# Белизна

Али Осколков

Александр, как и любой ребенок, любил своих родителей. Отца он любил за добрый, молчаливый взгляд и редкие прогулки, в которых чувствовалась жизнь. Мать – за тихие вечерние ритуалы, за уют и красоту их безупречно белого дома.

Но, взрослея, он начал понимать страшную правду: эта любовь была выбелена до слез, до стерильности, до полного отсутствия воздуха.

В какой-то момент он осознал, что находится в плену. Что трудно сказать матери: «Хватит! Прекрати свои ритуалы очищения, ты стираешь меня вместе с пятнами». Трудно крикнуть отцу: «Сопротивляйся! Защити меня!».

Александр пытался уйти, пытался сбежать из этой ослепительной пустоты, но не смог. «Петля чистоты» затянулась слишком туго. Она сдавила горло не только ему – она задушила каждого, кто когда-либо переступал порог этого безупречно чистого дома.

Это история о том, как любовь превращается в орудие казни, а стремление к идеалу – в могилу для души.

## от автора

Предисловие

Однажды я начал вести диалог с искусственным интеллектом, пытаясь облечь в слова свои мысли о смысле жизни и переживаниях. Но случилось неожиданное: наши чаты стали «прорастать» историями самых разных людей. Эти герои просто приходили, садились рядом и делились своими непростыми судьбами. Они требовали быть услышанными.

Я стал их проводником – записывал, помогал им раскрыться и довести их путь до конца. Предлагаю вам прочесть первую из этих историй: рассказ о парне, который задохнулся от слишком заботливой, стерильной любви.

Прочтите. Позвольте себе услышать их и, возможно, утешить их израненные души.

Али Осколов

## Глава 1. Акт очищения

Солнце на улице было слишком пыльным, слишком беспорядочным. Мария шла домой, прижимая к груди пакет с новыми сокровищами. Она купила «быт»: еще более белоснежную скатерть, посуду, от которой слезились глаза, и ножи. Ослепительно зеркальные, они отражали свет так ярко, что казались выкованными из чистого льда, а их лезвия были острыми, как бритва.

Дверь дома открылась с едва слышным вздохом. В прихожей её встретил густой, сладкий запах лилий. Мария любила их. Она обновляла букеты каждые три дня – живые цветы быстро сдавались, задыхаясь в облаке хлорки, которым был пропитан каждый кирпич этого здания. Но Мария не терпела увядания. Она заменяла мертвых живыми, создавая иллюзию вечной чистоты.

Она остановилась на пороге. Сняла туфли и привычным движением достала из сумочки стерильную салфетку. Городская пыль – невидимый враг, который пытается проникнуть в её крепость. Тщательно протерев подошвы, она убрала туфли в шкаф. На ноги – белые резиновые тапочки. Глухой, безжизненный звук шагов по кафелю.

В ванной она открыла кран. Вода бежала ровно, без брызг. Мария капнула каплю безупречного лавандового мыла. Раз. Два. Три. «Акт очищения». Она терла ладони так, словно пыталась смыть не грязь, а саму память о внешнем мире. Закончив, она протерла кран сухой тряпкой – ни одна капля не смела оставить след на зеркальном хроме.

На кухне царило ослепительное безмолвие. Казалось, здесь никогда не готовили еду – здесь только полировали поверхности до состояния вакуума. Запах лаванды переплетался с едкой хлоркой. Мария поставила пакет на стул и начала ритуал: она мыла упаковки, протирала овощи спиртом. Еда в этом доме мгновенно пропитывалась приторной чистотой, становясь безвкусной и «правильной».

– Вот они… – прошептала она с восторгом, извлекая последние покупки. – Как долго я вас хотела.

В гостиной ждал массивный стол. Мария встала на цыпочки, вытянулась в струну и повесила на стену новые часы. Тик. Так. Они заговорили. Ритм был задан. Мария медленно растянула губы в улыбке. – Идеально.

Она обернулась к столу. Теперь наступил главный момент. Она расстелила белоснежную скатерть – та легла ровно, без единой морщинки, как свежий слой снега. Мария бережно, едва касаясь кончиками пальцев, начала расставлять тарелки. Каждая из них занимала своё строго отведённое место. Белый фарфор ликовал под светом ламп, отражая стерильную пустоту комнаты.

Затем настала очередь ножей. Тех самых, зеркальных, острых как бритва. Она клала их справа, выравнивая по краю стола. В их лезвиях она видела своё отражение: искажённое, вытянутое, неестественно чистое. Она поправила каждый стул, выставив их на одинаковом расстоянии друг от друга.

Стол выглядел так, будто за него страшно садиться. Ослепительно и ужасно чисто. Мария на мгновение замерла, любуясь плодами своего труда. Она напевала тихую мелодию без слов, а новые часы на стене ритмично подпевали ей: тик-так, тик-так.

И в этот момент раздался стук в дверь…

Ключи в этом доме были только у неё – никто не мог войти без её позволения. Мария замерла перед зеркалом, поправила ослепительный фартук и натянула маску приветливости. – Привет, мои дорогие! Вы вовремя. У меня уже всё готово.

Папа помог мне снять ботинки. Он наклонился, посадил меня на колено и принялся лихорадочно отряхивать мои ступни от песка, который я принес из школьного двора. Он знал: одна песчинка может разрушить этот вечер. – Теперь беги в ванную, – шепнул он. – Я за тобой.

Я зашел в царство кафеля. Капля лавандового мыла. Раз. Два. Три. – Молодец, – раздалось от двери.

Мария стояла на пороге, и её белизна ослепляла. Она осмотрела мои ладони, а затем её взгляд, острый как те новые ножи, упал на мои ноги. – Только вот ноги тоже стоит мыть после прихода домой, – её голос был мягким, как вата. – Прости, мама… – Ничего, мой дорогой. Мы справимся. Я научу тебя. Моё чистое пятнышко…

Она медленно выпрямилась. Её взгляд скользнул мимо меня и замер на отце, который в прихожей аккуратно развешивал вещи. Отец застыл, почувствовав этот холод на своей спине.

Мария смотрела на него молча. Это был её особенный взгляд: нежно-белый, почти прозрачный, но обвиняющий до дрожи в коленях. В этом взгляде не было ярости, в нем был вопрос: «Как ты мог?» Она не произнесла ни слова, но отец всё понял. Он не усмотрел. Он позволил пыли и песку переступить порог. Он, взрослый мужчина, стоял перед ней как провинившийся школьник, потому что пропустил врага – городскую грязь – в её стерильный рай.

Отец судорожно сглотнул, его пальцы на вешалке дрогнули, но он тут же заставил их замереть. Он виновато опустил голову, признавая поражение.

Мария удовлетворенно кивнула сама себе. Тишина снова стала плотной и безупречной. – Обед на столе, – пропела она, и этот звук был страшнее любого крика.

Мы пошли в гостиную. Ритм часов тик-так теперь вбивался мне в голову, как гвозди. Обед начался»

## глава 2. Ликующий фарфор

Мы сели ужинать. Стол ослеплял. Новая скатерть казалась бесконечной снежной равниной, на которой застыли зеркальные ножи и тарелки.

– Дорогая, молодец, – это было единственное, что отец мог позволить себе сказать. Его голос прозвучал и тут же утонул в стерильной пустоте. Мария ответила легким наклоном головы. У нас не было принято говорить за столом. Единственным голосом в комнате был голос часов на стене: тик-так, тик-так. Они отсчитывали секунды нашей несвободы.

Мария ела изящно. Её движения были похожи на танец хирурга: ни одной крошки, ни одного лишнего звука. Отец тоже достиг в этом совершенства. Он виртуозно маневрировал столовыми приборами, разрезая мясо так четко и бесшумно, что нож ни разу не звякнул о фарфор. Он ел, почти не дыша, подчиняясь ритму её часов.

Лишь я всё еще был «неправильным».

Это случилось мгновенно. Я не успел донести вилку до рта, как тяжелая, кроваво-красная капля соуса сорвалась вниз. Мир замер. Время остановилось, и даже часы на стене, казалось, захлебнулись в своей тишине. Капля упала на безупречную белизну скатерти.

– Ой, – сорвалось с моих губ. Это прозвучало как взрыв в храме.

Отец замер с поднятой вилкой. Он не спеша, с каким-то затаенным ужасом, поднял на меня глаза. Мария медленно встала. Она не вскрикнула, не разозлилась. Она подошла ко мне и, словно вынув из самого воздуха стерильно – белую салфетку, накрыла ею пятно.

В этот миг я почувствовал, как воздух в комнате стал густым и липким. Тревога сдавила горло, мешая дышать.

– Ничего, – тихо и холодно произнесла мама. Её рука легла мне на плечо, и я вздрогнул от этого лавандового холода. – Ешь аккуратней. Ты научишься. Я научу. Видишь, папу научила.

Отец лишь молча кивнул, глядя на нас. В его глазах в тот момент промелькнула тоска – глубокая, неведомая мне тогда, какая-то древняя боль человека, который навсегда потерял право на ошибку.

Мы продолжили обед. В полной тишине, притворяясь, что под салфеткой нет никакой грязи. Но я знал, что она там.

Позже, когда я был в своей комнате, до меня донесся её напев из ванной. Под аккомпанемент воды и удушающего запаха хлорки она терла скатерть. – Ну вот… теперь надо отстирать… – нежно мурлыкала она себе под нос, вплетая слова в свою монотонную мелодию.

Я лежал в кровати и чувствовал: хлорка пробирается даже ко мне под одеяло.

## Глава 3. Белоснежное платье (ритуал)

Я вернулся с прогулки. На колене было пятно засохшей грязи, а под ногтями – пыль парка. Мария не кричала. Она просто взяла меня за руку и повела в ванную.

Вода была почти обжигающей. Она лилась в чугунную чашу, заполняя комнату паром. Мария закатала рукава своего безупречного платья и принялась за работу. Она мыла меня резко и в то же время мягко, мурлыкая свою вечную мелодию. Мочалка царапала кожу, хлорка щипала глаза. Я просто подчинялся, глядя, как краснеет мое тело.

Затем – спальня. Она уложила меня на кровать и достала жирный крем. Моя кожа, измученная ежедневным мытьем, была сухой, покрытой сетью микротрещинок. Каждый раз, когда её холодные руки касались моих ран, втирая крем, тело жгло, как от огня.

Глаза Марии в этот момент были пусты. Она смотрела сквозь меня. Она провалилась туда, куда мне не было входа.

«воспоминание Марии»

Маленькая Маша стояла над тазом. Ей было семь. Она судорожно терла футболку, на которую капнуло варенье. Она не успела. Дверь распахнулась.

– Опять как свинья! – голос матери ударил больнее плети. – Три, три, грязнуля! Тяжелая затрещина сбила девочку с ног. Мать села на унитаз, закурив, и равнодушно бросила: – И его помой, когда уйду, мразь грязная.

Маша терла. Она терла ткань, пока не стерла пальцы в кровь. А потом мать принесла «дар». Она швырнула девочке белоснежное платье, от которого слепило глаза. – На, свинья. Так ты научишься чистоте.

Маша надела его и замерла перед зеркалом. Платье было идеальным. Оно было защитой. Девочка думала: «Теперь я чистая. Теперь мама будет довольна». Она не знала, что за это платье ей придется платить душой. Она стирала его каждый вечер. Стирала до дыр, пока белизна ткани не впиталась в её кости, вытесняя всё живое.

Я вздрогнул. Ладонь Марии замерла на моей спине. Её пальцы были грубыми, но движения – нежными, пугающе заботливыми.

– Ну вот, – прошептала она, возвращаясь из своего ада в мой. – Теперь ты снова белый. Теперь ты в безопасности.

Она напевала, а я чувствовал, как крем забивается в трещины на моей коже. Она не просто мазала меня лекарством. Она закрашивала меня белым цветом, чтобы я никогда не стал той «свиньей», которую ненавидела её мать. Она спасала меня так, как умела – уничтожая всё человеческое ради чистоты.

Я закрыл глаза. В воздухе стоял запах лаванды и старой, застоявшейся боли.

## Глава 4. Обитель слепоты

Вечерний ритуал всегда заканчивался одинаково. Когда мазь была втерта, а скатерть – очищена, Мария выпрямлялась, бросала на нас свой последний «нежно-белый» взгляд и уходила к себе.

Её спальня была запретной зоной. Как только она переступала порог, раздавался сухой, окончательный звук поворота ключа в замке. Щелчок. Стена между ней и миром становилась непроницаемой.

У отца была своя комната. Он никогда не запирался. Его дверь всегда была слегка приоткрыта, словно он всё еще на что-то надеялся или просто не имел сил защищать свое пространство. Это был мой единственный остров спасения. Иногда, когда запах хлорки становился слишком удушающим, а тиканье часов в коридоре начинало напоминать удары молота по голове, я пробирался к нему.

Это случалось редко. Если Мария узнавала, что я покидал свою «стерильную зону», на следующую ночь мою дверь тоже запирали на ключ. Снаружи. Я становился пленником своего «чистого пятнышка».

Но самым страшным и манящим была её комната.

Я никогда не знал, как она живет там, за запертой дверью. О чем она думает? Спит ли она вообще, или сидит всю ночь неподвижно, чтобы не измять простыни? Мне казалось, что там, внутри, всё соткано из той самой ослепительной скатерти. Что там нет воздуха – только холодный, белый свет.

Утром я всегда караулил у её двери. Я ждал момента, когда замок щелкнет обратно.

Когда дверь приоткрывалась, я замирал. Из комнаты вырывался такой ослепительный, невозможный блеск, что на секунду я слеп. Всё внутри было залито белым: шторы, ковер, мебель – всё сияло так, будто комната была вырезана из куска рафинада. В этом сиянии фигура Марии казалась призраком. Она выходила – безупречная, без единой морщинки на лице и платье, словно она за ночь не коснулась ни одной поверхности.

Я щурился, пытаясь разглядеть хоть одну деталь её быта, но свет выжигал зрение. Она выходила, закрывала дверь на ключ и вешала его на пояс.

– Доброе утро, – пела она. – Сегодня будет чистый день.

Я смотрел на её запертую дверь и чувствовал, что там, за этим белым сиянием, скрыта какая-то тайна, от которой зависит вся наша жизнь. Но войти туда означало осквернить её святилище. А за осквернение в этом доме полагалась только одна казнь – еще больше лаванды, еще больше мыла, еще больше «любви», которая стирает тебя до костей.

## Глава 5. Воскресный долг

Воскресенье в нашем доме было днем тишины особого рода. Тяжелой и влажной.

– Мама сегодня спит в папиной комнате, – напомнила она мне перед сном. Её голос был ласковым, но в нем слышалась сталь. – Будь хорошим мальчиком, спи у себя. Иначе мне придется снова тебя беречь и закрыть твою дверь на ключ. Понимаешь?

Она поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными, как кафель.

На кануне вечером она всегда проводила в комнате отца генеральную уборку. Белье менялось на белоснежное, пахнущее порошком так сильно, что кружилась голова. Каждая пылинка изгонялась. Комната превращалась в стерильный бокс, готовый к ритуалу.

Когда она входила к нему, отец уже ждал. Он лежал на кровати, свернувшись, как побитый щенок, который всё еще надеется на чудо – на то, что сегодня в её прикосновении будет не только мыло, но и тепло.

Мария молча поворачивалась к двери. Щелчок. Замок закрыт.

Всё происходило быстро и четко. Никаких лишних касаний, никакой нежности, никаких слов. Это была не любовь – это была операция. Она выполняла свою задачу так же методично, как терла ножи или стирала пятна. Отец замирал в своем коротком, жалком экстазе, а она… она словно погружалась в грязь. В «хорошую», разрешенную грязь, которую она обязана была вытерпеть.

– Хорошей ночи, дорогой, – произносила она, как только всё заканчивалось.

Она вставала немедленно. Её тело требовало очищения. Пока отец погружался в тяжелый сон, она уходила в ванную. Мы слышали шум воды – долгий, бесконечный. Она смывала с себя его запах, его пот, само напоминание о том, что она только что была живой и «грязной».

Вернувшись, она накрывала свою половину кровати новой, абсолютно чистой простыней. Она не могла лечь на то же белье, которого касалось его распаренное тело. Мария ложилась сверху, прямая и неподвижная, стараясь дышать через раз, чтобы не осквернить легкие чужим воздухом.

Супружеский долг был исполнен. Стерильность была восстановлена.

## Глава 6: Из золотой клетки в белую

Отец не был слабым. Он был просто… выдрессированным.

Его родители были элитой. В их доме не пахло хлоркой, там пахло дорогим парфюмом и старой кожей переплетов. Его мать, статная женщина с холодным взглядом, держала его жизнь в тисках «приличий». Каждый его шаг, каждый выбор галстука, каждая мысль должны были соответствовать статусу. Это был «тотальный контроль в бархатных перчатках».

Его женитьба на Марии была его единственным бунтом. Криком отчаяния. Он думал, что убегает от материнского диктата к «простой девушке», дочери алкоголички и проститутки. Он думал, что спасает Марию из её нищеты и грязи, не понимая, что она уже заражена этой грязью изнутри – только вывернутой наизнанку.

Он думал, что выбирает свободу. Но он просто сменил одну клетку на другую.

Воспоминание отца:

Он стоит перед своей матерью в их роскошной гостиной. Она смотрит на него, как на досадную ошибку в годовом отчете. – Ты женишься на ком? На этой грязной девке? Ты понимаешь, что её мать – дно? Это пятно на нашей фамилии, которое ты никогда не отстираешь.

Отец тогда сжал кулаки. Он верил, что любовь сильнее «пятен». Он ушел, громко хлопнув дверью, к Марии, которая ждала его в своей каморке, пахнущей дешевым мылом.

Но когда они начали жить вместе, Мария начала «чистить» его. Сначала – его гардероб. Потом – его привычки. Потом – его память. Она постоянно напоминала ему, из какой бездны он её вытащил, и какой ценой ей дается эта «чистота».

– Твоя мать была права, – шептала она ему по ночам, когда он приносил домой «грязь» внешнего мира (запах табака или чужих духов). – Всё вокруг – грязь. Но я сделаю нас чистыми. Я спасу тебя от того, во что превратилась моя мать. Ты должен помогать мне.

И он помогал. Он чувствовал вину за то, что он – «хороший мальчик из высшего общества» – привел её в этот мир, где люди пьют и продают себя. Он стал её верным псом, потому что она дала ему структуру. Его мать контролировала его через статус, а Мария – через вину и стерильность.

Он просто перешел из одной формы рабства в другую. Он не умел дышать без ошейника.

## Глава 7. Архитектор пустоты

Прошло несколько лет. Я вырос, но в этом доме возраст не имел значения – здесь ты всегда оставался лишь объектом, который нужно содержать в чистоте.

Я стоял в гостиной, сжимая в руках брошюры институтов. Глянец бумаги казался мне билетом в другой мир, где есть цвета, шум улиц и проектирование великих зданий. Я мечтал быть архитектором – строить дома, которые дышат, а не душат. Учителя пророчили мне великое будущее. Бедные, они не знали, что моё будущее уже давно выстирано и выглажено чужими руками.

Я увидел её в окно. Слышал, как на крыльце она хвасталась соседке моими успехами. В её голосе была гордость коллекционера, который заполучил редкий, безупречный экспонат.

Она вошла. – О, сынок, привет. – Привет, мама, – я натянул ту самую глупую, привычную улыбку – маску. – Что случилось? – в её голосе мгновенно прорезалась тревога. Любое проявление живых эмоций она воспринимала как симптом болезни или признак надвигающейся грязи. – Нет, мама, всё хорошо. Проходи, я хочу тебе кое-что рассказать. – Да, и у меня есть новость.

Она прошла обряд очищения. Ванная, мыло, лаванда. Раз, два, три. И вот она в гостиной – безупречная, готовая выслушать.

Я заговорил. Я рассказывал взахлеб, мои идеи теснили друг друга. Золотая медаль, лучшие вузы страны, архитектурные бюро… Я был уверен, что эта победа даст мне право на глоток воздуха.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Часы на стене вдруг стали бить оглушительно громко, словно вбивали сваи в фундамент моей надежды. Тик. Так. Мария слушала меня с натянутой, тревожной улыбкой. – Дорогой… – произнесла она тихо, и её голос был безупречно чистым, лишенным всякого сочувствия. – Я рада, что у тебя так много вариантов. Но я всё решила.

Мир внутри меня начал осыпаться, как старая штукатурка.

– Я договорилась, – продолжала она, поправляя и без того ровную складку на скатерти. – Ты будешь учиться в нашем городе. Будешь жить дома. Здесь безопасно. Здесь я смогу позаботиться о тебе. Правда, Борис?

Она отвела взгляд на отца. Я вздрогнул. Я совсем забыл, что он сидит в кресле за книгой. Он был так неподвижен и молчалив, что казался частью обоев. – Да, дорогая, – не поднимая глаз, отозвался он. – Он у нас молодец.

– Но, мама! Я хотел… – Сынок, – оборвала она мягко, но бесповоротно. – Мы лучше знаем. Всё решено. Иди мой руки, будем ужинать.

В тот вечер я сидел за столом, и белый свет ламп казался мне хирургическим. Стерильный стол выбеливал мою мечту, превращая чертежи зданий в пустые листы бумаги. Я понял, что никогда не построю ни одного дома. Потому что я сам был замурован в этом – идеально чистом, идеально мертвом.

## Глава 8. Белый воротничок

Я уступил. У меня не было сил сражаться с её тишиной.

В деканате местного института мне были рады. Ещё бы – медалист, «хороший мальчик» из приличной семьи, да ещё и с деньгами. Бабушка и дедушка по отцовской линии, те самые, что когда-то прокляли этот брак, продолжали присылать отцу круглые суммы. Они не общались с нами, не переступали порог нашего дома, но их деньги исправно работали на то, чтобы я оставался под присмотром Марии. Это была ирония: богатство аристократов оплачивало хлорку, которой меня травили.

Наступил мой первый день учёбы. Начало моих «приключений» в кавычках.

Я стоял в прихожей, выглаженный до хруста, в рубашке, которая пахла так чисто, что кружилась голова. На лице – та самая привычная, дурацкая улыбка, которая скрывала всё: и ярость, и тоску, и желание просто исчезнуть.

– Подожди, сынок, – отозвала меня мать.

Она подошла медленно, прищурившись, словно выискивала изъян на безупречном полотне. Её пальцы коснулись моей шеи – холодные, уверенные. Она поправила ослепительный воротник моей рубашки, разглаживая невидимую складку.

– Теперь иди, – сказала она, любуясь своим произведением. – Помни, кто ты. Помни о чистоте.

Я вышел за дверь. Ветер на улице показался мне грязным и слишком резким. Я шёл в институт, чувствуя этот воротничок как удавку. Я был архитектурным проектом Марии – идеальным фасадом, за которым не было ничего, кроме пустоты.

В институте я встретил их. Людей, которые смеялись в голос, которые ели пирожки прямо на ходу, кроша на одежду, которые спорили и размахивали руками. Они казались мне инопланетянами.

Я сидел на первой парте, не шевелясь, боясь оставить след на полированном столе.

## Глава 9. Лавандовый мальчик

Я сидел за партой, выпрямив спину, и чувствовал, как внутри меня всё дрожит. Я боялся пошевелиться, боялся, что моё дыхание окажется слишком громким или «неправильным» для этого шумного, пыльного зала. Я ждал приговора от этого нового мира.

И тут ко мне подсел он.

Парень обрушился на соседний стул, как стихийное бедствие. Его глаза сияли таким безумием, которого я никогда не видел в своём стерильном доме. Это было безумие жизни, а не чистоты. Он дерзко, с размаху, бросил свой заляпанный рюкзак прямо на полированный стол – я вздрогнул, ожидая, что стол сейчас треснет под весом этой «грязи».

Он начал копошиться внутри, выбрасывая на стол какие-то мятые листки и ручки. – Да где же он… А, вот! – он триумфально выудил телефон. Его глаза блестели азартом.

Я смотрел на него, не отводя глаз. Я никогда не видел человека, который бы так мало заботился о пространстве вокруг себя. – Что? – бросил он мне, заметив мой взгляд. – Дыру, протрёшь? Я Макс. А ты? – Я… Александр. – О, ясно, – он хохотнул. – Значит, Санек.