# Кордон. Сны черепахи

Хайдар Байзаков

20-30-е года прошлого столетия. События в Казахстане и мире. Судьба главного героя на фоне потрясений жестокого века

«Писателей всегда больше

интересовала правда, а не красота …»


Глава 1. – Рикугун сё:са


30-е годы ХХ-го столетия.


Утро, пробуждение ото сна было для него самой радостной, самой чистой частью суток – тем редким временем, которое ещё не успевало быть испорченным ложью, расчётом и необходимостью притворяться. И потому каждый рассвет молодой мужчина принимал как маленькое, почти незаслуженное счастье, как тихую передышку между вчерашней тьмой и сегодняшним днём, в котором снова придётся быть не собой. Розовый, медленно разгорающийся рассвет, когда небо над степью сначала становилось бледным, будто вымытым, потом наливалось тёплым персиковым светом, а на горизонте проступала тонкая линия будущего солнца, был для него единственным временем, когда он оставался наедине с собой и не обязан был никому ничего доказывать. Именно в этот час, который китайцы называли Часом Дракона, он чувствовал себя живым по-настоящему – без оговорок, без условий, без внутреннего цензора, и в эти короткие минуты его светлое, обветренное лицо становилось неожиданно мягким, почти юным, а черные глаза улыбались сами собой, собирая у уголков тонкие, ранние морщинки, оставленные прожитой жизнью.

Он выходил во двор пограничной заставы, туда, где жёлтая степная пыль ещё спала, прижатая ночной прохладой, где воздух был неподвижен, прозрачен и свеж, с едва заметным запахом сухой травы, холодного дерева и далёкого конского пота. И начинал свою утреннюю восточную гимнастику – медленно, точно, без суеты, как учил его когда-то один старый наставник, говоривший, что дыхание – это не просто движение воздуха, а способ договориться с самим собой. Он дышал глубоко, наполняя лёгкие прохладой утра, а себя – той самой тихой, созидательной энергией, которая позволяла прожить ещё один день, не сорвавшись, не ошибившись, не выдав себя ни жестом, ни взглядом.

Каждое движение его мускулистых рук и ног было выверено, каждый поворот крепкого корпуса – осмыслен, и в эти минуты он переставал быть офицером спецслужб, а становился просто человеком, стоящим между небом и землёй, слушающим, как тело откликается на дыхание, как уходит ночная тяжесть, как разум очищается, становится ясным и почти добрым.

Вернувшись в своё деревянное, уже наполовину залитое солнцем помещение, он тщательно брился опасной бритвой перед круглым зеркалом, в котором отражался человек с ровной спиной, внимательным взглядом и слишком спокойным лицом. Умываясь холодной водой из алюминиевого тазика, он на секунду задерживал взгляд, принимая себя таким, каким он стал – со всеми прожитыми годами, утратами, ночами без сна и решениями, за которые уже невозможно было извиниться. Когда-то он умел наслаждаться каждым часом своей осознанной взрослой жизни, и, возможно, именно поэтому теперь так цеплялся за эти утренние минуты, потому что всё остальное время суток принадлежало службе, системе, бесконечной игре, в которой нельзя было ошибаться и нельзя было позволить себе слабость.

После обязательных регулярных утренних процедур он выходил осматривать заставу – неторопливо, без суеты, как хозяин, который знает здесь каждый камень, каждую трещину в стене, каждый скрип доски. И гарнизон постепенно оживал вместе с его обходом. Он обходил вышки, шлагбаумы, бараки, складские помещения, построенные из крепких сосновых брёвен, привезённых из китайских лесов, ещё хранивших смолистый запах, смешанный с гарью печей. Он знал распорядок гарнизона до минуты: смены караула, проверки, дежурства, учения, короткие, напряжённые приёмы пищи, во время которых никто не говорил лишнего, потому что даже деревянные стены здесь казались внимательными, и в этом строгом порядке была своя жестокая гармония, удерживающая людей от внутреннего распада.

Он здоровался с подчинёнными коротким кивком головы – самый старший офицер кордона, к которому все обязаны были обращаться только «рикугун сё:са», что по аналогии со званиями других армий означало «майор». Он говорил мало, но смотрел внимательно, замечая усталость, раздражение, скрытую злобу. Он знал, именно из этих мелочей рождаются катастрофы, и потому хозяйство заставы было для него не просто службой, а постоянным балансированием между дисциплиной и человеческим пределом.


X X X


После того как Квантунская армия Императорской Японии в сентябре 1931 года атаковала Китай и начала оккупацию его северо-восточной части, то на протяжённых участках границы между Китаем и СССР со стороны Китая выросли такие вот пограничные кордоны – холодные, строгие, чужие. Эта застава была выстроена с японской педантичностью, для вечной службы, рассчитанная пережить всех людей, которые в ней сменятся. Казарма стояла чуть в стороне от линии границы – вытянутая, приземистая, с низкими прямоугольными окнами, впускавшими достаточно света, но не уюта, потому что японская военная архитектура не знала жалости к человеку и не стремилась к комфорту, а только к дисциплине. Внутри всё подчинялось распорядку: деревянные нары с мешками, набитыми соломой, железная ржавая печка посреди помещения.

Рядом располагалась конюшня – важнейшая часть заставы, и потому стойла содержались в безупречном порядке, навоз убирался вовремя, сбруя висела строго на своих местах, а лошади были ухожены и вычищены, с блестящей шерстью и спокойными, умными глазами. За казармой тянулось подсобное хозяйство – небольшие грядки, аккуратные плетни, сараи с инструментами, загоны для мелкого скота, потому что застава должна была жить автономно, не ожидая помощи извне. Особое место занимала водяная бочка – большая, тёмная, установленная на деревянных подставках, всегда наполненная и всегда под присмотром, потому что вода здесь, в степи, была важнее оружия, и её учитывали, берегли и распределяли как стратегический ресурс.


Крепкие деревянные вышки, ограждения, шлагбаум, таблички с иероглифами – всё здесь было иным, не таким, как на советских заставах, и человек, оказавшийся здесь впервые, быстро проникался ощущением, что пересёк границу не только географическую, но и внутреннюю.


X X X


Степь в тот день была низкая и холодная, прижатая к земле тяжелым небом, из которого сочился красноватый, пыльный свет.

Со стороны СССР, по старым звериным тропам, где не было случайного глаза, быстро приближался небольшой караван – пятеро низких, рыжих степных лошадей, выносливых и неприметных, и трое всадников.

На заставе их уже ждали не суетясь, с той холодной, почти ленивой собранностью, какая бывает у людей, привыкших побеждать в чужой игре. Винтовки «арисака» поблескивали тускло, как рыбья чешуя, пистолеты «намбу» висели на ремнях солдат тяжело и уверенно.

Когда караван оказался в пределах видимости, кордон ожил по приказу, выученному наизусть: крики на ломаном арабском, тюркских языках, отрывистые команды с японской интонацией, резкие жесты, блеск оружия, выставленного напоказ не для боя, а для впечатления. Путников окружили быстро и уверенно, не оставив времени ни для сомнений, ни для сопротивления, и уже через несколько минут лошади стояли с опущенными головами, а люди – с поднятыми руками, чувствуя, как чужая воля мягко, но неумолимо вдавливает их в землю.

Заставу интересовал только один мужчина, азиат средних лет, с лицом, в котором европейцу чудился китаец. Его здесь, на кордоне, давно уже ждали и повели внутрь здания. Двух других его спутников: степняка и европейца оставили на территории.

Дверь за ним закрылась глухо. Японские флаги висели на стенах: плотные, темные, чужие. Грубые деревяные столы стояли ровно, карты были прибиты к стенам блестящими гвоздями, а керосиновая лампа под потолком отбрасывала резкие, мрачные тени, в которых человеческие лица превращались в маски, а движения – в дерганые, почти кукольные жесты. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным смесью сырости, пота и старого, въевшегося страха, который месяцами впитывался в темные, влажные доски стен, и теперь этот страх липко обволакивал грудь и горло. Здесь азиат перестал быть беглецом от государства. Он стал задержанным другой страной.

За столом сидел японский офицер – рикугун сё:са, сухой, неподвижный, с каменным лицом и неподвижным взглядом, в котором не было ни злобы, ни сочувствия, только холодная фиксация; рядом степной переводчик-толмач, человек без возраста и выражения; и русский, как вскоре выяснилось, белогвардеец, в чьей спокойной, почти ленивой позе угадывалась старая, выученная еще в другой войне привычка к власти над чужой болью.

Допрос начался вежливо, с подчеркнутой, липкой учтивостью. Переводил степняк, медленно, ровно, без интонаций. Азиата спрашивали о пути, о целях, о людях, с которыми он шел, и он отвечал на казахском так же вежливо и открыто, рассказывая о себе, о далеком ауле, о том, что бежит от Советской власти, спасая жизнь, стараясь говорить просто, без лишних слов. Так говорят люди, верящие, что правду можно объяснить, что если сказать все честно, то и злобный мир отступит.

Но вежливость оборвалась внезапно, словно кто-то резко раскрыл дверь, и в комнату вошла тяжесть – физическая, черная, ощутимая, давящая на плечи. Самым неожиданным для задержанного оказалось даже не это, а то, что допрос вдруг продолжился исключительно на русском языке. Теперь вопросы задавал белоэмигрант – спокойно, уверенно, без перевода.

Азиату объяснили, что им, японцам, известно о том, что он агент НКВД, которого направили в Маньчжурию с конкретным заданием, и от него требуется лишь одно – подтвердить очевидное, чтобы облегчить свою участь. Сказали, что советский резидент в Маньчжурии, к которому он шел, уже арестован японской полицией и дал полные признательные показания и описания агентов. Поэтому его, азиата, ждали, и каждый его шаг был просчитан заранее. Эти слова ложились одно на другое, как камни, возводя вокруг него стену, в которой не оставалось ни щели для лазейки. Он слушал, чувствуя, как реальность медленно смещается, как мир, в котором еще утром он ехал по степи, растворяется, осыпается, трескается, уступая место другому – чужому, искривленному.

В комнату зашли двое, профессиональные мастера заплечных дел – палачи. Когда начались удары по голове, по ребрам, время распалось на отдельные, несвязанные мгновения. Не было уже последовательности – только вспышки боли, звук дыхания, скрип кожаных сапог по деревяному, скользкому от крови и мочи, полу, холодные и острые металлические орудия пыток. Каждое мгновение было наполнено одним и тем же вопросом, который не произносился вслух: сколько еще можно выдержать, прежде чем сломается не тело, а то, что держит человека человеком.

Он сопротивлялся долго – дольше, чем от него ожидали, упрямо возвращаясь к отрицанию, беспрестанно крича слова на казахском языке, надеясь, что повторение могло стать защитой, заклинанием, стеной. Но угрозы, пытки и слова обещаний переплетались так тесно, что надежда и страх становились неотличимы друг от друга. И тогда, в одном из провалов между дикой болью и ожиданием новой боли, он сдался. Сдался потому что понял: сопротивление здесь не имеет смысла, а признание – единственный способ остановить этот круг, пусть даже ценой необратимого. Когда он, уже сломленный, с потухшим взглядом и разбитыми в кровь губами произнес слова признания на русском языке, лампа под потолком чуть качнулась – от сквозняка или от чьего-то движения, – и тени на стенах дернулись, комната на мгновение вздрогнула, принимая в себя еще одну сломанную судьбу.

Азиат написал свою служебную биографию на русском языке: указал звание, годы службы, подразделения, фамилии начальников, маршруты, каналы, всё то, что когда-то составляло его гордость и смысл, а теперь превращалось в список улик против самого себя. Писал он медленно, карандашом. Тот скользил по бумаге неровно, потому что пальцы его плохо слушались, были разбиты, распухшие, а указательные – без ногтей, которые вырвали палачи металлическими щипцами.

Белоэмигрант, не глядя на задержанного, закрыл папку, аккуратно, бережно, как человек, привыкший завершать любую грязную работу чистым жестом. Переводчик степняк все это время сидел, не сводя взора со стен, сосредоточившись на мелкой букашке, упрямо ползущей по бревнам, по-своему, известному только ей, кругу. Рикугун сё:са поднялся не сразу. Он задержался, глядя на окровавленного сидящего человека, пытаясь разглядеть в нем отражение чего-то собственного, глубоко спрятанного. Потом он вышел, не оборачиваясь.

Снаружи царствовал красный закат. Кордон жил своей привычной, отлаженной жизнью: лошади в конюшне переступали копытами, солдаты молча курили, глядя в алую степь. С наступлением вечерней прохлады начинали топить печь в казарме, разводили костры у наблюдательных пунктов, думая о тепле и дежурстве.

Рикугун сё:са прошел через охваченную степным ветром гарнизонную площадь к своему отдельно стоящему командному пункту, зашел в тихую комнату, где его дожидались двое других задержанных. Оба сидели за столом, перед ними были исписанные чернилами листки бумаги. При виде офицера оба резко встали, приняв стойку «смирно».


– Своими словами давайте, – на чистом русском языке приказал рикугун сё:са, и этот язык здесь, среди японских флагов и чужой формы, звучал особенно резко.

– Товарищ Амир, докладываем. Третьего дня… – начали оба почти одновременно.


Перед ними стоял не офицер Квантунской армии, а высокопоставленный сотрудник НКВД, привыкший к многоуровневым операциям, где правда и ложь переплетены так тесно, что различить их могут лишь посвящённые, и где каждая декорация, каждый жест, каждая пауза служат общей цели. Вся эта застава с ее солдатами была лишь искусной копией, тщательно выстроенной ловушкой, внутри которой проверяли предел человеческой прочности. И все солдаты ложного кордона являлись сотрудниками НКВД.


– Третьего дня в чайхане хозяин подвёл ко мне азиата, – докладывал степняк, перемешивая русские и казахские слова, – хозяин сказал про меня, что я контрабандист, тропы знаю. Азиат показал монеты царской чеканки, попросил отправить его в Китай. Я согласился, но предложил взять ещё одного – одному идти невыгодно, либо предложил заплатить за двоих, тот отказался. Тогда и появился товарищ Алёша.


Второй агент, худощавый, с аккуратной речью бывшего студента, подхватил:

– У меня была легенда служащего, интеллигента, который тоже хотел бежать.

– А он? – негромко спросил товарищ Рику, и этот вопрос повис в воздухе тяжелее, чем выстрел. Они замолчали на секунду.

– Азиат… агент выносливый, по характеристикам подходил для работы помощником резидента, – наконец произнёс один из них, – в Маньчжурии мог закрепиться, вжиться, стать своим. Но… – он запнулся, и это запинание было самым честным во всём докладе, – он не знал, что будет такая проверка.


X X X


В пятидесяти километрах от города был создан так называемый «ложный закордон». Ложный полицейский пограничный пост Манчжоу-Го марионеточного государства, созданного японцами на оккупированной ими части китайской территории. Кроме того, на «вражеской» территории была сооружена липовая «уездная японская военная миссия» – полный аналог настоящих, с помощью которых японцы управляли Маньчжурией. Все это во внутренней переписке НКВД именовалось «мельницей».

Бутафория предназначалась для проверки советских граждан, которые органами госбезопасности подозревались во враждебной деятельности против Советского Союза. Инсценировалась их заброска на территорию Маньчжурии и задержание «японскими пограничными властями». Затем задержанный подвергался допросу работниками НКВД, выступавшими в ролях официальных сотрудников японских разведорганов и русских белоэмигрантов. Допрос имел целью добиться признания «японским властям» в связях с советской разведкой, для чего создавалась исключительно тяжелая, рассчитанная на моральный надлом человека обстановка, применялись различного рода угрозы и меры физического воздействия, то есть – пытки.

«Многие лица, искусственно ввергнутые в необычную и тяжелую для них обстановку, полагая, что они действительно находятся в руках врагов и в любое время могут быть физически уничтожены, рассказывали сотрудникам НКВД, выступавшим в качестве японцев, о связях с органами НКВД и о тех заданиях, которые они получили для работы в Маньчжурии. Некоторые из этих лиц, запуганные нависшей над ними опасностью, под влиянием мер физического воздействия сообщали отдельные сведения о Советском Союзе» – отмечалось в записке в секретариат ЦК партии.


Глава 2. – Ташкент – город хлебный – 20-е годы ХХ-го столетия


Он не помнил, как туда попал и откуда. Не было ни дороги, ни лиц, ни рук, которые его привели. Была только непрерывающаяся боль, расплывшаяся внутри головы, и липкая темнота, из которой он выныривал рывками. Голова болела от собственного шёпота. Он очнулся под железнодорожным мостом. Вода снизу пахла гнилью. Сверху загрохотали колёса. От этого боль в голове ритмично застучала железными рельсами. Кто-то толкнул его ногой.


– Живой, – сказал голос. – Сгодится.


Он попытался подняться – мир накренился. На затылке пульсировало. Пальцы нащупали шрам, неровный, грубый, нанесенный тупым предметом.

Место под мостом было проходное и шумное, гулкое, как пустая бочка, в которую бесконечно бросали камни. Там всегда стоял тяжёлый запах ржавчины, гнилой воды и человеческой беды, которая годами оседала здесь слоями, въедалась в бетон, в землю. Однажды вечером, когда день медленно стекал в сумерки, тени вытягивались, голоса грубели, а город начинал говорить низко и зло, его просто увели. Не спросив имени, не объясняя куда, взяв за рукав так же равнодушно, как берут бесхозную вещь, найденную на обочине жизни, и повели прочь. В сторону старых глинобитных кварталов, где Ташкент двадцатых годов был городом с пёстрой, пульсирующей тканью из дворов, арыков с журчащей водой, чайхан с паром от печек, базаров. Где воздух дрожал от криков и специй, и ночных костров, у которых грелись чужие судьбы. И где каждая тень могла оказаться человеком, а каждый человек – опасностью.

Так он оказался в шайке – как попадают в воду, когда толкают в спину: внезапно, без возможности оглянуться, без выбора. Шайка была детской, одной стаей, сшитой голодом, холодом, общей настороженностью и упрямым звериным желанием дожить до утра. Лица у всех них были чёрные от пыли и копоти, не мытые месяцами, кожа натянутая и сухая, как старая бумага. На них висели рваные телогрейки, из которых клочьями торчала вата, пропитанная дымом и потом, длинные широкие штаны были подвязаны верёвками, а ноги – босые или в чужих, слишком больших ботинках, натёрших пятки до крови. В руках они всегда держали колья, обломки досок, железные прутья, потому что мир вокруг был жесток, и без оружия в нём не выживали.

Старшим у них был Гришка по прозвищу Хромой – не потому что он действительно был калекой, а потому что однажды зимой ему придавило ногу телегой с дровами, и с тех пор он чуть волочил её, отчего походка его стала медленной, уверенной, почти царственной, словно он никуда не спешил, потому что время и так принадлежало ему. Он говорил, как взрослый, курил жадно, затягиваясь махоркой, будто дым мог хоть ненадолго заполнить постоянную пустоту в желудке, и умел смотреть так, что взрослые лавочники, заметив его взгляд из-под нахлобученной ушанки, начинали заранее ругаться и кричать, защищаясь от того, что ещё не случилось. Гришка никогда не воровал сам – он распределял: кому идти на рынок, кому стоять на стрёме, кому отвлекать, кому бежать первым. Если кто-то из младших плакал от холода или боли, он мог сначала дать затрещину – будто за слабость, – а потом молча сунуть в руки кусочек сухой лепёшки, отворачиваясь при этом, словно стыдился собственной человечности.

Беспризорников били, им отказывали в подаянии, перед ними закрывали двери, им некуда было идти, когда начиналась лихорадка или гнойная рана. И смерть от голода или холода была частью их повседневности – такой же обыденной, как крики торговцев или лай уличных собак. Они все были детьми, но детство в их мире измерялось не годами, а количеством пережитых зим. Никто точно не знал, кому сколько лет, потому что не было ни метрик, ни бумаг, а от голода и болезней многие выглядели младше своих ровесников. Дружба у них была грубой и неловкой, без клятв и обещаний, но прочной, как узел, завязанный наспех грязными пальцами, который потом уже невозможно развязать, даже если очень хочется.

Новенький долго молчал. Он смотрел, слушал, запоминал, спал вполглаза, держал тело напряжённым, словно каждую секунду ждал удара. В шайке ему дали прозвище «Немой», потому что он не говорил, не помнил своего имени, не знал, откуда он и как сюда попал, будто его жизнь началась уже здесь, под этим небом, полным дыма, пыли и криков. А когда он всё-таки заговорил, оказалось, что русского языка он не знает вовсе, и дети, послушав его речь, решили просто: он местный, потому что такие слова они слышали на ташкентских базарах.

И была в их шайке единственная девочка. На вид ей можно было дать лет двенадцать или четырнадцать, но возраст здесь значил мало: коротко остриженные волосы торчали, как у мальчишки, лицо было обветренным, обожжённым солнцем и ветром, губы часто трескались. Только глаза – слишком умные, слишком внимательные для детских лет, будто они уже видели слишком много. Язык у неё был острый, быстрый, не знающий ни страха, ни почтения к тем, кто считал себя выше. Все ее называли Сонькой. Она знала все чайханы, все задние ходы между дворами, все щели в городе, и, главное, знала людей – не по именам, а по привычкам, по жестам, по взглядам, потому что взрослые при ней говорили лишнее, не считая её опасной, а она всё запоминала, складывала внутри, как мелкие монеты, которые однажды обязательно понадобятся.

Сонька появилась среди беспризорников не так, как появляются новые лица на базаре – шумно, с дракой за место у костра или с жалобами на жизнь. Она просто однажды стала ходить среди них, будто была здесь всегда. Невысокая, жилистая, с коротко остриженными рыжими волосами, которые она сама обрезала ржавым ножом у арыка, и с глазами, слишком внимательными для ребёнка. В этих глазах уже тогда жила осторожность человека, который слишком рано понял одну простую вещь: мир не обязан быть добрым.

Её родители умерли в один и тот же год. Отец – на далекой стройке железной дороги, где людей хоронили прямо под насыпями, потому что некому было везти их домой. Мать – зимой, в холодной комнате на окраине города, где ветер гулял между досками стен так свободно, словно жил там всегда. Сонька тогда долго сидела рядом, не понимая, почему мать больше не шевелится, почему не просыпается, почему её руки вдруг стали холодными и тяжёлыми.

Потом пришли чужие люди, сказали, что девочке здесь больше делать нечего. И она вышла на улицу. Так она и стала беспризорницей – не по выбору, не по характеру, а просто потому, что иногда у детей не остаётся другого пути.

Сначала она держалась одна. Ночевала у печей чайхан, в подворотнях, под навесами, где пахло старой пылью и мокрой соломой. Училась быстро: где можно украсть лепёшку, где лучше не показываться, кого из взрослых обходить стороной. Но постепенно её приняли в свою маленькую, жёсткую стаю такие же дети, как она – худые, быстрые, с глазами, которые слишком рано научились считать угрозы.

Сонька взяла новенького под свою защиту без слов и обещаний – просто стала ходить рядом, толкать локтем тех, кто лез слишком близко, приносить ему неспелые весенние фрукты с кисло-горьким соком, от которого сводило челюсти. Смотреть на него так, будто он был не случайным беспризорником, а тайной, которую обязательно нужно разгадать. Светлое лицо новенького выдавало, что он не тянул плуг и не копал землю, и Сонька придумала себе – не вслух, а где-то глубоко внутри, – что он из богатой семьи, что у него должна быть мать в чистом платье, дом с резными дверями, и что всё это просто потерялось, как теряются люди в давке на базаре.

Она водила его по базарам, по чайханам, останавливалась перед взрослыми, заглядывала им в лица и показывала «Немого», говоря нарочито громко, с отчаянной надеждой, от которой сжималось сердце: «Вы не знаете его? Может, видели? Может, он чей-то?». И каждый раз, когда взрослые качали головами, отводили глаза и уходили, внутри у неё что-то осыпалось, но она упрямо шла дальше, будто если пройти ещё один ряд, ещё один двор, обязательно случится чудо. Она водила его к купеческим домам – высоким, закрытым, пахнущим деньгами, кожей и чужой, недоступной жизнью, – и стояла там, держась за его рукав, пока не выходили хозяева и не прогоняли их прочь.

Она влюбилась в него тихо, по-детски, не зная этого слова, просто однажды заметила, что думает о нём чаще, чем о еде, что злится, когда он смотрит на других, что хочет, чтобы он улыбался – пусть редко, пусть едва заметно, но именно ей. Иногда она садилась рядом слишком близко, делала вид, что замёрзла, и прижималась плечом, слушая, как он дышит.

У них обоих были короткие, яркие, почти ослепительные дни – когда они бегали по залитым солнцем дворам. Когда он начинал повторять за ней слова, смешно коверкая звуки, а она смеялась так искренне, что на секунду забывала, где они и кто они. Когда вечером они сидели у арыка, и вода тихо журчала, пахла илом и травой, и они молчали вместе, и это молчание было тёплым, почти домашним. Они воровали вдвоём на базаре: он отвлекал продавца, ронял корзину, нырял под прилавок, а она ловко стягивала лепёшку, и потом они бежали, смеясь и задыхаясь, и в этом бегстве, когда кровь стучала в висках, а воздух резал лёгкие, они были счастливы – так счастливы, как могут быть только дети, ещё не научившиеся бояться будущего. Но судьба беспризорных детей редко терпит долгое счастье.

Зимой было хуже. Зимой Ташкент становился каменным и чужим, ночи тянулись бесконечно, холод пропитывал тело, и дети жались друг к другу в заброшенных сараях, под лестницами, в полуразвалившихся домах, укрываясь мешковиной и газетами, пахнущими типографской краской и чужими словами. Чтобы согреться ночью, дети ложились в три ряда друг на друга. Самые счастливые лежали посередине. Иногда кто-то плакал во сне, звал мать, и остальные делали вид, что не слышат, потому что утешать было нечем. Наутро кто-то не просыпался. Замерз.

Но даже и тогда были светлые минуты – короткие, хрупкие, потому особенно ценные. Они грелись у костра, варили в прокопчённом солдатском котелке украденный горох, делили его поровну, обжигая губы, а потом громко пускали воздух из живот, и от этого смеялись, и тени от большого костра плясали на разрушенных стенах. Иногда кто-то рассказывал небылицы про Америку, где всем детям дают сладкое и ботинки, иногда Сонька тихо напевала без слов, а иногда они просто смотрели, как над городом поднимается утренний дым, и в этом дыму было что-то почти родное – будто взрослый мир ещё не совсем от них отвернулся. Однажды они нашли на свалке старую гармошку без половины клавиш, и Хромой, который никогда не говорил о себе, вдруг сыграл что-то тягучее и печальное, и у всех защемило внутри, хотя никто не признался.

А в солнечные дни, когда зима отступала и земля начинала набирать тепло, они позволяли себе роскошь быть детьми – пускали щепки по арыку, спорили, чья доплывёт дальше, рассказывали выдуманные истории о домах, матерях и будущем, в котором каждый видел себя сытым. Они смеялись громко, без причины, и этот смех был настоящим, потому что детство, даже изуродованное, всё равно пробивалось сквозь грязь и страх, как трава сквозь камень.

Память человека устроена таким образом, чтобы сглаживать наиболее опасные углы и ретушировать самые катастрофические воспоминания. Детская беспризорность, возникшая по всей Российской империи в результате революции и Гражданской войны, была именно катастрофой.


X X X


Президиум ВЦИК на заседании от 27 января 1921 года постановил организовать при ВЦИК Комиссию по улучшению жизни детей во главе с Ф. Э. Дзержинским.

«Дети неорганизованной, беспорядочной массой направляются куда-то на юг, где тепло и не голодно, – описывалась ситуация на юго-востоке страны в донесении на имя Феликса Дзержинского. – По пути они объединяются, создают настоящие эшелоны, располагаясь на больших узловых станциях целыми лагерями. Этот детский поток растет со дня на день и принимает угрожающий характер».

Созданная им Комиссия фактически инициировала создание национальной сети социальных учреждений – детских домов, интернатов, воспитательных колоний для социализации, обучения и перевоспитания беспризорных. Только в течение 1921 года через приемники, организованные для работы с беспризорными, прошло более полумиллиона детей. Общество словно открыло шлюзы, через которые с улиц, пустырей, из подвалов потекла многомиллионная армия отверженных.

«Дело не только в том, что мы окружены целым морем детского горя, но и в том, что мы рискуем получить из этих детей антиобщественных, антисоциальных людей в корень испорченных, врагов здорового образа жизни, беспринципных людей, которые с легким сердцем уйдут в лагерь наших врагов, которые пополнят армию преступности», – говорил в 1924 году глава Наркомпроса Анатолий Луначарский


X X X


И пришли люди в чёрных кожанках. Они пришли внезапно, как приходят несчастья – без предупреждения, без шума вначале, а потом вдруг сразу заполняя собой всё пространство. Сначала по улице прокатился свист. Один. Потом второй. Потом сразу десятки – резких, злых, коротких. За ними послышались крики, топот сапог, хлопанье ворот, лязг засовов. Дворы начали перекрывать, как ловушки, в которых уже знали, кого будут ловить.

Город мгновенно стал чужим. Ещё минуту назад он был живым, шумным, пахнущим жареным хлебом, угольным дымом, мокрой пылью базара, а теперь всё это будто втянулось в себя, съёжилось, и над улицами остались только свистки, команды и тяжёлое дыхание людей, которые бегут не потому, что хотят бежать, а потому что нельзя остановиться.

Сонька увидела их первой. Она стояла у угла двора, маленькая, худенькая, в слишком большой для неё старой потертой солдатской шинели. С коротко остриженными волосами, которые всегда торчали во все стороны, как у мальчишки. Сначала она просто замерла, как зверёк, почуявший опасность. Потом её лицо вдруг побелело. Она повернулась к нему резко, почти ударом. И толкнула. Толкнула так сильно, что он отшатнулся к стене.


– Беги! – крикнула она.


Но крик получился странный, обрывистый, словно в горле у неё застряли сразу и страх, и злость, и какая-то беспомощная надежда, что всё ещё можно повернуть назад. Он даже не успел понять. Руки уже схватили его сзади – грубо, тяжело, как хватают мешок с картошкой. Кто-то рванул его за ворот, другой ударил в плечо, и мир вдруг перевернулся, стал чужим, полным кожаных сапог, базарной ругани, чужих рук. Он закричал. Но его голос утонул в общем шуме.

Последнее, что он увидел перед тем, как его потащили через двор, было её лицо. Сонька стояла там же, где и секунду назад. Она не бежала. Не кричала. Она просто смотрела. И лицо у неё было странное – не злое, не испуганное. Оно было будто разорвано слезами. Слёзы текли по грязным щекам быстро, бесконечно, и она не вытирала их, не пыталась скрыть.

Он тогда не понял, что это были его слёзы.

Потом двор исчез. Потом исчез город. Потом исчезло всё.

А Соньку он больше никогда не видел.

Годы прошли, как проходят долгие дороги – медленно, через холод, через чужие лица, через бесконечное молчание. Он вырос. Стал мужчиной. Тем самым молчаливым мужчиной, которые пугают людей тем, что слишком долго смотрят и слишком мало говорят. Он научился жить так, будто у него никогда никого не было.

Но иногда – редко, неожиданно – на базарах, среди шумных торговых рядов, где пахнет пряностями, сушёной рыбой, потом и пылью, среди криков торговцев и толпы людей, он вдруг замечал вдалеке девчонку. Короткие рыжие волосы. Худое лицо. Обветренные щёки. И сердце его в такие секунды делало странный, болезненный рывок, будто где-то глубоко внутри кто-то резко потянул старую, давно забытую рану.

Он резко бежал туда. Но когда толпа расходилась – там уже был кто-то другой. И тогда он медленно продолжал идти дальше, как всегда. Только где-то на самом дне души, в том месте, куда человек сам старается никогда не заглядывать, тихо и глухо отзывалась память. О маленькой девчонке с короткими волосами. О том бессильном толчке в грудь. И о лице, разорванном слезами. Лице единственного человека, который когда-то любил беспризорника так, как любят только дети, у которых в этом мире нет никого, кроме друг друга.


Глава 3. – Обучение


Полтавская детская трудовая колония имени Максима Горького располагалась за городом, среди пустырей, низких холмов и редких, перекрученных ветром деревьев, и напоминала одновременно тюрьму и монастырь. Серые корпуса с облупившейся штукатуркой, длинные коридоры, где всегда пахло сырым деревом, щёлоком и холодным камнем. Одинаковые нары, шершавые одеяла с запахом старого пота и пыли, подъём по звонку – резкому, металлическому, будто вбиваемому прямо в виски, умывание ледяной водой, от которой перехватывало дыхание и ломило зубы, построение на ветру, завтрак с привкусом алюминия и разваренной крупы. Занятия, снова построение, снова занятия, и в этой монотонности, в этом медленном, вязком течении одинаковых дней было что-то спасительное, потому что после уличной жизни, где каждый рассвет мог оказаться последним, повторяемость казалась формой защиты, почти лаской, суровой, но надёжной.

Он долго не мог спать по-настоящему, вздрагивал от каждого скрипа, от кашля соседа, от далёкого хлопка двери, держал тело напряжённым, и только через месяцы вдруг заметил, что страх отступает, растворяясь, как утренний туман, уступая место внимательности – той особой, сухой, почти профессиональной внимательности, когда ты уже не боишься, а просто фиксируешь: кто как говорит, кто на кого смотрит, у кого руки дрожат от лжи, а кто молчит слишком правильно, слишком выверенно, будто репетировал каждое движение.

Он не был примерным воспитанником – не тянулся к лозунгам, не рвался в первые ряды, не изображал раскаяние, – но был удобным. Не конфликтовал, не спорил, не ломал порядок, однако всегда оказывался там, где нужно, и делал именно то, что требовалось, без лишних вопросов и без попыток понравиться, – качество, которое взрослые ценят выше всех добродетелей, потому что с такими людьми можно строить сложные, хрупкие конструкции.

Двое в штатском появились будто из воздуха: слишком аккуратные для провинциальных чиновников, слишком чистые, с гладко выбритыми щеками и тихими голосами, слишком внимательные для обычных проверяющих; от них пахло табаком хорошего качества, кожей портфелей и холодным мылом. Они говорили с ним спокойно, вежливо, задавали вопросы. Не о прошлом его здесь и так никто не спрашивал, – а о том, как он думает, что запоминает, как чувствует себя в толпе, что происходит внутри, когда нужно обмануть, и что – когда нужно слушать чужую ложь до конца, не перебивая, не выдавая себя ни взглядом, ни дыханием. Через две недели после этого разговора его судьбу решили тихо, без пафоса и объявлений, как решают судьбы тех, у кого нет ни родни, ни голоса, ни прошлого: его посадили в поезд вместе с сопровождающим и отправили в большой город.

И с той самой минуты, как вагон дёрнулся, заскрипел, запах старого дерева, угля и машинного масла наполнил пространство, а колёса медленно, тяжело поползли по рельсам, в нём снова поднялось чувство, которое он уже знал, хотя долго не умел назвать, – тягучее, вязкое, почти физическое, будто внутри кто-то медленно сжимал сердце грязной, холодной ладонью.

Эта тоска была ему знакома. Она жила в нём с того самого утра, когда он очнулся под железнодорожным мостом – в сырости, среди ржавых балок и капающей воды, без памяти, без имени, с гулом в голове и с ощущением, что самое важное в его жизни вырвали, унесли, уничтожили, но он не может понять, что именно. Тогда он проснулся с этим чувством, как с врождённой болью, как с вечным фоном существования, не зная ни причины, ни источника, только зная, что так будет всегда. Теперь эта тоска обрела направление. Теперь она тянула назад.

Он хотел сбежать – не просто хотел, а знал, что должен. Вернуться не просто в город, где пахло пылью, спелыми фруктами, дымом костров. Вернуться к арыкам с прохладной журчащей водой, к шумным рынкам. Вернуться не к месту – а к человеку. К единственному. И от этого знания тоска стала острее, потому что у неё появилось имя. Сонька.

Это чувство жило в нём с первого дня разлуки, с той секунды, когда её лицо исчезло в толпе, растворилось в криках, запахах, за чужими спинами. Он вдруг понял, что потерял не просто человека, а последнюю точку опоры, последнюю нитку, связывавшую его с жизнью и делавшую её хоть сколько-нибудь выносимой. Без неё мир снова стал чужим, холодным и враждебным, как тот мост, под которым он когда-то очнулся, дрожа от сырости и непонимания.

Но в детской трудовой колонии были посты, решётки, глаза, которые смотрели всегда, и бежать оттуда было невозможно. Оставался поезд. Оставалось это тёмное, дрожащее нутро вагона, наполненное запахом людей, пота, табака и старых досок, где ночью, под глухой, убаюкивающий стук колёс, можно было попытаться раствориться, выпрыгнуть, исчезнуть, вернуться назад. Он продумал всё: где ослабить ремень, когда подойти к двери, как дышать, чтобы не выдать себя, как смотреть, чтобы взгляд оставался пустым. И он почти решился.

Поезд шёл скоро. За окном текла тьма, холодная, плотная, разрезанная редкими огнями станций, где пахло дымом, снегом и чужими жизнями. Он поднялся – тихо, осторожно, как поднимался когда-то в подвалах и сараях, чтобы не разбудить других, и в этот момент сопровождающий вдруг негромко сказал, не оборачиваясь, без угрозы и приказа, просто сказал так, как говорят взрослые, которые понимают больше, чем имеют право объяснять:

– Ты никого из своих сейчас не найдёшь. Их всех разобрали. И если ты сейчас спрыгнешь, ты всю жизнь будешь бежать назад. Если доедешь – у тебя появится шанс однажды найти их.

Он сел обратно. Сел и впервые за долгое время позволил себе не сдерживать слёз – тихих, горячих, стыдных, детских, которые катились сами, потому что любое детство, тем более украденное и искалеченное, всегда плачет, когда его отрывают от дома, каким бы страшным этот дом ни был.

Колёса стучали дальше, размеренно, упрямо, отбивая ритм новой жизни.


X X X


Военная разведка Рабоче-Крестьянской Красной Армии на начальном этапе своей деятельности испытывала сильный кадровый голод. Особенно остро недостаток кадров ощущался на восточном «направлении». Это стало одной из причин, по которой было принято предложение Давлетшина Азиса Абделлевича, бывшего начальника Азиатской части Главного Штаба – одного из структурных органов Военного министерства Российской Империи, о целесообразности организации в связи с общей политической обстановкой особого Отдела восточных языков при Академии Генштаба РККА.


ПРИКАЗ

Революционного Военного Совета Республики

№ 137

29 января 1920 года, гор. Москва

Ввиду того, что Республика граничит с массою коренных мусульманских народностей (Хива, Бухара, Персия, Индия и т.п.) и продвинувшаяся далеко вглубь Туркестана наша Красная Армия ощущает острую нужду в специалистах-востоковедах, с 1-го февраля с.г. при Академии Генерального Штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии учреждается Восточное отделение Академии на 40 слушателей согласно прилагаемого при сем положения и штата.

Подготовительные работы начать немедленно с таким расчетом, чтобы с 1-го февраля могли начаться регулярные занятия.

Председатель Революционного Военного Совета Республики

Л. Троцкий


Восточный факультет Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе – учебное заведение, созданное в 1920 году при Академии Генерального штаба РККА по инициативе бывших офицеров царской армии. Людей, переживших крах государства, смену присяг и унижение поражения, но не утративших главного – понимания того, что Восток нельзя ни завоевать, ни обмануть наскоро. Что его можно только изучать годами, входя в язык, в мышление, в религиозные и правовые конструкции, и именно поэтому будущих военных дипломатов и разведчиков стратегической военной разведки Красной Армии со знанием восточных языков (китайский, персидский, турецкий, урду (хиндустани), японский) здесь готовили не ускоренно, а медленно, с расчётом на долгую службу за границей, среди чужих народов и под чужими именами.

Восточный факультет организовался на базе старинного учебного заведения, который назывался: «Офицерский курс (офицерские классы) восточных языков» – учебное подразделение Русской императорской армии, созданное в 1883 году при Учебном отделении Азиатского департамента Министерства иностранных дел.

Восточный факультет возник как тщательно переосмысленное продолжение старой военной мысли, где разведка понималась как наука терпения, памяти и долгого взгляда, и потому в его аудиториях с самого начала витал особый дух преемственности, и под красными звёздами и портретами новых вождей чеканились шаги офицеров Генерального штаба царской армии, говоривших на арабском, персидском и турецком с академической точностью и холодной вежливостью имперской школы.

В царские времена ежегодно на курс принимали пять человек. Срок обучения составлял три года. Учащимся преподавали арабский, турецкий, персидский и татарский языки, международное и мусульманское право, военная география, этнография, история колониальных конфликтов. Впоследствии курс был подчинен Академии Генерального штаба, а количество учащихся было увеличено до десяти человек. В конце 1890 года ещё две стипендии для изучения китайского языка были открыты в школе Министерства внутренних дел в Урге, а один казачий офицер из Омского военного округа раз в два года направлялся для двухлетнего обучения китайскому языку в Кульджу. По окончании курса выпускники были обязаны прослужить в Азии не менее пяти лет.

Единственным выпускником Офицерских курсов (офицерских классов) восточных языков, преподававшим на Восточном факультете Военной академии РККА имени Фрунзе, был Иван Дионисиевич Ягелло.


X X X


На Восточном факультете преподавали люди, которые были живыми учебниками по утрате, выбору и внутреннему расколу, все они являлись бывшими офицерами старой армии, людьми с выправкой, безупречным произношением иностранных языков и прошлым, которое в новой стране предпочитали не называть вслух.

Иван Дионисиевич Ягелло вышел из царской армии не с триумфом и не с проклятиями, а тихо, как выходят люди, которые слишком хорошо понимают, что история не благодарит за верность и не платит за честь. В 1917 году, после октябрьского обрыва привычного мира, он снял мундир полковника. Оставшись без жалования, без службы и без того пространства, в котором его знания имели смысл, он очень быстро понял, что для человека его склада гибелью является не поражение и не смена флага, а бесполезность, когда всё, что ты знаешь и умеешь, оказывается никому не нужным.

Он поступил на службу в Красную Армию не из страха перед победившей властью и не из внезапной веры в новые лозунги, а потому что принял единственное решение, которое позволяла его внутренняя логика. Либо его опыт, языки, карты, память на страны и маршруты будут служить новому государству, либо исчезнут вместе с ним, растворившись в голоде, эмиграции, и потому он выбрал не сторону, а продолжение ремесла, решив раз и навсегда, что разведка находится выше флагов, гимнов и политических клятв.

Сухой, высокий, с почти прозрачным лицом, на котором время оставило аккуратно подстриженную седую бородку и глубокую, невесёлую складку между бровями; он говорил негромко, без нажима, но стоило ему начать лекцию, как аудитория замирала. Потому что его слова не были теорией – за каждым предложением стояли дороги, караваны, штабные карты, тайные переговоры, гарнизоны на краю империй и решения, от которых зависели судьбы целых регионов. Его занятия по военной географии и оперативной обстановке Востока завораживали: он не просто перечислял факты, а рисовал перед курсантами живую ткань пространства – где ветер диктует национальную политику, где религия важнее артиллерии, где одна неверно выбранная тропа стоит батальона.

Иногда, словно забыв, что перед ним сидят будущие офицеры новой армии, он позволял себе говорить шире, глубже, почти откровенно, и тогда в его голосе появлялась та холодная ясность, которая приходит только к людям, пережившим крушение государств.


– Мир так устроен, – произносил он, медленно прохаживаясь вдоль парт, – что существуют государства-империи и существуют территории-колонии. Другого не дано. Так было всегда и так будет.

Он делал паузу, словно давая время не согласиться, но никто не решался.

– Государства живут за счёт ресурсов, – продолжал он так же ровно, – материальных и человеческих. Если своих ресурсов не хватает, их берут извне. Завоёвывают. Подчиняют. Колонизируют.

И однажды, в тишине аудитории, где слышно было, как скрипят чернила в чернильницах, он совершенно спокойно, без бравады и без страха произнёс то, что другие не решались даже подумать вслух:

– Молодая Советская республика говорит о мировой революции, а значит, о завоеваниях. Москва снова станет центром империи. Новой. Только название поменяется. Если она раньше была Российской, царской. То теперь будет другая: красная или социалистическая.

Он смотрел на курсантов внимательно, словно примеряя их к будущему, и добавлял доверительно:

– Империям всегда нужны разведчики. Для того, чтобы понимать, где можно взять, а где потерять, где давить, а где ждать. Может случиться так, – говорил он, чуть наклоняя голову, – что кто-то из вас станет не просто агентом, а человеком, который будет решать судьбу чужой земли. В мировой истории были примеры, когда разведчики больших империй становились на чужбине местными царьками, князьками, правителями – не по титулу, а по знаниям.

Он не пугал и не вдохновлял – он просто констатировал, и от этого его слова звучали громче любой агитации, потому что в них не было иллюзий, только холодное знание мира таким, какой он есть, и это знание, передаваемое сухим, прозрачным полковником, ложилось на курсантов тяжёлым и прочным слоем, как фундамент будущей службы, где придётся терпеть и молчать больше, чем говорить.


Яков Алексеевич Клащёв входил в аудиторию не как преподаватель и не как человек мирной профессии – он врывался в пространство резкими, почти кавалерийскими движениями, словно до сих пор находился под огнём, и в этом мгновенно угадывался бывший боевой белогвардейский офицер, прошедший Гражданскую войну до конца, до последнего отступления. Он преподавал тактику.

В нём было что-то нервное, обострённое, будто тело его навсегда запомнило звук разрыва снаряда и не желало забывать, – он ходил по классу широкими шагами, резко оборачивался, внезапно останавливался, бросал взгляд, от которого курсанты инстинктивно выпрямлялись, потому что этот взгляд был фронтовым, тем самым, которым смотрят перед атакой, оценивая, кто побежит, а кто ляжет.

Тактику он преподавал жестоко и честно, без скидок на молодость и идеологию: для него не существовало «красных» и «белых» как моральных категорий, существовали только удачные манёвры и катастрофические ошибки. Если операция была проведена бездарно, он разбирал её с такой язвительной, почти злой точностью, будто хотел добить мёртвых ещё раз – не из жестокости, а из ярости к войне, которая пожирает людей быстрее, чем они успевают научиться воевать.

Он говорил с курсантами как с равными, и равенство это было фронтовым: он не заигрывал, не воспитывал, не внушал, а проверял, словно заранее знал, что половина из сидящих перед ним не доживёт до старости, и потому считал своим долгом хотя бы научить их не умирать глупо. Иногда он мог резко оборвать отвечающего, бросить в него мелом, шагнуть слишком близко, почти в лицо, и спросить так тихо, что становилось страшно: «А ты сам бы туда пошёл, возглавил бы эту боевую операцию, которую ты нам начертил?» – и этот вопрос был важнее всех озвученных схем.

Его собственная трагедия никогда не произносилась вслух, но висела в воздухе тяжелее дыма: генерал Белой армии, герой Первой мировой, человек, защищавший Крым до последнего, он оказался тем, кто пережил поражение не как политическую катастрофу, а как личный излом, после которого мир перестал быть цельным. В Константинополе, среди беженцев, офицеров без армии, людей без будущего, он понял, что эмиграция – это медленная смерть, растянутая на годы, когда ты жив, но больше никому не нужен.

3 ноября 1921 года, в годовщину взятия Крыма, ВЦИК РСФСР объявил амнистию участникам Белого движения.

Клащёв в Константинополе вступил в переговоры с советскими властями, был амнистирован. 21 ноября 1921 года при помощи завербованного ЧК бывшего матроса и добровольца вместе с белыми казаками вернулся в Севастополь. Обращался к солдатам и офицерам Русской Армии с призывом возвращаться в Советскую Россию. Примеру Клащёва последовали многие офицеры бывшей Добровольческой армии.

По послевоенной Москве среди офицеров обоих лагерей ходила легенда о том, как на одном из занятий школы комсостава «Выстрел» Клащёв разбирал ошибки красных командиров. Семён Михайлович Будённый, не выдержавший язвительных замечаний Клащёва, выхватил револьвер и несколько раз выстрелил в него, но ни разу не попал. Тот не только не дрогнул, но и ответил Будённому: «Как вы стреляете, так вы и воевали».

Он жил так, будто знал, что расплата всё равно придёт, и потому не щадил ни себя, ни других, словно хотел успеть передать всё, что знал, прежде чем история снова захлопнет дверь. Для курсантов он был пугающим и притягательным одновременно – человеком сломанным, но не сломленным, тем редким примером, когда поражение не делает мелким, а наоборот, обнажает главное: война заканчивается, а ответственность за неё остаётся навсегда.


Преподаватель мусульманского права, Ямалетдинов Рустем Хамитович, был человеком сухим, почти аскетичным, с выцветшими глазами и голосом негромким; ещё в царское время, задолго до революции, он пришёл к выводу, что империя гниёт не от слабости, а от самодовольства. Восток ненавидит её не за силу, а за высокомерие, за привычку говорить приказами там, где нужно было уметь слушать, и потому в революции он увидел не катастрофу и не конец, а болезненную, но необходимую коррекцию истории, попытку вернуть реальности утраченное равновесие.


X X X


Когда «Немого» доставили в это заведение, всё началось не с вопросов и не с разговоров, а с тела – его внимательно осмотрели так, как осматривают не человека, а будущий инструмент. В холодной комнате с высоким потолком, где пахло карболкой и чужими страхами, впитавшимися в стены за долгие годы, его раздели донага. Молча, неторопливо, прощупывали плечи, рёбра, позвоночник, проверяли суставы, заглядывали в рот, заставляли поворачивать голову, поднимать руки, наклоняться. И каждое прикосновение было точным, профессиональным, лишённым любопытства. Судьба уже заранее решила всё за него и теперь лишь сверялась с чертежом. Отметили отсутствие родинок, особых примет, врождённых дефектов – всего того, что могло бы когда-нибудь выдать его в чужой стране, под чужим именем, в чужой жизни, где каждая мелочь имеет значение. Лишь небольшой шрам на затылке, грубый, старый, оставленный тупым ударом, остался в деле как несущественная деталь, тем более что он терялся под копной густых волос.