. Этот жест настолько интимен и властен, что у меня перехватывает дыхание. Его язык обжигает холодом, а глаза прикованы к моему лицу, ловя каждую эмоцию.

– Ты дрожишь, – шепчет он, не отпуская мою руку. – Это страх или предвкушение?

– Это отвращение, – повторяю я заученную мантру, но мой голос предательски дрожит.

– Посмотрим, что ты скажешь через неделю в горах, – он отпускает мою руку и откидывается в кресле, закрывая глаза. – А теперь спи. Тебе понадобятся силы. Утро в Альпах наступает рано, и я не намерен позволять тебе прятаться в постели.

Я отворачиваюсь к иллюминатору. Там, внизу, под крылом самолета, осталась моя жизнь, мои мечты и Марк, который, возможно, прямо сейчас пытается меня спасти. А здесь, в роскошном коконе на высоте десяти тысяч метров, сидит мой личный дьявол, который уже решил, какой будет моя следующая пытка.

Я закрываю глаза, но перед ними – не темнота, а голубые глаза Себастьяна. И я понимаю: самая страшная битва будет не с ним. А с самой собой. С тем странным, пугающим чувством, которое заставляет мое сердце биться чаще, когда его пальцы касаются моей кожи.

Я не сдамся. Я не стану его вещью. Даже если для этого мне придется сжечь нас обоих.

Гул двигателей самолета убаюкивает, но я не сплю. Я чувствую каждый его вдох, каждое мимолетное движение. Себастьян сидит напротив, прикрыв глаза, и в этом полумраке его лицо кажется высеченным из холодного гранита. Он выглядит спокойным, но я знаю – это спокойствие хищника, который уже загнал добычу в клетку и теперь просто ждет, когда она перестанет метаться.

Когда шасси касаются полосы частного аэродрома в предгорьях Альп, небо уже начинает светлеть, окрашиваясь в тревожный стальной цвет. Воздух, ворвавшийся в салон при открытии люка, обжигает легкие чистотой и морозом.

– Добро пожаловать в изоляцию, – негромко произносит Себастьян, вставая и подавая мне руку.

Я игнорирую его жест и спускаюсь по трапу сама. Нас ждет мощный внедорожник. Дорога серпантином уходит вверх, закручиваясь вокруг скал, как удавка. Чем выше мы поднимаемся, тем гуще становится туман, пока, наконец, впереди не вырастает силуэт шале. Это не уютный домик из сказки – это современная крепость из темного дерева и панорамного стекла, прилепившаяся к самому краю обрыва.

– Красиво, не правда ли? – Себастьян выходит из машины и глубоко вдыхает ледяной воздух. – Здесь никто не услышит твоего крика, Аврора. И никто не придет на помощь. Только горы и я.

Внутри шале пахнет кедром и дорогим кожей. Камин уже разожжен, но его пламя не дает тепла – оно лишь отбрасывает длинные, пляшущие тени на стены. Прислуга исчезает так быстро, будто их здесь и не было. Мы остаемся одни.

– Твоя комната наверху, – Себастьян бросает ключи от машины на столик. – Но сначала… отдай мне это.

Он делает шаг ко мне и протягивает руку. Я непонимающе смотрю на его ладонь.

– Твой кулон, – поясняет он. – Тот, что ты прячешь под свитером. С инициалом «М».

Мое сердце пропускает удар. Откуда он узнал? Я неосознанно прижимаю руку к груди, чувствуя через ткань маленькую серебряную букву – последний подарок Марка, который я успела надеть перед выходом.

– Нет, – шепчу я, отступая назад. – Это единственное, что у меня осталось. Ты не заберешь это.

Себастьян молниеносно сокращает расстояние. Его рука ложится мне на затылок, фиксируя голову, а другая тянется к вырезу моего свитера. Я пытаюсь вырваться, бью его по рукам, но он даже не морщится. Его сила подавляет.

Одним резким движением он рвет тонкую цепочку. Металл жалобно звякает, и кулон оказывается в его кулаке.

– Ты… ты монстр! – я кричу ему в лицо, и слезы бессилия наконец прорываются наружу. – Зачем тебе это? Тебе мало моей подписи? Мало моей жизни?!

Себастьян смотрит на серебряную букву «М» с брезгливостью, а затем, не говоря ни слова, подходит к камину и разжимает пальцы. Кулон падает прямо в раскаленные угли.

– Теперь у тебя нет ничего, что связывало бы тебя с тем миром, – он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу пугающий блеск. – Я стер твое прошлое, девочка. Смирись с этим. Здесь, в этом доме, существуем только мы.

Я бросаюсь к камину, пытаясь схватить кочергу, но он перехватывает меня за талию и прижимает к себе так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

– Пусти! Я ненавижу тебя! Слышишь?! – я бьюсь в его руках, выплескивая всю накопившуюся ярость.