Евгений Вольф
Маятник эпох

Оглавление

ЭПОХА 1. КОЛЕСНИЦА РА

ГЛАВА 1. ТЕНИ НА ПЕСКЕ

1. Дыхание пустыни

2. Сладкая ложь

3. Камень в потоке

4. Серая лавина

5. Островок хаоса

ГЛАВА 2. КРАСНАЯ ГЛИНА

1. Столкновение

2. Выбор обреченных

3. Узкие врата

ГЛАВА 3. ВЕС ПЕРА

1. Печь богов

2. Живой таран

3. Последняя кровь

4. Трубы Птаха

5. Суд Механизма

6. Пробуждение в сером мире

ЭПОХА 2. КРАСНАЯ ЧЕРЕПАХА

ГЛАВА 1. ДВОЙНОЕ КОЛЬЦО

1. Тяжесть железа

2. Лилии и скорпионы

3. Удар в спину

4. Кровь во рву

ГЛАВА 2. ХЛЕБ И КАМНИ

1. Изгнанники Алезии

2. Милосердие Рима

3. Пепел сострадания

4. Предвестники бури

ГЛАВА 3. НОЧЬ ДЛИННЫХ НОЖЕЙ

1. По живым мостам

2. Брешь в частоколе

3. Резерв Цезаря

4. На гору Рея

ГЛАВА 4. КАМНИ АЛЕЗИИ

1. Ворота в ад

2. Живая пробка

3. Кровь брата

4. Алый всадник

5. Холодная глина

6. Соленое дерево

ЭПОХА 3. ПОСЛЕДНИЙ ВОЛК

ГЛАВА 1. МОСТ ИЗ МЕРТВЕЦОВ

1. Железо и Соль

2. Дым над Узом

3. Стена щитов

4. Болото

5. Мост из мертвецов

ГЛАВА 2. СОЛНЦЕ МЕРТВЕЦОВ

1. Похмелье богов

2. Марш обреченных

3. Лед и Железо

4. Семь футов земли

ГЛАВА 3. МЯСОРУБКА НА БЕРЕГУ

1. Стена из мяса

2. Ярость последнего викинга

3. Тишина выбора

4. Дождь из железа

5. Против течения

ГЛАВА 4. СЕМЬ ФУТОВ ЗЕМЛИ

1. Узкие врата

2. Танец Дровосека

3. Гора

4. Цена чести

5. Удар змеи

6. Переход: Огонь и Вода

ЭПОХА 4. ЖЕЛЕЗНЫЙ ХРАМ

ГЛАВА 1. БАШНЯ ПРОКЛЯТЫХ

1. Железный гроб

2. Индустрия Смерти

3. Молот Господень

4. Бог уплыл

5. Последний долг

ГЛАВА 2. КРЫСИНЫЙ КОРОЛЬ

1. Тишина крика

2. Подземный дятел

3. Нора Дьявола

4. Золото мертвецов

5. Кровавая утреня

ГЛАВА 3. ЛИТУРГИЯ ЖАЖДЫ

1. Сухой язык Бога

2. Зеленый шелк и ложь

3. Троянский конь

4. Резня в железном мешке

5. Литургия обреченных

ГЛАВА 4. МОГИЛА ГИГАНТОВ

1. Когда замолчали молотки

2. Крик Камня

3. Призраки в пыли

4. Самсон

5. Каменный мешок

6. Переход: Сердце Солнца

ЭПОХА 5. ОБСИДИАНОВОЕ СОЛНЦЕ

ГЛАВА 1. СЕРДЦЕ МИРА

1. Барабан Вселенной

2. Мясорубка

3. Город Костей и Цветов

4. Серые Вши

ГЛАВА 2. КРОВЬ И ЦВЕТЫ

1. Змея из перьев

2. Железное кольцо

3. Когда умирает музыка

4. Танец Смерти

5. Дерево против Стали

6. Охота на волков

7. Пробуждение Дракона

ГЛАВА 3. МОСТЫ СМЕРТИ

1. Осада Тишины

2. Деревянная Змея

3. Мост Тольтека

4. Канал Крови

5. Убийство Зверя

6. Прыжок Дьявола

7. Рассвет Мертвецов

ГЛАВА 4. КОГДА РАЗБИЛИСЬ КОПЬЯ

1. Город Мертвых Богов

2. Железные Левиафаны

3. Последний штурм

4. Смерть Солнца

5. Под знаком лилии

ЭПОХА 6. КРАСНАЯ МАНТИЯ

ГЛАВА 1. ГЕОМЕТРИЯ СТАЛИ

1. Серые коты Парижа

2. Переменные хаоса

3. Идеальное уравнение

4. Архитектор Системы

ГЛАВА 2. АНАТОМИЯ ТЕНИ

1.      Обратная сторона витража

2.      Смерть и Золото

3.      Оборванная нить

4.      Мертвая линия

5.      Уравнение с одной неизвестной

ГЛАВА 3. АРХИТЕКТУРА БЕЗУМИЯ

1.      Переменная доступа

2.      Золотая клетка Левиафана

3.      Алгоритм поиска

4.      Дистанция поражения

ГЛАВА 4. ОСТАНОВКА МЕХАНИЗМА

1. Галерея призраков

2. Уравнение с двумя неизвестными

3. Идеальная траектория

4. Погрешность системы

5. Отпущение грехов

6. Барабаны Бородино

ЭПОХА 7. ЖЕЛЕЗНЫЙ ШКВАЛ

ГЛАВА 1. ЖИВАЯ СТЕНА

1. Сдвиг шестеренок

2. Архитектура монолита

3. Преломление волны

4. Идеальный механизм

ГЛАВА 2. МАТЕМАТИКА АРТИЛЛЕРИИ

1. Огненный горизонт

2. Чугунная геометрия

3. Анатомия пассивной храбрости

4. Жернова Империи

5. Цена одного шага

6. В ожидании приказа

ГЛАВА 3. ВСТРЕЧНЫЙ ПАЛ

1. Смена геометрии

2. Слепой марш

3. Точка столкновения

4. Механика бойни

5. Кровавый бруствер

6. Новый рубеж

ГЛАВА 4. ЗАКАТ ИМПЕРИЙ

1. Архитектура тишины

2. Арифметика выживших деталей

3. Конец прекрасной эпохи

4. Слепая погрешность

5. Оптический предел

ЭПОХА 8. ОПТИЧЕСКИЙ ПРЕДЕЛ

ГЛАВА 1. БАЛЛИСТИКА БОГА

1. Латунный глаз

2. Уравнение смерти

3. Механика абсолютного превосходства

4. Исполнение приговора

ГЛАВА 2. ПОГРЕШНОСТЬ В ПЕРЕМЕННОЙ

1. Смещение оси координат

2. Капля в стальном море

3. Иррациональная переменная

4. Слепое пятно

5. Вторжение хаоса

ГЛАВА 3. ГРЯЗНАЯ ОПТИКА

1. Спуск с небес на раскаленный гранит

2. Крах баллистической теории

3. Зеркальное отражение хаоса

4. Слепая механика плоти

5. Осколки оптических иллюзий

ГЛАВА 4. СЛЕПОЕ ПЯТНО

1. Иллюзия железа

2. Последний рубеж

3. Предательство машины

4. Остановка часов

5. Сектор "Омаха"

ЭПОХА 9. ДЕНЬ «Д»: АД НА ЗЕМЛЕ

ГЛАВА 1. СТАТИСТИКА СЛЕПОЙ СЛУЧАЙНОСТИ

1. Индустриальный контейнер

2. Математика аннигиляции

3. Погружение в Лету

4. Архитектура бойни

5. Мертвая геометрия

ГЛАВА 2. АНАТОМИЯ МЯСОРУБКИ

1. Мертвая вода

2. Бруствер из человеческой плоти

3. Наследие мертвого инженера

4. Математика слепого прорыва

ГЛАВА 3. СЛЕПОЙ ПРОРЫВ

1. Пять секунд геометрии

2. Взлом системы

3. Лабиринт Минотавра

4. Слепая зачистка

5. Желудок Левиафана

ГЛАВА 4. ШЕСТЕРЕНКИ В БЕТОНЕ

1. Врата крематория

2. Слепой механизм

3. Зеркальное отражение в грязи

4. Случайная переменная

5. Снег и стекло

ЭПОХА 10. ВЫСТРЕЛ В ВЕЧНОСТЬ

ГЛАВА 1. БЮРОКРАТИЯ БЕССИЛИЯ

1. Стерильная высота

2. Оптика безучастности

3. Театр жестокости

4. Паралич системы

5. Бунт алгоритма

ГЛАВА 2. ТЯЖЕСТЬ ГОЛУБОЙ КАСКИ

1.      Механика соучастия

2.Архивы мертвых жизней

3. Иллюзия нейтралитета

4. Суд над алгоритмом

5. Точка невозврата

ГЛАВА 3. СНЯТЫЙ ОШЕЙНИК

1. Разрыв контракта

2. Сброшенная броня

3. Новая баллистика

4. Прицел на палача

5. Задержка дыхания

ГЛАВА 4. ТИШИНА ИСКУПЛЕНИЯ

1. Баллистика свободы

2. Эхо неповиновения

3. Расплата за человечность

4. Искупление кровью

5. Остановка маятника

ЭПОХА 1. КОЛЕСНИЦА РА

ГЛАВА 1. ТЕНИ НА ПЕСКЕ

1. Дыхание пустыни

Солнце в этих землях не было божеством. Оно было палачом.

Рахотеп знал это лучше многих. Он родился на границе с Нубией, где песок плавил кожу, но даже там, на юге, жара была честной. Здесь же, в каменистых предгорьях у реки Оронт, воздух был густым и липким, словно пропитанным невидимым ядом. Солнечный диск, белесый и злой, висел в зените, прибивая к земле все живое.

Армия Великого Дома, живого воплощения Рамзеса II, растянулась гигантской пестрой змеей на многие мили. Четыре великие дивизии – Амон, Ра, Птах и Сет. Двадцать тысяч человек, тысячи лошадей, сотни повозок с провиантом. Грохот колес и мерный шаг пехоты должны были внушать трепет горам и небу, но сейчас, на исходе месяца шему, они внушали лишь усталость.

Рахотеп ехал в колеснице, прикрыв глаза. Его тело двигалось в такт толчкам и рывкам повозки. Он не держался за поручни – за десять лет службы ноги научились сами находить равновесие, словно корни старого дерева.

– Воды, – хрипло попросил Менна.

Рахотеп открыл глаза. Его возничий, обычно говорливый и дерзкий, сейчас выглядел плохо. Лицо посерело под слоем рыжей пыли, губы потрескались. Менна был лучшим возничим в их десятке, он мог развернуть колесницу на пятачке шириной с щит, но жару переносил тяжело. Он был городским, из Мемфиса, привыкшим к тени финиковых пальм и прохладе каналов.

Рахотеп снял с крюка бурдюк и протянул напарнику.

– Два глотка, Менна. Не больше. До Оронта еще полдня пути.

Возничий жадно припал к горлышку. Кадык на его тонкой шее дернулся дважды, потом еще раз. Рахотеп мягко, но настойчиво забрал воду.

– Спасибо, брат, – выдохнул Менна, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Скажи мне, меджай, почему мы не подождали дивизию Птаха? Мы летим вперед, как будто у Фараона горит задница.

Рахотеп посмотрел назад. За шлейфом пыли, поднятой авангардом дивизии Амона, не было видно ничего. Ни знамен дивизии Ра, ни тем более Птаха. Они растянулись. Разорвались. Армия потеряла целостность, превратившись в отдельные куски мяса, разбросанные по пустыне.

– Фараон спешит, – спокойно ответил Рахотеп, хотя внутри у него ворочался холодный ком тревоги. – Он хочет занять Кадеш до того, как туда придет Муваталли.

– Если Муваталли вообще придет, – фыркнул Менна, щелкнув поводьями по лоснящимся крупам вороных коней. – Говорят, хеттский царь труслив, как шакал. Услышал, что идет сам Рамзес, и удрал на север, к Алеппо.

Рахотеп промолчал. Он достал из поясной сумки кусок грубой ткани и принялся протирать лезвие своего хопеша. Бронзовый серп был горячим, почти обжигающим. Металл потускнел от влажности и пыли, но заточка оставалась бритвенной.

Рахотеп привычно нажал большим пальцем на острие. Боль кольнула подушечку, выступила капля крови, густая и темная, как гранатовый сок.

Больно. Значит, я жив.

Он был меджаем. Его предки охраняли гробницы в Долине Царей, они умели слушать тишину. И сейчас тишина ему не нравилась.

Она была… слишком пустой.

Ни птиц. Ни перебегающих дорогу лисиц. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание перед прыжком. Бедуины-шасу, которых они встречали два дня назад, клялись, что земли чисты. Но Рахотеп видел их глаза. Глаза людей, которые боятся не того, кто перед ними, а того, кто за их спиной.

– Не расслабляйся, Менна, – тихо сказал он, вкладывая хопеш в ножны. – Шакал может оказаться львом.

– Ты видишь беду там, где её нет, – отмахнулся возничий, но поводья перехватил покрепче. – Мы войдем в пустой город, выпьем вина из хеттских подвалов и вернемся героями. Женщины любят героев.

Колесницу тряхнуло на камне. Впереди, сквозь марево, проступили очертания огромного шатра. Золотые навершия штандартов горели огнем.

Царский привал.

Колонна останавливалась.

2. Сладкая ложь

Шатер Фараона был похож на дворец, сотканный из льна и шелка. Даже здесь, в походе, Рамзес не терпел простоты. Вокруг шатра плотным кольцом стояли гвардейцы-шерданы – наемники в рогатых шлемах, с круглыми щитами и длинными прямыми мечами. Они смотрели на египтян свысока, и Рахотеп отвечал им тем же. Шерданы были хороши в рубке, но они воевали за золото. Меджаи воевали за клятву.

Рахотепа, как командира звена разведки, вызвали к внешнему периметру. Там, на коленях в пыли, стояли два человека.

Это были шасу. Грязные, в лохмотьях из козьих шкур, с длинными спутанными волосами и бородами. Их руки были связаны за спиной сыромятными ремнями.

Над ними возвышался военачальник из штаба, высокий египтянин в чистом, накрахмаленном схенти и богатом оплечье. Рядом стоял писец, скрипя тростниковым пером по папирусу.

– Говорите громче! – рявкнул военачальник, ударив одного из пленников ногой в плечо. – Чтобы Великий слышал!

Шасу заскулил, уткнувшись лицом в песок, потом поднял голову. Его глаза бегали, избегая встречаться взглядом с офицером.

– Мы… мы бежали, господин! – затараторил он на ломаном диалекте. – Мы братья, пастухи. Хетты забрали наших овец. Проклятые хетты! Они злые…

– Где армия Муваталли? – перебил офицер.

– Далеко! – вскрикнул второй шасу, кивая так усердно, что его борода мела песок. – Клянусь богами, далеко! В земле Алеппо. Царь хеттов боится Фараона. Он слышал, что Рамзес идет, и его сердце стало как вода. Он не пойдет на юг. Он сидит в Алеппо и дрожит!

Рахотеп стоял в тени одной из повозок, наблюдая. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак.

Что-то было не так.

Он шагнул вперед, нарушая субординацию, и подошел ближе к кругу. Офицер недовольно скосил на него глаза, но прогнал – знак меджая на груди Рахотепа давал некоторые привилегии.

Рахотеп смотрел не на лица пленников. Он смотрел на их колени и ступни.

Кожа на ногах была грубой, но не сбитой в кровь. Если бы эти люди бежали от самого Алеппо, спасаясь от армии, их ноги выглядели бы иначе. И еще… запах.

От них пахло старым потом и козами, но под этим запахом пробивался другой. Едва уловимый аромат масла. Дорогого масла, которым смазывают колеса тяжелых повозок.

– Они лгут, – тихо сказал Рахотеп.

Офицер резко обернулся. Пленники замерли.

– Что ты сказал, солдат?

– Я сказал, что они лгут, господин, – Рахотеп говорил ровно, глядя прямо в подведенные сурьмой глаза начальника. – Посмотрите на их тела. Они не истощены переходом. И они слишком охотно говорят то, что мы хотим услышать.

Офицер скривился, словно проглотил муху.

– Ты смеешь учить меня допрашивать дикарей? Фараон уже слышал их слова. Фараон доволен. Ты хочешь сказать, что Фараон ошибся?

Это был опасный вопрос. Смертельно опасный. Сказать, что живой бог ошибся, значило подписать себе приговор.

Рахотеп почувствовал, как по спине потек холодный пот. Ему захотелось отступить, извиниться, вернуться в строй. Это было бы разумно.

Но он вспомнил пустую пустыню. Тишину. И этот сладкий запах лжи.

– Стань камнем, – прошептал он про себя. Фраза пришла из детства, так говорил его отец, когда учил терпеть боль от палки.

– Нет, господин, – твердо ответил Рахотеп. – Но хитрость врага может быть глубже, чем нора скорпиона. Разрешите мне взять отряд и проверить ущелье за холмами. До того, как мы начнем переправу.

В этот момент полог царского шатра откинулся.

На пороге появился сам Рамзес.

Он был без доспехов, в легкой тунике, но величие исходило от него волнами. Он был молод, красив пугающей, нечеловеческой красотой. Его глаза горели азартом. Он услышал последние слова о том, что хетты в Алеппо.

– Значит, путь открыт, – голос Фараона был звонким, как серебряная труба. – Амон предал врагов в мои руки! Завтра мы займем Кадеш и воздвигнем стелу моей победы!

Офицер низко поклонился, бросив на Рахотепа торжествующий взгляд: «Видел? Молчи, пес».

– Да будет так, Великий Дом! – крикнул он. – Хетты бегут!

Рахотеп остался стоять. Он смотрел на шасу. Один из пленников, думая, что на него никто не смотрит, чуть заметно ухмыльнулся. В этой ухмылке не было страха. В ней было торжество капкана, который вот-вот захлопнется.

Рахотеп отвернулся и пошел прочь, к своей колеснице.

Его руки дрожали. Не от страха перед боем, а от бессилия. Огромная, неповоротливая машина египетской армии уже начала разгон, и остановить ее было невозможно.

3. Камень в потоке

Ночь перед битвой всегда пахнет одинаково. Дымом костров, кашей и тревогой.

Лагерь дивизии Амона раскинулся на западном берегу Оронта. Огни костров отражались в темной воде реки, создавая иллюзию звездного неба под ногами. Солдаты ели, смеялись, чинили сандалии. Новость о том, что хетты далеко, разлетелась мгновенно. Напряжение спало. Кто-то уже играл в сенет, расчертив доску прямо на песке. Кто-то хвастался будущей добычей.

Рахотеп сидел у колеса своей повозки, отдельно от других.

Он не спал. Сон не шел.

Он снова и снова прокручивал в голове картину дня. Ухмылку шасу. Тишину.

– Ты портишь боевой дух, – Менна подошел и сел рядом, протягивая кусок лепешки. – Парни говорят, ты сегодня нарывался перед офицером. Жить надоело?

– Нам всем надоело жить, если мы верим сказкам, – Рахотеп взял лепешку, разломил её, но есть не стал. – Мы переправились через реку, Менна. Мы оставили Оронт за спиной. Если нас прижмут… отступать будет некуда. Только в воду.

– Да кого прижимать-то? – Менна махнул рукой. – Пустыня пуста! Наши разведчики прочесали ближние холмы. Никого.

– Ближние – да. А что за лесом?

– Ты параноик, меджай.

Рахотеп отложил еду. Он взял свой щит – тяжелый, обтянутый бычьей шкурой, с медными бляхами. Проверил ремни. Кожа была старой, но крепкой.

– Слушай меня, Менна. Завтра утром, когда мы двинемся… не привязывай себя к поручню.

– Чего? – возничий поперхнулся. – Но так положено! Чтобы не вылететь на ухабах.

– Не привязывай. И держи нож под рукой. Не в сумке, а на поясе.

– Да зачем?

– Потому что если колесница перевернется, я хочу, чтобы ты успел выпрыгнуть.

Менна замолчал, вглядываясь в лицо напарника. В свете костра глубокие морщины у глаз Рахотепа казались черными трещинами.

– Ты что-то знаешь? – шепотом спросил возничий.

– Я знаю, что завтра земля станет красной. Пообещай мне. Нож на поясе.

Менна медленно кивнул.

– Ладно. Как скажешь. Но если мы просто проедем парадом до Кадеша, ты с меня причитается кувшин пива.

– Договорились.

Рахотеп откинулся спиной на деревянное колесо. Он посмотрел на небо. Звезды были яркими, холодными и равнодушными. Они видели тысячи таких армий. Они увидят еще тысячи.

Он закрыл глаза и представил себя камнем. Тяжелым, серым валуном посреди бурного потока. Вода бьет в него, пена летит, но камень не двигается. У камня нет страха. У камня нет надежды. У камня есть только место, где он лежит.

«Стань камнем», – приказал он себе, замедляя дыхание.

Сердце послушно сбавило ритм. Тревога не ушла, но спряталась глубже, превратившись в холодную готовность.

Где-то далеко, на том берегу, в темноте леса, заржала лошадь. Звук был коротким, тут же оборванным, словно кто-то зажал животному ноздри.

Лагерь спал. Часовые дремали, опираясь на копья.

Никто не услышал.

Только Рахотеп открыл глаза и положил ладонь на рукоять хопеша.

Рассвет приближался. И он нес с собой не свет, а кровь.

4. Серая лавина

Утро пришло не с прохладой, а с новым жаром. Солнце выкатилось из-за восточных хребтов красным, налитым кровью глазом.

Трубы трубили подъем. Лагерь сворачивался с привычной суетой, но без спешки. Солдаты дивизии Амона, зевая и почесываясь, разбирали палатки, навьючивали ослов, проверяли крепления колес.

Они верили своему Фараону. Они верили, что сегодня их ждет триумфальный вход в город, а не битва. Офицеры даже не приказали надеть доспехи – многие пехотинцы шли налегке, закинув тяжелые щиты за спину.

Рахотеп затянул последний ремень на сбруе правого коня. Животное прядало ушами, косясь на хозяина влажным фиолетовым глазом.

– Тише, Звезда, тише, – прошептал меджай, поглаживая жесткую гриву. – Сегодня придется побегать.

Менна уже стоял на колеснице. Он последовал совету: кожаные поножи были затянуты туго, на поясе, рядом с коротким кинжалом, висел еще один, трофейный хеттский нож. Но выглядел возничий плохо – руки подрагивали, взгляд метался.

– Мы слишком далеко оторвались, – буркнул Менна, кивнув назад. – Дивизия Ра только начала переправу. Птах вообще не виден. Если что случится… нас просто раздавят по частям.

Рахотеп натянул свой чешуйчатый доспех. Бронзовые пластины, нашитые на кожу, привычно легли на плечи тяжестью, которая успокаивала. Он надел парик из конского волоса – защиту от скользящих ударов – и сверху водрузил простой боевой шлем.

Теперь он был не человеком. Он был единицей войны.

– Помни, что я сказал, – Рахотеп встал рядом с возничим, хватаясь за поручень. – Смотри не на дорогу. Смотри на лес справа.

– Да там никого нет! – в который раз воскликнул Менна, но в его голосе уже не было уверенности.

Колонна тронулась.

Тысячи ног взбили пыль. Золотая колесница Рамзеса в авангарде сверкала так ярко, что на нее больно было смотреть. Фараон вел свое войско на север, вдоль берега Оронта, оставляя спасительную реку по левую руку, а предательские лесистые холмы – по правую.

Прошел час. Другой.

Зной стал невыносимым. Пыль забивала нос, скрипела на зубах. Рахотеп пил воду мелкими глотками, не сводя глаз с зеленой стены леса на фланге. Деревья стояли неподвижно. Слишком неподвижно.

И тут он увидел птиц.

Огромная стая ворон с карканьем взмыла над кромкой леса в полумиле от них. Они кружили беспорядочно, словно их согнали с насиженных мест чем-то страшным.

– Менна, – тихо сказал Рахотеп. – Поводья.

– Что?

– Возьми поводья короче! Готовься к развороту!

Не успел возничий ответить, как лес… поехал.

Сначала показалось, что это мираж. Зеленая кромка дрогнула, и из нее, ломая кустарник, вырвалась серая лавина.

Пыль мгновенно закрыла небо.

Гул, который Рахотеп слышал вчера, вернулся. Но теперь это был не стук сердца земли. Это был грохот камнепада.

Две с половиной тысячи тяжелых хеттских колесниц вырвались из засады. Они шли широким фронтом, набирая скорость, прямо в незащищенный правый бок дивизии Ра, которая как раз подходила к позициям Амона.

– ХЕТТЫ! – крик дозорного сорвался на визг.

Рахотеп видел, как это произошло. Это было похоже на то, как молот бьет по глиняному кувшину.

Дивизия Ра даже не успела построиться. Солдаты просто шли. Они повернули головы на шум… и через секунду их не стало.

Хеттские колесницы – тяжелые, трехместные монстры – врезались в строй египтян на полном скаку.

Звук удара долетел до Рахотепа с задержкой в несколько ударов сердца. Страшный, хрустящий звук. Смесь ломающегося дерева, звона бронзы и воплей тысяч людей.

Колесницы прорубали просеки в живом мясе. Египтян сбивали с ног, топтали конями, пронзали длинными копьями, которыми орудовали хеттские воины с высоких платформ.

Дивизия Ра перестала существовать за одно мгновение. Остатки пехоты в панике бросились бежать – прямо на дивизию Амона, смешивая ряды, сея хаос и ужас.

– Разворачивай! – заорал Рахотеп, выхватывая лук. – В боевой порядок!

Но порядка больше не было.

Волна панирующей пехоты захлестнула их. Свои же солдаты, обезумевшие от страха, бросались под колеса, цеплялись за поводья, умоляя о спасении.

– Прочь! – Менна хлестал лошадей, пытаясь удержать колесницу на ходу. – Прочь с дороги!

А за спинами бегущих уже вырастали серые тени хеттских машин. Они шли по пятам, добивая отставших.

5. Островок хаоса

Мир сузился до размеров бойницы шлема.

Рахотеп стрелял.

Он не целился. В этой каше промахнуться было невозможно.

Стрела ушла. Хеттский щитоносец на ближайшей колеснице пошатнулся, но устоял.

Стрела ушла. Лошадь врага споткнулась, но упряжка продолжила бег, волоча павшее животное по земле.

Они были слишком тяжелыми. Египетские легкие повозки создавались для маневра, для дальнего боя. Хеттские были созданы, чтобы ломать хребты.

– Их слишком много! – кричал Менна. Он был бледен как полотно, но руки делали свое дело. Колесница петляла между валунами и трупами, уходя от прямого столкновения.

Внезапно строй впереди рассыпался окончательно.

Рахотеп увидел то, чего боялся больше всего.

Хетты прорвали центр. Они отрезали их от реки. Они отрезали их от Фараона.

Группа колесниц, в которой был Рахотеп – около полусотни машин гвардии, – оказалась в мешке. Справа – скалы. Слева – лавина вражеской тяжелой кавалерии. Сзади – бегущая толпа.

– К Фараону не пробиться! – прохрипел Менна, резко осаживая коней, чтобы не врезаться в перевернутую телегу с провиантом. – Нас зажали!

Рахотеп огляделся.

В сотне шагов от них, на небольшом возвышении, он увидел знамя своего капитана. Офицер размахивал хопешем, пытаясь собрать вокруг себя уцелевших.

– Туда! – скомандовал Рахотеп. – К знамени! Станем в круг!

Они рванули к холму. Вокруг творилось безумие. Кто-то бежал, бросив оружие. Кто-то полз с перебитыми ногами. Хетты методично, как жнецы в поле, проходили сквозь толпу, оставляя за собой просеки мертвых тел.

Колесница Рахотепа взлетела на холм. Здесь собралось десятка три уцелевших экипажей. Солдаты спрыгивали на землю, выставляли щиты, образуя живую стену вокруг повозок.

Это был островок порядка в океане хаоса.

Маленький, хрупкий островок.

Рахотеп спрыгнул на песок. Ноги гудели. Он ударил луком о щит соседа – молодого нубийца с широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Щиты сомкнуть! Копья наружу!

Нубиец моргнул и кивнул. Инстинкт взял верх над страхом. Стена щитов сомкнулась.

Рахотеп посмотрел поверх голов.

Хетты заметили их сопротивление. Три огромные колесницы отделились от основной массы и развернулись в их сторону. На каждой стояли закованные в бронзу воины. Они не спешили. Они знали, что добыча никуда не денется.

Они шли шагом, давая лошадям передохнуть.

– Они сейчас ударят, – прошептал Менна, встав за спиной Рахотепа с двумя кинжалами в руках. – Три тяжелых против пехоты. Они нас размажут.

Рахотеп глубоко вздохнул. Воздух был горячим, пропитанным металлическим вкусом крови и сладковатым запахом конского пота.

Где-то там, далеко, золотая искра колесницы Фараона все еще металась в окружении. Может быть, Рамзес выживет. Может быть, боги спасут его.

Но здесь, на этом холме, богов не было.

Здесь были только они.

Рахотеп почувствовал, как сердце замедляет бег. Паника, которая билась в горле у молодого нубийца рядом, не коснулась его.

Он вспомнил отца. Вспомнил прохладу Нила. Вспомнил ощущение, когда проводишь пальцем по острому лезвию.

Все это уходило. Оставалось только "сейчас".

Он ударил рукоятью хопеша о свой щит.

– Стань камнем, – сказал он громко.

Нубиец вздрогнул и посмотрел на него.

– Что?

– Стань камнем! – рявкнул Рахотеп, глядя в глаза солдатам вокруг. – Камень не боится! Камень не бежит! Камень ломает железо!

Солдаты зашевелились. Кто-то повторил: «Камень». Кто-то покрепче перехватил копье.

Хетты перешли в галоп. Земля задрожала.

Три чудовищные машины неслись на них, набирая скорость для смертельного удара.

Рахотеп шагнул вперед, выходя из строя на полшага.

– Ну давай, – прошептал он, глядя в лицо хеттскому возничему. – Иди сюда.

Он уже не был Рахотепом, сыном рыбака. Он был гранью между жизнью и смертью.

Он был первым Часовым.

Хеттская колесница была в десяти шагах.

Пять.

Три.

Удар.

ГЛАВА 2. КРАСНАЯ ГЛИНА

1. Столкновение

Удар был такой силы, что мир на мгновение потерял цвет, став черно-белым.

Это был не звук – это был физический толчок воздуха, выбивший дыхание из легких. Хеттская колесница, триста килограммов дерева и железа, разогнанная двумя бешеными жеребцами, врезалась в стену египетских щитов.

Никакая дисциплина, никакая молитва не могли остановить эту массу.

Рахотеп увидел, как молодого нубийца, стоявшего справа, просто стерло. Щит парня разлетелся в щепки, а сам он превратился в изломанную куклу, отброшенную на пять шагов назад. Бронзовое дышло колесницы пробило грудь ветерана-шердана. Лошади, обезумевшие от боли при столкновении, бились в агонии, перемалывая копытами тех, кто не успел отскочить.

Строй лопнул.

Рахотепа отшвырнуло взрывной волной. Он упал на спину, больно ударившись затылком о камень. Шлем съехал на глаза. Рот наполнился песком.

В ушах стоял тонкий, пронзительный звон, перекрывающий крики.

Он перекатился на бок, пытаясь встать. Ноги не слушались, словно были чужими.

Прямо над ним нависла тень. Хеттский воин, вылетевший из разбитой колесницы, уже был на ногах. Огромный, бородатый, в пластинчатом доспехе, он заносил для удара тяжелую булаву с каменным навершием.

Время замедлилось. Рахотеп видел каждую деталь: зазубрины на камне булавы, капли слюны на бороде врага, расширенные зрачки, полные убийственной ярости.

У Рахотепа не было времени поднять щит. Не было времени выхватить хопеш.

«Вот и всё», – подумал он спокойно. – «Так быстро?»

Вжик.

Свист прорезал воздух. Короткий, злой звук.

Из шеи хетта вдруг вырос оперенный хвостовик стрелы. Воин захлебнулся криком, булава выпала из ослабевших рук и глухо стукнула о землю в вершке от головы Рахотепа.

– Вставай, меджай! – голос Менны пробился сквозь звон в ушах.

Возничий стоял на коленях за перевернутой повозкой, держа в руках легкий охотничий лук. Его руки тряслись, но он уже накладывал вторую стрелу. – Вставай, мать твою, или я тебя сам пристрелю!

Рахотеп вскочил. Головокружение накатило волной и тут же отступило.

Адреналин ударил в кровь, выжигая страх.

Он выхватил хопеш.

Вокруг кипел хаос. Три хеттские колесницы, прорвавшие строй, завязли в свалке тел. Но за ними… за ними накатывала вторая волна.

– В круг! – заорал Рахотеп, срывая голос. – Спина к спине! Колите лошадей!

Остатки отряда – человек двадцать из полусотни – сбились в кучу вокруг обломков повозок. Это уже не был строй. Это была стая загнанных волков.

Хетты спешивались. Их колесницы не могли маневрировать на холме, заваленном трупами. Они шли в рукопашную.

На Рахотепа надвигались двое. Один с коротким мечом, другой с длинным копьем.

– Стань камнем, – прорычал он.

Он шагнул навстречу копейщику. Резкий выпад. Бронзовый наконечник звякнул о край щита, скользнул в сторону. Рахотеп, используя инерцию врага, сделал шаг вперед и рубанул хопешем.

Изогнутое лезвие, заточенное как бритва, вошло в незащищенное плечо хетта, перерубая ключицу. Фонтан крови брызнул в лицо, горячий и соленый.

Второй враг замешкался. Этого мгновения хватило. Рахотеп ударил его кромкой щита в лицо, чувствуя, как ломается хрящ носа, и добил ударом рукояти в висок.

Убивать было… работой. Тяжелой, грязной работой.

Здесь не было красоты, о которой пели писцы в храмах. Здесь воняло дерьмом, вывалившимся из распоротых животов, и мочой. Бронза гнулась. Дерево трещало. Люди выли, как звери.

– Справа! – крикнул Менна.

Рахотеп развернулся. Огромный хетт в чешуйчатом панцире теснил молодого египтянина. Египтянин, потеряв оружие, пятился, закрываясь руками.

Рахотеп метнул свой кинжал. Бронза вошла хетту под колено. Тот рухнул, как подкошенная башня.

Бой рассыпался на десятки дуэлей. Они дрались не за победу. Они дрались за то, чтобы прожить еще один вздох.

Пыль осела на лицах маской из красной глины – пота, песка и крови.

2. Выбор обреченных

Через вечность – или через десять минут – натиск ослаб.

Хетты отхлынули, оставляя на склонах холма груды тел. Они поняли, что взять эту высоту с наскока, не потеряв еще больше людей, не выйдет. Им проще было обойти её или расстрелять защитников из луков.

Рахотеп оперся о борт разбитой колесницы, тяжело дыша. Легкие горели огнем. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут.

Он огляделся.

Их осталось мало. Семь? Восемь?

Большинство были ранены. Кто-то перевязывал глубокий порез на бедре обрывком туники. Кто-то просто сидел, тупо глядя в одну точку и раскачиваясь.

Менна был жив. Он сидел на земле, вытирая окровавленные руки о песок. Его лук был сломан, но на поясе висел тот самый трофейный кинжал.

– Ты как? – спросил Рахотеп, сплевывая вязкую слюну.

– Я убил троих, – тихо сказал Менна. Его глаза были огромными и темными. – Рахотеп, я убил троих человек. У одного из них была золотая серьга. Как у моей сестры.

Рахотеп положил руку ему на плечо. Ладонь скользнула по мокрой от пота коже.

– Ты не убил людей, Менна. Ты убил смерть, которая пришла за тобой. Пей.

Он протянул ему почти пустой бурдюк.

Они посмотрели вниз, в долину. И то, что они увидели, было страшнее, чем бой на холме.

Дивизия Амона была рассеяна. Хетты контролировали поле. Их колесницы кружили, как акулы, добивая выживших.

Но далеко на севере, у излучины реки, что-то происходило.

Там, прижатая к воде, стояла гвардия Фараона.

Золотая точка колесницы Рамзеса была все еще там. Она не бежала. Вокруг нее сомкнулось плотное кольцо щитов шерданов. Фараон, похоже, смог собрать вокруг себя ядро армии.

– Он жив, – прошептал Менна. – Великий Дом жив.

Рахотеп прищурился. Он был стратегом, а не просто рубакой. Он видел поле битвы целиком.

Хетты совершили ошибку. Они увлеклись грабежом лагеря и добиванием бегущих. Они потеряли темп.

Армия Муваталли завязла. Если Рамзес продержится еще час… Если подойдет дивизия Птаха…

Но хетты тоже это видели.

Рахотеп заметил движение на дальнем фланге врага. Крупный отряд пехоты и колесниц – свежий резерв – отделялся от основных сил. Они не шли к реке.

Они шли к ущелью.

Рахотеп похолодел.

Ущелье за их спиной было единственным путем, по которому могла прийти помощь. Дивизия Птаха, если она спешила, должна была выйти именно оттуда.

Если хетты займут ущелье, они запрут помощь в горах. И тогда Рамзес, прижатый к реке, обречен.

– Смотри, – Рахотеп указал хопешем на движущуюся колонну врага.

– Они идут в обход, – понял Менна. – Хотят закупорить бутылку.

– Если они займут ущелье, Фараон умрет. И Египет падет.

Рахотеп посмотрел на своих людей. Восемь измотанных, раненых, перепуганных солдат.

Против сотни свежих хеттов.

Разум кричал: «Беги! Спрячься среди трупов! Ночью уползешь к реке!».

Это был голос выживания. Голос, который звучал в головах всех живых существ миллионы лет.

Но Рахотеп вспомнил момент, когда точил меч.

«Острое. Значит, я жив».

А зачем ты жив, меджай? Чтобы прятаться в куче мертвецов?

– Вставайте! – его голос прозвучал неожиданно громко.

Солдаты подняли головы.

– Мы не можем здесь сидеть. Нас расстреляют из луков, как куропаток.

– И куда нам идти? – спросил старый шердан, зажимающий рану на боку. – Вниз, к смерти?

– Нет, – Рахотеп указал на ущелье. – Туда. Мы должны опередить их. Мы должны стать в проходе.

– Ты безумен, – прошептал шердан. – Нас восемь человек. Их сотня.

– Ущелье узкое, – жестко ответил Рахотеп. – Там не пройдут колесницы. Только пехота. И только по двое в ряд. Мы можем их задержать.

– Зачем? – крикнул кто-то из молодых. – Чтобы сдохнуть на час позже?

– Чтобы дать время Птаху, – Рахотеп подошел к солдату вплотную. – Или Рамзесу. Я не знаю. Но если мы не закроем этот проход, завтра твои дети в Мемфисе станут рабами хеттов. Ты этого хочешь?

Тишина повисла над холмом. Только стоны раненых и жужжание мух.

Менна встал первым. Он поднял с земли щит убитого товарища.

– Я пойду, – сказал он просто. – Я не хочу, чтобы моя сестра носила ошейник. И… мне надоело бояться.

Шердан кряхтя поднялся, опираясь на меч. Сплюнул кровавый сгусток.

– Умирать, так с музыкой. Веди, меджай.

Один за другим, они поднимались. Восемь теней, покрытых красной глиной.

Рахотеп кивнул.

– Бегом. Бросайте всё лишнее. Оставьте воду. Оставьте надежду. Берите только оружие.

3. Узкие врата

Бег по раскаленному песку был пыткой.

Сердце билось в горле, отдаваясь болью в висках. Ноги утопали по щиколотку. Каждый шаг давался с боем.

Но они успели.

Они вошли в ущелье за несколько минут до появления хеттского авангарда.

Это был узкий проход между отвесными скалами из песчаника. Ширина – не больше четырех локтей. Идеальная мышеловка. Или идеальная могила.

– Завалить проход! – скомандовал Рахотеп.

Трупов здесь не было, но были камни. И была старая, высохшая акация, росшая на краю скалы.

Они навалились, выкорчевывая камни, создавая низкую баррикаду по пояс высотой. Этого было мало, чтобы остановить армию, но достаточно, чтобы сломать строй атаки.

Едва они закончили, послышался топот.

Хетты появились из-за поворота. Они не ожидали сопротивления. Они шли расслабленно, уверенные в победе.

Увидев горстку египтян за жалкой кучей камней, передовой офицер хеттов рассмеялся. Он что-то крикнул своим людям, указывая на «защитников».

Хетты загоготали.

– Смеются, – оскалился Менна. Его руки больше не дрожали.

– Пусть смеются, – Рахотеп встал в центре, выставив щит. – Смех сбивает дыхание.

Хеттский офицер махнул рукой. Десяток воинов с щитами и топорами двинулся вперед. Лениво, как палачи к плахе.

– Луки! – скомандовал Рахотеп.

У них осталось всего три лука. Три стрелы сорвались с тетивы.

Две попали в щиты. Одна – Менны – вошла хетту в глазницу.

Смех оборвался.

Воин упал молча, как мешок с зерном.

Хетты замерли. В их глазах появилось удивление. Потом – злость.

Они взревели и бросились в атаку.

– Стань камнем! – крикнул Рахотеп.

Удар.

Они встретили их на баррикаде. Щиты стукнулись о щиты с сухим треском.

В узком проходе численное преимущество врага не имело значения. Хетты мешали друг другу. Задние напирали на передних, лишая их маневра.

Рахотеп работал хопешем, как мясник топором. Рубить сверху. Укол щитом. Шаг назад. Рубить.

Рядом хрипел шердан, орудуя своим длинным мечом. Менна, бросив лук, тыкал кинжалом в любую щель в доспехах, до которой мог дотянуться.

Первая атака захлебнулась. Оставив пять тел у баррикады, хетты отхлынули.

– Они вернутся, – просипел шердан, отирая пот. – И теперь они будут злее.

– Мы выиграли пять минут, – ответил Рахотеп. – Это много.

Но хетты были умны. Во второй раз они не пошли в лобовую.

Сверху, со скал, посыпались камни и стрелы.

Хеттские лучники вскарабкались на выступы ущелья.

– Щиты вверх! – заорал Рахотеп, накрываясь щитом как зонтом.

Стук, стук, стук. Стрелы барабанили по бычьей коже.

Один из молодых солдат вскрикнул и упал, схватившись за горло. Стрела вошла сверху, пробив ключицу. Он захрипел, пуская кровавые пузыри.

– Не смотреть! – рявкнул Рахотеп. – Держать строй!

И тут хетты ударили снова. Теперь это была тяжелая пехота. Они шли стеной, прикрываясь огромными прямоугольными щитами.

Они просто вдавили египтян в их же баррикаду.

– Держи! – орал Менна, упираясь плечом в щит Рахотепа, помогая ему сдерживать натиск двух здоровых хеттов.

Бронза скрежетала о бронзу. Запах пота и чеснока из ртов врагов бил в лицо.

Рахотеп чувствовал, как его мышцы трещат от напряжения. Он скользил сандалиями по песку, пропитанному кровью. Сантиметр за сантиметром их теснили назад.

Внезапно давление слева исчезло.

Рахотеп краем глаза увидел, как шердан упал – хеттский топор расколол его шлем.

Строй был прорван.

– Менна, назад! – крикнул Рахотеп, отбиваясь от удара копья.

Но Менна не отступил. Возничий, городской парень, который любил вино и женщин, прыгнул вперед. Прямо на копья.

Он схватил древко вражеского копья рукой, дернул на себя, открывая врага, и вогнал свой кинжал ему в горло.

– Получи, тварь! – завизжал он.

В следующую секунду три меча вошли в тело Менны одновременно. Он даже не вскрикнул. Он просто выдохнул, глядя на Рахотепа удивленными, стекленеющими глазами. Он упал на колени, но не выпустил рукоять кинжала, застрявшего в горле врага. Его тело заблокировало проход еще на пару секунд.

– Менна!!! – крик вырвался из груди Рахотепа сам собой.

Ярость. Холодная, белая ярость накрыла его. Но разум воина все еще работал. Он огляделся. Баррикада была разрушена. Враги перешагивали через тело его друга. Шердан отбивался из последних сил, прижав к себе раненую руку. Молодой Небу в панике пятился, выставив копье.

Если они останутся здесь – их окружат и задавят числом за минуту.

– Назад! – заорал Рахотеп, перекрывая шум боя. Он метнул свой разбитый щит в лицо ближайшему хетту, выгадывая мгновение. – К скалам! В узкое горло! Живо!

Он схватил Небу за шиворот, толкая парня назад, в глубину ущелья, туда, где проход сужался до ширины плеч. – Шердан, уходи!

Старый наемник, хрипя, полоснул врага мечом и, спотыкаясь, побежал к новой позиции. Рахотеп отступал последним, огрызаясь короткими выпадами хопеша, не давая хеттам сесть им на плечи.

Они попятились назад, на десять шагов, туда, где стены почти смыкались. Там они остановились. Спина к камню. Дальше отступать было некуда. Тупик. Хетты, увидев, что египтяне заняли новую, еще более неудобную для атаки позицию, замедлили шаг. Они не спешили лезть в узкую щель поодиночке.

Рахотеп тяжело дышал, глядя на тело Менны, оставшееся лежать в пыли впереди. – Кто следующий? – просипел он в пустоту.

ГЛАВА 3. ВЕС ПЕРА

1. Печь богов

Ущелье было не просто проходом в скалах. Это была печь, построенная богами для медленного сжигания грешников.

Стены из рыжего песчаника раскалились так, что воздух вокруг них дрожал, искажая пространство. Здесь не было ветра. Здесь был только запах – густой, сладковатый смрад крови, смешанный с запахом человеческих испражнений и раскаленного камня.

Рахотеп стоял, привалившись спиной к валуну в самой узкой части прохода, куда он затащил остатки своего отряда. Его грудь ходила ходуном, втягивая горячий воздух, который не приносил облегчения, а лишь обжигал гортань.

Он посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев были сбиты в мясо, ногти почернели. Бронза хопеша стала темно-бурой, липкой от засохшей крови. Он попытался разжать пальцы, чтобы перехватить рукоять, но кисть свело судорогой.

Рядом хрипел старый шердан. Это была их последняя черта. От всего отряда их осталось трое.

Наемник сидел на корточках, прижимая локоть к боку. Его левая рука была перебита – кость торчала наружу, белая и острая, как обломок ветки. Но в правой он все еще сжимал свой длинный прямой меч.

– Воды бы… – просипел шердан, не открывая глаз. – Глоток нильской воды. Или хотя бы мочи.

Третий выживший – тот самый мальчишка, копейщик из новобранцев по имени Небу, – тихо скулил. Он сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Его глаза были пустыми, стеклянными. Он видел то, чего не должен видеть человек в семнадцать лет.

У их ног, там, откуда они отступили, лежали остальные. Менна, верный возничий, остался лежать лицом вниз в пыли.

– Вставай, Небу, – тихо сказал Рахотеп. Голос звучал как скрежет жерновов. – Они сейчас вернутся.

– Я не могу… – прошептал парень. – Я хочу домой. Мама говорила, что мы просто пройдем маршем… Она дала мне амулет…

– Твоя мама далеко, – Рахотеп подошел и рывком поставил парня на ноги. – А хетты близко. Если хочешь увидеть маму – возьми копье.

Он посмотрел вперед, в марево ущелья.

Там, за грудой тел, что-то двигалось.

Хетты не спешили. Первый штурм стоил им дорого, и теперь они действовали осторожно, как охотники, загоняющие раненого льва.

Рахотеп слышал, как их командиры отдают приказы. Лающие, резкие звуки чужого языка.

– Они построились "черепахой", – заметил шердан, с трудом поднимаясь. – Умные твари. Пойдут стеной. Хотят вдавить нас в скалу.

– Пусть идут, – Рахотеп поднял с земли тяжелый хеттский щит-башню, брошенный кем-то из врагов. Его родной щит давно превратился в щепки. – Здесь узко. Их численность им помешает.

Он встал в центре прохода.

Ему было страшно. Страх жил в животе, холодный и скользкий, как змея. Он шептал: «Брось оружие. Упади на колени. Сдайся. Может быть, они просто заберут тебя в рабство. Ты будешь жить, будешь таскать камни, но будешь дышать».

Рахотеп закрыл глаза на секунду. Он представил лицо жены. Представил прохладу вечера на берегу реки.

Все это было в прошлой жизни. В жизни, которая закончилась сегодня утром.

– Стань камнем, – прошептал он.

Это была не молитва богам. Боги покинули это место. Это был приказ плоти.

Мышцы затвердели. Боль ушла на второй план, став просто фоновым шумом. Сердце замедлило бег, удары стали тяжелыми и редкими.

Тум. Тум. Тум.

Он перестал быть человеком. Он стал частью ландшафта. Препятствием.

2. Живой таран

Они появились из-за поворота.

Стена прямоугольных щитов, обтянутых бычьей кожей. Над ними – лес копий. Они шли в ногу, стуча мечами о щиты. Этот ритмичный стук давил на психику сильнее боевых труб.

– Небу, назад, – скомандовал Рахотеп. – Бей из-за моей спины. Коли в лица. Шердан – держи правый край.

– Держу, меджай, – усмехнулся наемник, сплевывая кровь. – Дорого я стою для мертвеца.

Удар был чудовищным.

Хеттская фаланга врезалась в них всей массой. Живой таран из плоти, дерева и бронзы.

Рахотеп принял удар на щит. Его отбросило на шаг, сандалии прочертили борозды в песке, но он уперся ногой в камень и устоял.

– Держи!!! – заорал он, чувствуя, как трещат кости и сухожилия.

Лицо врага оказалось в сантиметрах от его лица. Хетт, давящий на щит с той стороны, рычал, брызгая слюной. Рахотеп видел его желтые зубы, видел расширенные зрачки.

Это была не дуэль. Это была давка. Тесная, потная, смертельная давка.

Рахотеп не мог замахнуться мечом. Он просто ударил кромкой щита вперед, в переносицу врага, и тут же, не давая опомниться, ткнул хопешем снизу, вслепую, под щит.

Лезвие вошло во что-то мягкое. Хетт взвыл, его напор ослаб.

– Получи! – визжал Небу за спиной, тыкая копьем в прорехи между щитами.

Парень работал судорожно, но эффективно. Один из хеттов схватился за пробитое горло и рухнул под ноги товарищам, ломая строй.

– Дави их! – кричал шердан справа. Старик дрался как демон. Одной рукой он парировал удары, используя меч как щит и клинок одновременно.

На секунду показалось, что они справятся. Хеттская стена дрогнула. Передние ряды смешались, спотыкаясь о трупы.

Но врагов было слишком много.

Задние ряды напирали, буквально вталкивая передних на египетские клинки.

– Сменщики! – крикнул хеттский офицер.

Строй врага расступился, и вперед выскочили свежие бойцы с топорами.

Один из них, огромный, как медведь, с размаху ударил по копью Небу. Древко переломилось с сухим треском.

Мальчишка замер, глядя на обломок в своих руках.

В его глазах плеснулся ужас. Он сделал шаг назад, споткнулся…

– Небу, нет! – крикнул Рахотеп, пытаясь прикрыть его щитом.

Поздно.

Хетт метнул короткий дротик.

Острие вошло парню в грудь, чуть ниже ключицы. Небу охнул, его глаза удивленно округлились. Он упал на колени, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба.

– Мама… – прошептал он тихо, и кровавая пена выступила на губах.

Он завалился на бок и затих.

Рахотеп почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.

Ярость. Холодная, белая ярость затопила сознание.

Он оттолкнул щитом наседающего хетта и шагнул вперед, через тело мальчика.

– Идите сюда, твари! – заревел он.

Он начал рубить.

Хопеш свистел, рассекая воздух и плоть. Удар в шею. Удар в плечо. Удар щитом в лицо.

Он не защищался. Он нападал.

Хетты попятились. Они не ожидали такой прыти от загнанной жертвы.

Рахотеп загнал их обратно за линию трупов, отвоевав три шага кровавой земли.

3. Последняя кровь

Бой затих так же внезапно, как начался.

Хетты отхлынули, оставляя еще пятерых убитых на песке. Тяжелое дыхание сотен людей наполнило ущелье.

Рахотеп стоял, опираясь на щит. Его ноги дрожали мелкой, противной дрожью. Перед глазами плыли красные круги.

– Ты безумен, меджай, – прохрипел шердан, сползая по стене. Лицо наемника было серым. – Ты дерешься так, будто у тебя девять жизней.

– У меня одна, – выдохнул Рахотеп. – И она заканчивается.

Он посмотрел на свое тело.

Чешуйчатый доспех был изрублен в лохмотья. На бедре зияла глубокая рана от меча, из которой толчками выходила темная кровь. Левое плечо онемело от удара палицей.

Он истекал кровью. Жизнь вытекала из него капля за каплей, впитываясь в ненасытный песок.

– Они не пойдут в лобовую снова, – сказал шердан, кивнув на врагов. – Смотри.

Хетты перегруппировывались.

Вперед вышел их командир. Высокий воин в шлеме с гребнем, с золотыми браслетами на руках. Его лицо было чистым, не запачканным кровью. Он смотрел на двух израненных египтян с смесью брезгливости и уважения.

– Эй, египтянин! – крикнул командир на ломаном наречии Дельты. – Ты хороший воин. Брось меч. Я дарую тебе жизнь. Ты будешь учить моих сыновей драться.

Рахотеп усмехнулся. Усмешка вышла страшной – его губы были рассечены.

– Твои сыновья будут рабами, хетт, – прохрипел он. – Рамзес уже идет.

– Рамзес мертв! – рявкнул офицер, теряя самообладание. – Мои колесницы раздавили его у реки! Мы идем добивать остатки! Уйди с дороги, червь!

– Если Рамзес мертв, – тихо сказал Рахотеп, обращаясь больше к себе, – то мне незачем жить. Но если он жив… я куплю ему время.

Он ударил мечом о щит.

– Иди и возьми меня!

Командир хеттов сорвал шлем и швырнул его на землю.

– Убить их! Всех! Снести!

Он выхватил копье у солдата и сам бросился вперед. За ним ринулась вся толпа.

Это был финал. Последняя волна, которая должна была смыть их.

– Ну, прощай, меджай, – сказал шердан.

Старик оттолкнулся от стены. С диким воплем, похожим на карканье ворона, однорукий наемник бросился навстречу врагам.

Он не пытался защищаться. Он просто хотел забрать с собой командира.

Офицер выставил копье.

Шердан даже не попытался уклониться. Он насадил себя на острие, позволив бронзе пробить грудь, чтобы сократить дистанцию.

Хетт округлил глаза, пытаясь выдернуть оружие, но наемник схватил древко мертвой хваткой.

– Получай! – булькнул шердан кровью.

Его меч описал дугу и снес хеттскому офицеру половину черепа.

Они рухнули вместе. Клубок тел, затихший через секунду.

4. Трубы Птаха

Рахотеп остался один.

Совсем один в узком каменном мешке.

Перед ним – разъяренная толпа, потерявшая командира. За ним – пустота и тишина.

Он попятился назад, туда, где ущелье сужалось до ширины плеч.

Спина коснулась раскаленного камня.

Всё. Тупик.

Он поднял хопеш. Рука была тяжелой, как свинец.

Хетты замедлили шаг. Они видели смерть своего вождя. Они видели смерть старого наемника. И теперь они смотрели на последнего защитника с суеверным ужасом.

Он стоял, покрытый коркой из крови и пыли, шатаясь, но не падая.

Демон пустыни.

– Кто следующий? – спросил Рахотеп. Голоса не было, только сип.

В этот момент земля под его ногами дрогнула.

Сначала он подумал, что это ноги отказывают. Что он падает.

Но дрожь повторилась. Сильнее. Глубокая вибрация, идущая из недр скал. Мелкие камни посыпались со стен каньона.

Звук пришел сзади. Со стороны, которую он защищал.

Глухой, нарастающий, ритмичный рокот.

Тум-тум-тум.

Тысячи копыт.

И затем – звук трубы.

Он разорвал раскаленный воздух, как удар молнии. Низкий, мощный, вибрирующий рев.

Не тонкие рожки варваров.

Это были священные трубы храма Птаха.

Рахотеп замер. Слезы, смешанные с пылью, прочертили дорожки на его щеках.

Дивизия Птаха.

Они успели. Они услышали зов. Они пришли.

Хетты тоже услышали.

Толпа перед ним замерла. Воины переглянулись. В их глазах понимание сменялось паникой.

Они оказались в ловушке. Перед ними – безумец, которого невозможно убить. А за ним – свежая армия, несущаяся на полном скаку.

– Бежим! – взвизгнул кто-то в задних рядах. – Они здесь!

– Нет! – заорал другой. – Прорываемся! Сметем его! Это единственный путь!

Паника превратилась в безумие.

Им нужно было пройти через Рахотепа. Любой ценой. Прямо сейчас.

– Убить его!!!

Волна тел обрушилась на него.

Рахотеп оттолкнулся от стены.

У него не было сил на фехтование. У него были силы только на один последний танец.

– Стань камнем! – крикнул он, вкладывая в этот крик остатки жизни.

Первое копье ударило в щит, расколов его в щепки. Рахотеп отбросил бесполезное дерево.

Теперь два клинка. Свой хопеш и подобранный меч шердана.

Он превратился в вихрь.

Удар – хруст кости. Удар – вопль.

Он не чувствовал боли, когда меч полоснул его по бедру. Не чувствовал, когда камень ударил в висок.

Он выигрывал секунды.

Каждая секунда стоила литра крови.

Перед ним возник высокий хетт с длинным копьем. Он не стал лезть в ближний бой. Он просто, холодно и расчетливо, сделал выпад.

Рахотеп попытался отбить удар, но руки не успели. Они были слишком медленными.

Наконечник копья вошел в левое плечо.

Там, где шея переходит в ключицу. Глубоко. Насквозь.

Удар был такой силы, что Рахотепа отбросило назад и пригвоздило к земле.

Боль была белой вспышкой. Ослепительной. Абсолютной.

Она выключила свет.

Хопеш выпал из ослабевших пальцев.

Рахотеп лежал на спине, глядя в небо. Оно было выцветшим, почти белым.

Он слышал топот ног. Хетты бежали мимо него, перепрыгивали через него, наступали на него.

Они бежали… но не вперед.

Они бежали назад.

Грохот египетских колесниц стал оглушительным.

Земля тряслась так, что казалось, мир рушится.

Над ним промелькнула тень.

Синее знамя с золотым молотом. Знамя Птаха.

– Давите их! – кричал чей-то молодой, звонкий голос.

Египетские колесницы врубились в бегущую толпу хеттов, превращая их в фарш.

Рамзес был спасен. Ловушка захлопнулась.

5. Суд Механизма

Рахотеп попытался вздохнуть, но грудь наполнилась горячей жидкостью.

Он лежал в пыли, забытый победителями и побежденными.

Копье торчало из плеча, дрожа от вибрации земли.

Странно. Оно не мешало. Оно словно стало осью, вокруг которой вращался мир.

Он посмотрел на свою левую руку. Она лежала ладонью вверх.

Линии судьбы были залиты кровью.

Он попытался пошевелить пальцами. Не вышло. Связь с телом прервалась.

«Тяжело», – подумал он отстраненно. – «Как тяжело быть камнем».

Шум битвы начал отдаляться. Крики, ржание, звон бронзы – всё это уходило куда-то вверх, становясь тихим шелестом тростника.

Пришло спокойствие.

Он выполнил свою работу. Он удержал небо.

Рахотеп закрыл глаза.

Он ждал прохлады. Ждал, что сейчас придет Анубис с головой шакала, возьмет его за руку и поведет в Дуат.

Там, в зале Двух Истин, его сердце взвесят на весах против пера богини Маат.

Он не боялся суда. Его сердце было легким. Он не лгал богам. Он умер за Фараона.

Он увидит Менну. Увидит Шердана. Увидит Небу.

Темнота сгустилась. Стала плотной, бархатной.

Тишина.

Но Анубис не пришел.

И весов не было.

Вместо покоя он почувствовал рывок.

Жестокий, грубый, выворачивающий душу наизнанку.

Словно мясник подцепил кусок мяса на железный крюк.

Крюк вонзился не в плоть, а в саму суть того, чем был Рахотеп. Прямо в центр, в солнечное сплетение.

Его потащило.

Не вверх, к звездам. Не вниз, в подземный мир.

А вперед.

Сквозь вязкую, холодную, серую пустоту, где не было ни богов, ни времени.

Он хотел закричать: «Нет! Я выполнил долг! Отпустите меня! Я хочу покоя!»

Но у него больше не было рта. У него не было легких.

В этой бесконечной пустоте прозвучал голос.

Не человеческий. Не божественный.

Это был звук скрежета металла о металл. Звук вечного, безжалостного механизма.

– Вахта не окончена.

Боль в левом плече вспыхнула с новой силой. Она стала центром вселенной. Единственной точкой реальности в океане небытия.

Она жгла. Она клеймила.

Личность Рахотепа рассыпалась в прах. Память о жене, о Ниле, о вкусе хлеба – всё исчезло.

Осталось только одно.

Умение держать строй. Умение стоять насмерть.

Суть Часового.

Темнота закрутилась спиралью. Скорость стала невыносимой.

Удар.

6. Пробуждение в сером мире

– … Марк! Марк, мать твою!

Удар по шлему. Гулкий, звонкий, как молотом по наковальне. Он открыл глаза. Мир был серым. Вместо ослепительного солнца Египта и желтого песка – низкое, свинцовое небо, давящее на плечи. Вместо жары – сырой, пронизывающий холод, пахнущий мокрой землей, свежеструганным деревом и дымом тысяч костров.

– Центурион! – перед ним стояло грубое, небритое лицо. Шрам пересекал щеку от глаза до подбородка. Это был Тит, его опцион. Но не тот Тит, что умирал в пустыне. Этот был старше, злее, и на нем была тяжелая римская кольчуга, а не чешуя. – Не спать! Трубы сигналят! Они выходят из леса!

Марк моргнул, сгоняя наваждение. В голове еще звучал грохот колесниц, но он стремительно угасал, превращаясь в фантомную боль в левом плече. Он посмотрел на свои руки. Они опирались на шершавое, мокрое дерево частокола. Где он? Вокруг тянулись стены. Бесконечные ряды укреплений, уходящие за горизонт. Рвы, валы, частоколы, сторожевые башни. Величайшая осада в истории.

– Кто выходит? – его голос был хриплым, простуженным. Латынь давалась с трудом, язык казался чужим.

– Галлы, кто же еще! – сплюнул Тит. – Армия освобождения. Триста тысяч грязных варваров пришли спасать своего Верцингеторикса.

Марк выпрямился. Лорика хамата привычно легла на плечи. Он посмотрел наружу, за стену. Равнина перед римскими укреплениями чернела от людей. Они текли с холмов, как весенний паводок. Конница, пехота, знамена с кабанами. Их было море. Бескрайнее море врагов, пришедших раздавить римский остров.

Он оглянулся назад. Там, внутри кольца римских стен, возвышалась гора. Алезия. Они были в тисках. Внутри – враг. Снаружи – враг. А посередине – тонкая линия римских легионов.

Марк положил руку на рукоять гладиуса. Холодная, матовая сталь. Не бронза. Он больше не был Рахотепом. Он не знал, кто такой Фараон. Он был Марком Валерием, примипилом Десятого легиона. И он знал, что сегодня будет долгий день.

– Десятый! – рявкнул он, и голос налился привычной командирской сталью. – К бою! Занять позиции на внешней стене! Скорпионы – к бойницам! Пилумы – на изготовку!

Война изменилась. Стала сложнее. Но он остался прежним.

ЭПОХА 2. КРАСНАЯ ЧЕРЕПАХА

ГЛАВА 1. ДВОЙНОЕ КОЛЬЦО

1. Тяжесть железа

Темнота отступила не от удара, а от звука. Протяжный, низкий, вибрирующий рев. Сначала ему показалось, что это трубы храма Птаха, возвещающие победу над хеттами. Он хотел улыбнуться – мы выстояли, Рамзес спасен – но губы не слушались. Они потрескались от холода, а не от жары.

Марк Валерий, примипил Десятого легиона, открыл глаза. Вместо ослепительного египетского солнца над ним висело серое, тяжелое небо Галлии. Низкие тучи цеплялись брюхом за верхушки холмов. В лицо дул сырой, пронизывающий ветер, несущий запах мокрой древесины, дыма и далекой, сладковатой гнили – запаха огромной армии, запертой в клетке.

– Cornu! – рявкнул кто-то рядом. – Сигнал тревоги! К стене!

Марк моргнул, сгоняя остатки сна. Он стоял, прислонившись спиной к шершавому деревянному частоколу сторожевой башни. Египет исчез. Песок, кровь, ущелье – все это ушло на дно памяти, оставив лишь фантомную, тянущую боль в левом плече. Там, под тяжелой кольчугой (lorica hamata), на коже был старый шрам. Метка Часового.

Он посмотрел на свои руки. Широкие ладони, мозоли от рукояти меча и черенка лопаты. Лопата здесь была важнее меча. Последние три недели они не столько воевали, сколько копали. Марк положил ладонь на рукоять гладиуса. Пальцы привычно легли на теплое дерево. Он чуть выдвинул клинок. Испанская сталь. Серая, матовая, смертоносная. Не мягкая бронза. Железо.

– Центурион! – к нему подбежал опцион Тит. В этой жизни Тит был моложе, злее, но шрам на щеке остался прежним – белая полоса, пересекающая грубое лицо. – Внешняя стена! Дозорные сигналят! Галлы выходят из леса!

Марк выпрямился, расправляя плечи. Вес доспеха был привычным, как вторая кожа. Он был Марком Валерием. Он служил Гаю Юлию Цезарю восемь лет. Он прошел с ним всю Галлию, от Гельвеции до Британии. И сейчас они находились в самом сердце ада – под Алезией.

– Спокойно, Тит, – голос Марка был ровным, как фундамент башни. – Без паники. Если они идут, значит, они умрут. Он поднялся на парапет башни и посмотрел наружу.

Картина, открывшаяся ему, могла бы свести с ума любого, кто не был римлянином. Римская армия сидела в кольце укреплений. За спиной Марка, во внутреннем кольце, возвышалась гора Алезия, где заперся Верцингеторикс с восемьюдесятью тысячами воинов. Они умирали от голода, но все еще были опасны. А перед лицом Марка, снаружи, расстилалась равнина. И эта равнина была черной от людей. Двести пятьдесят тысяч галлов. Армия освобождения, собранная со всей страны, пришла, чтобы раздавить Цезаря.

Римляне были зажаты между молотом и наковальней. Пятьдесят тысяч легионеров против трехсот тысяч варваров. Любой другой полководец бежал бы. Цезарь приказал копать.

– Много их… – прошептал молодой легионер, стоявший на часах у скорпиона – гигантского самострела. Руки парня дрожали. – Много, – согласился Марк, подходя к нему. Он положил тяжелую руку на плечо солдата. – Значит, мазать нельзя, Спурий. Каждая стрела должна найти цель.

Марк обвел взглядом линию обороны. Это было произведение искусства. Искусства убивать. Перед стеной тянулось поле смерти, созданное руками легионеров. Сначала шли «стимулы» – вбитые в землю острые колья с железными крючьями, скрытые в траве. За ними – «волчьи ямы», замаскированные ветками, на дне которых торчали заостренные колья. Потом – два глубоких рва. Один сухой, другой заполнен водой из отведенной реки. И только потом – стена. Вал высотой в двенадцать футов, частокол, башни каждые восемьдесят локтей.

– Они думают, что идут на битву, – усмехнулся Марк. – Они не знают, что идут на стройку. Он повернулся к центурии, которая уже строилась у подножия вала. Красные туники. Блеск начищенных шлемов. Прямоугольные щиты, стоящие в ряд, как зубья пилы. Десятый легион. Любимцы Цезаря. Конный легион. Лучшие из лучших.

– Десятый! – рявкнул Марк. – Слушать команду! Занять позиции на внешней стене! Лучники и пращники – на мостки! Пилумы – к бойницам! Солдаты ответили слаженным гулом. Здесь не было страха. Здесь была работа.

2. Лилии и скорпионы

Гул приближался. Это был не просто крик толпы. Это был ритм. Галлы били копьями о щиты, трубили в карниксы – длинные бронзовые трубы с головами зверей. Звук карниксов был похож на вой умирающего животного.

Марк стоял на стене, между двумя зубцами частокола. Дождь прекратился, но воздух был влажным и холодным. Он видел, как огромная масса людей выплескивается из леса. Их было бесконечно много. Конница, пехота, лучники. Вожди в дорогих доспехах на колесницах. Они текли, как река в половодье, заполняя равнину.

– Они не знают про «лилии», – сказал Тит, встав рядом. Опцион проверял запас дротиков. – Сейчас будет весело.

«Лилии» – так солдаты прозвали ряды ям-ловушек. Красивое название для страшной смерти. Первая волна галльской конницы, разогнавшись для атаки, влетела в зону ловушек. Эффект был мгновенным. Кони проваливались в ямы, ломая ноги. Всадники летели через головы лошадей, напарываясь на скрытые в траве колья. Атака захлебнулась криками боли. Передние ряды падали, задние налетали на них, создавая кучу-малу.

– Скорпионы! – скомандовал Марк. – Tormenta! (Машины!) На башнях щелкнули механизмы. Тяжелые стрелы, толщиной с руку, с визгом ушли в полет. На таком расстоянии промахнуться по толпе было невозможно. Одна стрела скорпиона пробивала всадника вместе с лошадью. Или сшивала двоих пехотинцев.

– Так их! – заорал кто-то из солдат. – Молчать! – одернул Марк. – Беречь дыхание. Это только пена. Волна еще не пришла.

Галлы были в бешенстве. Видя, что конница завязла, пехота ринулась вперед. Сотни тысяч ног месили грязь. Они бежали по трупам своих лошадей и друзей, перекрывая ямы телами. Они приближались ко рвам.

Марк почувствовал знакомое напряжение в животе. Не страх. Холодную ясность. В Египте он был одним человеком с мечом против армии. Он пытался удержать небо плечами. Здесь он не был один. Он был кирпичом в стене. Слева был Тит. Справа – Спурий. А за спиной, где-то там, в ставке, был Лысый – Гай Юлий Цезарь в своем красном плаще. И пока стена стоит, небо не упадет.

– Pila! – скомандовал Марк, когда передние ряды галлов начали спускаться в первый ров, пытаясь завалить его фашинами – связками хвороста. Сотни тяжелых копий полетели со стены. Сверху вниз. С убийственной силой. Пилумы пробивали щиты, прибивали галлов к земле, к фашинам, ко дну рва.

– Еще залп! Второй дождь смерти.

Ров превращался в братскую могилу. Но галлов было слишком много. Они лезли по телам, как муравьи. Они тащили лестницы. Они швыряли крючья на веревках, пытаясь зацепить частокол.

– Они подходят к валу! – крикнул Тит. – Центурион, они лезут!

Марк вытащил гладиус. Он вспомнил слова, которые пришли к нему в ущелье. Стань камнем. Здесь это было не нужно. Здесь камень был повсюду. – Мы и есть камень! – крикнул он своим людям. – Десятый! Ни шагу назад! Сбрасывай их!

3. Удар в спину

Битва на стене – это не дуэль. Это мясорубка. Первая лестница ударилась о частокол прямо перед Марком. Сверху показалась голова галла в рогатом шлеме. Глаза выпучены, рот перекошен яростью. Марк не стал фехтовать. Он просто ударил умбоном щита в лицо врага, сбивая его вниз. Галл полетел в ров, сшибая тех, кто лез следом.

Вторая лестница. Третья. Галлы лезли отовсюду. Они кричали, грызли дерево зубами, метали топоры. Римляне работали методично. Укол копьем сверху. Удар щитом. Камень на голову. – Масло! – заорал Марк. – Лей масло!

Двое легионеров опрокинули чан с кипящим маслом на группу, пытавшуюся поджечь ворота. Дикий, нечеловеческий вой перекрыл шум боя.

Марк был везде. Он бегал по мосткам, затыкая бреши. Здесь легионер замешкался – Марк толкнул его щитом: «Бей!». Здесь галл успел перелезть через частокол – Марк встретил его коротким ударом гладиуса в горло. Он не чувствовал усталости. Он был частью механизма. Механизма, который перемалывал варварское мясо.

Внезапно за спиной раздался новый шум. Марк обернулся. Внутреннее кольцо. Гора Алезия. Верцингеторикс, видя, что помощь пришла, открыл ворота крепости и повел свои голодные, отчаявшиеся войска в атаку на внутреннюю стену. Римляне оказались в кольце. Атака спереди. Атака сзади.

Молодой Спурий, перезаряжавший скорпион, оглянулся и побледнел. – Центурион! Они сзади! Нас окружили! Паника – заразная болезнь. Несколько солдат прекратили бой, оглядываясь на внутреннюю стену, где кипела другая битва.

Марк схватил Спурия за грудки и встряхнул так, что у парня клацнули зубы. – Не смотреть назад! – рявкнул он. – Там Антоний и Требоний! Они справятся! Твоя война здесь, перед носом! Смотри на врага!

– Но их там тысячи… – пролепетал солдат. – А нас здесь – Десятый легион! – Марк ударил кулаком по парапету. – Мы – наковальня! Пусть они бьют! Чем сильнее бьют, тем тверже мы становимся! Стреляй, сукин сын!

Спурий сглотнул и нажал на спуск скорпиона. Стрела ушла в толпу.

Марк вернулся к частоколу. Ситуация ухудшалась. Внешняя стена трещала под напором. Галлы нашли слабое место – стык между валом и башней, где земля немного осела. Там образовалась "мертвая зона", куда не доставали стрелы. Толпа галлов с топорами рубила основание частокола. Бревна шатались.

– Тит! – крикнул Марк. – Бери первый манипул! Спускаемся! – Куда?! – Тит вытаращил глаза. – Наружу? – В ров! – скомандовал Марк. – Мы должны отбросить их от основания, иначе они повалят стену! Открывай малые ворота!

Это было безумие. Выйти за стену, когда там бушует море врагов. Но это было римское безумие. Расчетливое. Малые ворота – узкий проход в основании вала, замаскированный дерном – распахнулись. Марк первым шагнул в темноту прохода, а затем – на свет, прямо в ров.

4. Кровь во рву

Они выскочили как черти из преисподней. Галлы, рубившие частокол, не ожидали атаки снизу. Они думали, что римляне сидят в норах. – Roma! – заорал Марк, врезаясь щитом в спину ближайшего варвара.

Удар. Укол. Шаг. В узком пространстве рва, заваленном трупами и фашинами, численное преимущество галлов не работало. Они мешали друг другу. Центурия Марка – сорок отчаянных парней – врубилась в их фланг. Гладиусы работали как швейные иглы, сшивая жизни со смертью.

– Отгоняй их! – ревел Тит, срубая голову зазевавшемуся галлу. – Отгоняй от бревен!

Они расчистили пятачок у стены. Сверху, со стены, их прикрывали товарищи, осыпая подходящих врагов дротиками и камнями. Марк стоял по колено в воде и крови. Он чувствовал себя живым как никогда. Это не было отчаяние загнанной крысы, это была ярость льва.

Вдруг толпа галлов расступилась. Вперед вышел вождь. Огромный, голый по пояс, весь в татуировках. В руках – огромный двуручный меч. Он заревел, вызывая римлянина на бой. В Египте Рахотеп вышел бы. Марк Валерий даже не замедлился. Он просто кивнул Спурию, который стоял на стене с пилумом в руке.

Свист. Удар. Тяжелый пилум пробил грудь вождя, пригвоздив его к земле. Гигант рухнул, так и не взмахнув мечом. – Идиоты, – пробурчал Марк. – Это война, а не цирк. Строй! Держать строй!

Они держались десять минут. Двадцать. Галлы отхлынули, не выдержав мясорубки во рву и дождя стрел сверху. Основание стены было спасено.

– Назад! – скомандовал Марк. – В ворота! Быстро! Они нырнули обратно в спасительное чрево вала, затягивая за собой раненых. Тяжелые засовы малых ворот лязгнули, отрезая их от внешнего мира.

Они сидели на земле у основания стены, тяжело дыша. Пар валил от доспехов. Марк снял шлем. Его волосы слиплись от пота. Он посмотрел на Тита. Опцион ухмылялся, хотя из его плеча текла кровь. – Мы сделали их, Марк. Мы надрали им задницы.

В этот момент над лагерем пронесся новый звук. Рев тысяч глоток. Но не яростный, а торжествующий. – Смотрите! – крикнул кто-то с башни.

Марк поднялся наверх. Далеко, на холме, где стояла ставка Цезаря, поднялся красный флаг. А затем… Ворота главного лагеря распахнулись. Из них выезжала конница. Не римская. Германские наемники Цезаря. Дикие, свирепые, купленные за золото. А за ними шли когорты. Свежие резервы. И впереди, на белом коне, в развевающемся алом плаще (paludamentum), который был виден за милю, скакал Он.

Цезарь. Он не прятался. Он ехал прямо в пекло, между внешним и внутренним кольцом, собирая вокруг себя отступающих, вдохновляя уставших. Легионеры на стенах, увидев красного всадника, взревели так, что этот крик заглушил карниксы галлов.

– Caesar! Caesar!

Марк почувствовал, как по спине бегут мурашки. Вот это был Порядок. Один человек, чья воля была тверже, чем стены Алезии, держал в кулаке судьбу мира. И Марк был пальцем этой руки.

– Вставайте, псы! – крикнул Марк своей центурии, чувствуя прилив новых сил. – Старик смотрит на нас! Вы хотите, чтобы он увидел, как вы отдыхаете? К оружию!

Битва только начиналась. Но Марк знал: сегодня они не умрут. Потому что стена стоит. И он – часть этой стены.

ГЛАВА 2. ХЛЕБ И КАМНИ

1. Изгнанники Алезии

Война пахнет не только железом и кровью. Чаще всего она пахнет дерьмом. Тридцать дней осады превратили лагерь Десятого легиона в выгребную яму. Шестьдесят тысяч солдат, запертых на узкой полосе земли между двумя стенами, каждый день ели, пили и испражнялись. Дождь, не прекращавшийся ни на сутки, смешал все это в единую серую жижу, которая чавкала под сандалиями.

Марк Валерий шел вдоль внутренней стены укреплений (contravallatio), проверяя посты. Его сапоги-калиги потяжелели от налипшей глины. Каждый шаг давался с усилием, словно земля пыталась утянуть его вниз, в Аид, раньше срока. – Frigus… (Холод), – прошептал он, кутаясь в грубый шерстяной плащ, пропитанный овечьим жиром.

Холод был его личным врагом. Он пробирался под доспехи, сводил пальцы судорогой. В моменты, когда Марк проваливался в короткий, тревожный сон, ему снилось другое место. Желтое. Горячее. Там песок скрипел на зубах, а солнце было похоже на расплавленную медь. Там было больно, но там было тепло. Он просыпался с фантомным ощущением жара на коже, но реальность тут же окатывала его ледяной галльской моросью.

– Центурион! – окликнул его голос из темноты караульной будки. Это был Спурий, молодой легионер, который еще месяц назад дрожал от страха. Теперь он дрожал от холода и голода. – Что там, Спурий? – В крепости тихо, – парень кивнул на темный силуэт горы Алезия, возвышающийся над ними. – Слишком тихо. Даже собаки не лают. – Собак они съели еще неделю назад, – буркнул Марк. – А сейчас доедают лошадей. – А мы? – тихо спросил Спурий. – Когда придет обоз, центурион? Парни в третьем контубернии варят ремни. Зерна осталось на два дня.

Марк посмотрел на солдата. Лицо парня осунулось, глаза запали, скулы обтянуты серой кожей. Римская армия тоже голодала. Огромная орда галлов снаружи отрезала подвоз провианта. Цезарь посадил легионы на половинный паек, а потом и на четверть. – Мы – римляне, Спурий, – жестко сказал Марк. – Мы можем жрать землю и запивать ее дождевой водой, но мы будем стоять. – Да, центурион, – покорно ответил парень.

Марк пошел дальше. Он врал. Римляне тоже были людьми. И они слабели. Если Верцингеторикс не сдастся в ближайшие дни, легионеры начнут падать в обморок прямо на стенах. Марк чувствовал, как его собственный желудок скручивает спазм. Он привычно подавил его глотком posca – смеси воды и уксуса – из фляги. Кислая дрянь обманывала голод на час-другой.

Вдруг со стороны крепости донесся звук. Скрип. Тяжелый, протяжный скрип несмазанных петель. Марк замер. – Тревога! – рявкнул он, выхватывая гладиус. – К бойницам! Они открывают ворота!

2. Милосердие Рима

Это не было похоже на вылазку. Ворота Алезии приоткрылись, и оттуда потекла темная масса. Ни боевых рогов, ни знамен, ни блеска оружия. Толпа двигалась медленно, молча, спотыкаясь. В предрассветных сумерках она напоминала реку призраков.

– Что за… – прошептал Тит, встав рядом с Марком на стене. Опцион щурился, пытаясь разглядеть врага. – Где их мечи? – Это не воины, – сказал Марк, и меч в его руке опустился.

Солнце, лениво выползающее из-за туч, осветило равнину перед внутренней стеной. Из крепости вышли женщины. Старики. Дети. Тысячи людей. Они были похожи на скелеты, обтянутые кожей. Грязные лохмотья висели на них мешками. Многие не могли идти – их несли на руках или тащили волоком. Это были Мандубии – племя, которому принадлежал этот город до прихода Верцингеторикса.

– Зачем он их выпустил? – спросил Спурий, опустив пилум. – Чтобы не кормить, – голос Марка был сухим, как песок пустыни. – У вождя галлов кончается еда. Каждый кусок хлеба, который съест этот старик, – это кусок, который не достанется воину. Он выгнал «лишние рты».

Толпа подошла к первому римскому рву и остановилась. Их было около десяти тысяч. Вперед вышла женщина с ребенком на руках. Она упала на колени прямо в грязь и протянула руки к римской стене. – Panem… (Хлеба…) – донеслось снизу. – Clementia! (Милосердия!) – закричал старик. Десятки, сотни голосов слились в единый стон. Они просили пропустить их. Просили еды. Просили рабства – чего угодно, лишь бы не смерть.

Римляне на стене молчали. Солдаты смотрели на женщин, напоминавших их матерей и жен. Смотрели на детей, чьи животы вздулись от голода. – Центурион… – Тит повернулся к Марку. В глазах старого рубаки, прошедшего десяток войн, была растерянность. – Что делать? Мы не можем стрелять в них. – Ждать, – ответил Марк. – Ждать приказа.

Приказ пришел быстро. Всадник в красном плаще проскакал вдоль стены, выкрикивая волю Цезаря. – Никого не впускать! Никого не кормить! Держать строй! Любая попытка передать еду врагу – смерть!

Слова упали в тишину, как камни в колодец. – Это же дети… – прошептал Спурий. Парень полез в свою сумку, достал черствый сухарь. – Я только один кусок… Рука Марка перехватила его запястье. Железная хватка. – Нет. – Но они умрут! – в глазах Спурия стояли слезы. – Если ты дашь им этот сухарь, – тихо, но страшно произнес Марк, глядя парню в глаза, – завтра у тебя не будет сил поднять щит. И тогда галл на той стороне, который сожрал паек этой женщины, убьет тебя. А потом убьет меня. Он вырвал сухарь из рук легионера и швырнул его в грязь под ноги. – Ты здесь не для того, чтобы быть добрым, Спурий. Ты здесь, чтобы быть Стеной. А у стены нет сердца.

3. Пепел сострадания

День превратился в пытку. Мандубии не уходили. Им было некуда идти. Сзади были запертые ворота Алезии, на стенах которых стояли лучники Верцингеторикса. Спереди – римские укрепления. Они остались в «ничейной земле». В каменном мешке.

К полудню начался дождь. Ледяной, секущий. Женщины прижимали детей к себе, пытаясь согреть их теплом своих истощенных тел. Старики просто ложились в грязь и больше не вставали. Крики о помощи сменились воем. Потом тихим скулежом.

Марк стоял на посту, не шелохнувшись. Вода стекала по козырьку его шлема. Он смотрел на женщину, которая сидела у самого края рва, метрах в двадцати. Она держала на руках сверток. Сверток уже не шевелился. Она качала его и пела какую-то галльскую песню. Марк закрыл глаза. В темноте всплыло лицо. Женское лицо. Темные глаза, подведенные сурьмой. Запах лотоса. «Рахотеп… ты вернешься?» – Нет, – ответил он призраку. – Я не вернусь. Я никогда не возвращаюсь.

– Центурион, – голос Тита вырвал его из оцепенения. Опцион стоял рядом, опираясь на пилум. Он жевал травинку, глядя вниз. – Жестокий ублюдок наш Лысый (Цезарь), – сказал Тит. Не с осуждением, а с какой-то философской печалью. – Заморит их всех. – Это война, Тит, – ответил Марк. – Голод – это оружие. Такое же, как твой меч. Только бьет медленнее. – Я бы предпочел меч, – сплюнул Тит. – Честнее как-то. Смотреть на это… тошнит. – Тошнит – значит, живой, – отрезал Марк. – Смотри внимательно. Запоминай. Это цена порядка.

К вечеру начались смерти. Первыми ушли младенцы. Матери выли, поднимая маленькие тела к римским стенам, проклиная и Цезаря, и Верцингеторикса. Потом начали умирать старики. Те, кто был посильнее, пытались карабкаться на вал, раздирая руки о «стимулы». – Назад! – кричали легионеры, выставляя копья. – Не подходить! Один галл, обезумевший от горя, бросился на колья грудью, чтобы прекратить мучения.

Марк видел, как Спурий отвернулся и его вырвало. Легионеры – ветераны, убийцы, грабители – отводили глаза. Они прошли Галлию огнем и мечом, но это… это ломало что-то внутри. Это ломало душу.

Но Марк Валерий не отворачивался. Он смотрел. Он был Часовым. Его проклятие – видеть всё. Он чувствовал, как внутри него каменеет то, что когда-то было человеческим. Сострадание выгорало, оставляя лишь холодную, серую золу долга. «Стань камнем», – шептал голос Египта. «Я уже камень», – отвечал Рим.

4. Предвестники бури

Ночь принесла тишину. Страшную тишину. Большинство Мандубиев уже не имели сил кричать. Они лежали кучами тряпья во тьме, ожидая конца.

Марк сидел у костра, грея руки. Огня почти не было, они экономили дрова. Рядом сидел Тит, точа меч. Вжик. Вжик. Вжик. Звук успокаивал. – Знаешь, о чем я думаю? – спросил Тит. – О жареной свинине? – усмехнулся Марк. – Нет. О том, что мы прокляты. Тит отложил точильный камень. – Мы строим дороги, Марк. Мы строим акведуки. Мы несем закон. Но этот закон стоит на горах трупов. Стоит ли оно того? Марк посмотрел на огонь. – Без закона нет мира, Тит. Без нас эти галлы резали бы друг друга еще тысячу лет. Мы приносим порядок. – Порядок… – Тит кивнул в сторону рва, где умирали тысячи. – Вот такой порядок? – Любой, – жестко сказал Марк. – Хаос хуже. Я видел хаос. Я помню его вкус. Он потер шрам на плече. – Хаос – это когда небо падает на землю. А мы держим небо. И если ради этого нужно заморить голодом племя… пусть будет так.

В этот момент земля дрогнула. Едва заметно. Вибрация прошла по подошвам сапог. Марк напрягся. Инстинкт взвыл, как сирена. Это были не умирающие старики. Это был марш.

Он вскочил, опрокидывая шлем. – Тревога! – заорал он так, что спящие солдаты подскочили. – На стены!

Со стороны внешней равнины, из темноты лесов, донесся звук. Свист. Тонкий, пронзительный, как крик хищной птицы. И сразу за ним – гул. Тысячи факелов вспыхнули во тьме, освещая горизонт. Армия освобождения пришла.

Внизу, во рву, умирающие Мандубии подняли головы. В их глазах вспыхнула последняя надежда, но тут же погасла. Они поняли, что сейчас произойдет. Они оказались между молотом галльской армии и наковальней римских легионов. Их просто растопчут.

– По местам! – Марк надел шлем. Полумаска скрыла его лицо, превратив человека в статую войны. – Скорпионы к бою! Пилумы! Он посмотрел на Тита. – Забудь о жалости, брат. Ночь будет длинной.

Первая стрела, пущенная из темноты, упала в грязь у ног Марка. Битва за Алезию началась.

ГЛАВА 3. НОЧЬ ДЛИННЫХ НОЖЕЙ

1. По живым мостам

Следом за первой стрелой пришел ливень. Небо почернело от тысяч древков. Стук железа о дерево, о щиты, о камни слился в единую дробь, похожую на град. Но страшнее стрел был звук снизу. Во рву, где лежали умирающие мандубии, раздался вопль. Не мольба о помощи, а предсмертный хрип тысяч людей, раздавленный в одну секунду.

Армия освобождения, рванувшаяся на штурм из темноты, не стала разбирать дорогу. Галлы бежали прямо по телам своих жен, детей и стариков. Они втаптывали их в грязь, ломали кости, используя живую плоть как гать, чтобы добраться до римского частокола.

– Они топчут своих… – прошептал Спурий, глядя вниз расширенными от ужаса глазами. Его руки с пилумом дрожали. – Они просто идут по ним… – Они идут убивать нас! – рявкнул Марк, стряхивая оцепенение. Жалость умерла в ту секунду. Теперь это была просто математика войны. – К бою! Tormenta! (Машины!)

На башнях щелкнули механизмы скорпионов. Тяжелые болты с визгом ушли в темноту, пробивая первые ряды нападающих. Но галлов было слишком много. Факелы – тысячи факелов – приближались к валу, как огненная река.

– Пращники! – командовал Марк, перекрывая рев толпы. Свинец летел в темноту, находя цели по звуку. Но враг уже был у рва. В свете костров Марк увидел их лица. Искаженные яростью, раскрашенные известью, с пеной на губах. Они выли, карабкаясь по трупам мандубиев, швыряли крючья на стены, ставили лестницы.

Внезапно за спиной раздался гул. Марк обернулся. Внутренняя стена. Верцингеторикс, видя сигнал, открыл ворота крепости на горе и ударил в тыл. Двойной удар. Римляне оказались в мясорубке.

– Центурион! – крикнул Тит, указывая на сектор слева. – Шестая башня! Они засыпали ров фашинами! Стена трещит! Марк посмотрел туда. В ста метрах левее галлы создали живую пирамиду. Они лезли друг на друга, подсаживали товарищей, рубили основание частокола топорами. Бревна шатались. Земля там просела от дождей, и частокол держался на честном слове.

Раздался треск. Секция частокола шириной в пять локтей рухнула наружу, придавив собой десяток нападающих. Но по их телам в пролом хлынул поток врагов.

– Прорыв! – заорал дозорный. – Они внутри!

Марк выхватил гладиус. – Резерв – за мной! – скомандовал он. – Тит, бери первый манипул! Мы должны заткнуть эту дыру, пока они не расширили пролом! Он спрыгнул с мостков на размокшую землю. – Десятый! Ко мне! Щиты!

2. Брешь в частоколе

Они бежали вдоль вала по колено в грязи. У шестой башни творился ад. Галлы, прорвавшиеся внутрь, уже сцепились с легионерами. В тесноте прохода, освещенного лишь редкими факелами, было трудно разобрать, где свои, а где чужие. Марк врезался в толпу первым. Удар щитом. В лицо. Хруст. Он не фехтовал. В этой тесноте искусство владения мечом не стоило ломаного сестерция. Здесь решала масса, жестокость и короткий римский клинок.

Короткий тычок гладиусом в живот ближайшему варвару. Проворот. Рывок назад. – Roma! – выдохнул он, принимая на щит удар топора. Дерево щита треснуло, но выдержало. Марк ударил в ответ – не мечом, а кромкой щита, прямо в горло нападавшему. Галл захрипел и рухнул, хватаясь за раздробленный кадык.

Рядом встал Спурий. Молодой легионер, который еще днем хотел кормить детей, теперь работал пилумом как копьем, тыкая из-за плеча центуриона с перекошенным от ненависти лицом. – Получай! – визжал он. – Получай, тварь! – Держи строй, парень! – крикнул Марк. – Не вылезай! Мы – стена!

На секунду мир вокруг него поплыл. Вспышка молнии осветила лицо врага. И Марку показалось, что это не галл в штанах. Это был смуглый воин в набедренной повязке. С хопешем в руке. Песок… Жара… Ущелье… «Нет! Я в Галлии! Холод! Дождь!» – заорал он внутри себя, изгоняя призрак прошлой жизни. Наваждение спало. Перед ним снова был бородатый варвар.

Марк нырнул под замах меча. Гладиус вошел галлу под ребра, снизу вверх, прямо в сердце. – Ad mortem! Он оттолкнул труп, освобождая место. Они закупорили пролом телами – своими и чужими. Стена щитов восстановилась. Римская дисциплина снова перемалывала варварский напор. Галлы, потеряв в узком проходе полсотни человек, отхлынули назад, в темноту рва.

– Масло! – заорал Тит сверху, со стены. – Лей масло в пролом! Сверху опрокинули чан. Вспыхнул огонь. Галлы, пытавшиеся лезть по трупам, превратились в живые факелы. Их вопли перекрыли даже гром.

Марк прислонился спиной к бревнам, тяжело дыша. Сердце колотилось в горле. Пролом закрыт. Но это было только начало ночи.

3. Резерв Цезаря

Утро не принесло облегчения. Оно принесло только свет, который осветил масштабы бойни. Рвы были заполнены телами до краев. Вода в отводном канале стала красной. Но галлы не ушли. Они просто отошли на дальность выстрела стрелы и ждали.

Марк сидел на бревне, жуя сухарь, размоченный в воде с уксусом (posca). Его руки тряслись от перенапряжения. – Тит жив? – спросил он, не поднимая головы. – Жив, – ответил голос. К нему подошел опцион. Левая рука Тита была теперь примотана к туловищу грязной тряпкой. – Ключица сломана. Но меч держать могу. Спурий погиб. Стрела в глаз. Марк кивнул. Он не чувствовал горя. Горе – это роскошь для мирного времени. Сейчас он чувствовал только тупую усталость.

– Они готовят что-то большое, – сказал Тит, глядя на холмы. – Видишь? Они перегруппировываются. Вся эта масса… они стекаются в одну точку. Марк проследил за взглядом опциона. Действительно. Огромная армия галлов, которая вчера атаковала по всему периметру, теперь собиралась в огромный кулак на северном склоне. Там, где стены смыкались с горой. Самое слабое место обороны.

– Они пойдут на прорыв, – сказал Марк. – Им надоело биться головой о стены. Они хотят снести их весом.

Вдруг по рядам прошел шепот. Легионеры начали вставать, вытягиваясь в струнку. Марк обернулся. По размытой дороге, вдоль внутренней стены, ехала группа всадников. Впереди, на белом коне, кутаясь в алый плащ от сырости, ехал Гай Юлий Цезарь.

Он не выглядел как бог с монеты. Он выглядел как уставший, лысеющий мужчина пятидесяти лет, с ввалившимися глазами и жестким, хищным ртом. Но от него исходила такая сила, такая уверенность, что солдаты, которые только что валились с ног, расправляли плечи. Цезарь остановился возле центурии Марка. Его взгляд – холодный, внимательный, оценивающий – скользнул по изрубленным щитам, по бинтам, по грязным лицам. И остановился на Марке.

– Центурион, – голос Цезаря был тихим, но в тишине утра его слышали все. – Как твое имя? – Марк Валерий, Десятый легион, мой генерал! – рявкнул Марк, ударяя кулаком в грудь. – Валерий… – Цезарь чуть прищурился, словно вспоминая. – Ты держал пролом у шестой башни ночью? – Моя центурия держала, генерал. Я лишь стоял в первом ряду.

Уголок рта Цезаря дернулся в полуулыбке. – Скромность украшает девушку, а не солдата, Валерий. Мне доложили, что ты лично уложил вождя арвернов. Цезарь наклонился с седла. – Ты устал, Марк Валерий? – Нет, мой генерал. – Ложь, – спокойно сказал Цезарь. – Мы все устали. Но посмотри туда. Он указал плетью на холм, где собирались галлы. – Их там шестьдесят тысяч. Отборные воины Верцингеторикса и его кузена Веркассивелауна. Они готовят последний удар. Они знают, что мы на пределе. Но они не знают одного.

Цезарь обвел взглядом солдат. – Они не знают, что вы – Десятый легион. Они думают, что вы люди. А вы – камень. Вы – фундамент, на котором я построю Империю. Он снова посмотрел на Марка. – Сегодня все решится, центурион. Если мы удержим северный склон – Галлия наша. Если нет – наши кости сгниют здесь. Я перевожу твою центурию в резерв, на гору Рея. В самое пекло. – Это честь для нас, – ответил Марк. И он не врал.

– Если выживешь, Валерий, – тихо добавил Цезарь, глядя ему прямо в глаза, – я дам тебе primus pilus (звание примипила легиона) и землю в Кампании. Но сначала… дай мне победу. – Я дам вам победу, Цезарь. Или свою жизнь.

Цезарь кивнул и тронул поводья. Марк смотрел ему вслед. Земля в Кампании. Виноградник. Дом. Старость. Красивая сказка. Но Марк знал, что этому не бывать. Шрам на плече горел огнем. «Вахта не окончена», – прошелестел ветер.

4. На гору Рея

К полудню ад разверзся. Шестьдесят тысяч галлов под командованием Веркассивелауна обрушились на северный сектор обороны – лагерь на горе Рея. Это было самое слабое место. Уклон горы не позволял замкнуть кольцо укреплений полностью, и там оставался разрыв.

Марк и его люди стояли во второй линии. Они видели, как галлы, словно цунами, захлестывают первую линию обороны. Римляне пятились. Их просто сносили массой. – Держать! – кричали офицеры, но их голоса тонули в реве битвы.

Одновременно с этим Верцингеторикс ударил изнутри. Двойной прорыв. Римская линия истончилась. Она была похожа на натянутую струну, готовую лопнуть.

– Марк! – Тит схватил его за руку. – Смотри! Они прорвали вал!

В ста метрах от них галлы повалили частокол. В пролом хлынула толпа. Если они не заткнут эту дыру, армия Цезаря будет разрезана пополам. Это был конец. Или начало легенды.

Марк вытащил гладиус. Он посмотрел на своих людей. Их осталось сорок. Измотанные, раненые, грязные. Но они смотрели на него. – Парни! – сказал Марк. – Земли в Кампании не будет. Но будет слава. Он указал мечом на пролом, где кипела рукопашная. – Мы должны стать пробкой в этой бутылке. Пока не подойдет Лабиен с конницей. Мы должны умереть, но не пустить их.

– Ad mortem! – прохрипел Тит.

– Клином! – заорал Марк. – За Цезаря! За Рим! В атаку!

Они рванулись вперед. Сорок человек против лавины. Это было безумие. Но именно на таком безумии стоял Рим.

Марк бежал первым. Грязь летела из-под сапог. Навстречу ему бежал галльский вождь, размахивая топором. Мир сузился до острия меча. В ушах снова зазвучали трубы. Не римские. Египетские. Или это были трубы Судного Дня?

Удар. Щит в щит. Марк врубился в толпу врагов. Он стал Камнем.

ГЛАВА 4. КАМНИ АЛЕЗИИ

1. Ворота в ад

Бег в полном доспехе – это особый вид пытки, придуманный Марсом для своих детей. Марк Валерий бежал. Его сапоги-калиги, подбитые железом, выбивали из размокшей земли фонтаны грязи. Пятнадцать фунтов кольчуги давили на плечи, щит оттягивал левую руку, сбивая дыхание. Но он бежал. И за ним, тяжело топая, хрипя и ругаясь, бежали сорок легионеров – всё, что осталось от его центурии.

– Быстрее! – орал Марк, не оборачиваясь. – Шевелитесь, черепахи! Если мы опоздаем, нам некого будет спасать!

Они бежали вдоль внутренней линии укреплений, огибая частокол. Справа, за стеной, ревел океан. Это не была метафора. Шестьдесят тысяч галлов, лучшие воины, собранные со всей Кельтики, штурмовали северный склон – гору Рея. Там уклон был таким крутым, что римляне не смогли замкнуть сплошную линию рвов. Там была брешь. И именно туда Веркассивелаун, кузен Верцингеторикса, направил свой удар.

Звук битвы впереди был похож на камнепад. Треск ломающегося дерева, звон железа и этот страшный, утробный вой тысяч глоток, от которого стыла кровь.

Марк выскочил на гребень холма и замер. Картина, открывшаяся ему, напоминала конец света. Римская линия обороны на горе Рея была прорвана. Вал был срыт. Частокол повален и горел, выбрасывая в серое небо клубы черного, жирного дыма. Сквозь этот дым и огонь текла бесконечная река людей в клетчатых штанах и с раскрашенными лицами. Они захлестывали римские манипулы, как прилив захлестывает песчаные замки.

– Юпитер Всеблагой… – прошептал Тит, остановившись рядом. Опцион держался за перевязанный бок, его лицо было серым от боли, но глаза горели лихорадочным огнем. – Их там как саранчи.

Римляне пятились. Две когорты, стоявшие в первой линии, были практически уничтожены. Легионеры сбивались в маленькие кучки, окруженные морем врагов, и гибли, унося с собой по десятку варваров. Но галлов это не останавливало. Они рвались к ставке Цезаря.

Марк увидел, как центурион соседней когорты, высокий парень из Транспадании, упал, пронзенный копьем. Галлы тут же навалились на него, разрывая на куски, отрезая голову прямо на ходу. Порядок рушился. Хаос побеждал. Если галлы пройдут здесь, они ударят в тыл всей римской армии. И тогда – конец. Конец Цезарю. Конец Риму.

Марк почувствовал, как время замедляется. Шум битвы превратился в гулкую тишину. Он знал этот момент. Он видел его в Египте, когда хеттские колесницы прорвали строй. Он видел его в Тевтобургском лесу (в том будущем, которое стало его прошлым), когда падали деревья. Это был момент, когда Часовой должен встать в проходе.

– Центурия! – голос Марка был тихим, но солдаты услышали его сквозь грохот. Он повернулся к своим людям. Сорок человек. Грязные, измотанные, с запавшими глазами. У них не было сил даже стоять. Но они смотрели на него. – Вы видите эту дыру? – Марк указал мечом на горящий пролом. – Это ворота в Ад. И мы идем их закрывать.

– Нас сомнут, Марк, – спокойно сказал Тит. – Нас просто не заметят. – Заметят, – Марк надел шлем и застегнул подбородочный ремень. – Потому что мы станем у них в глотке костью. Он поднял гладиус. – Строиться! Клин! Мы идем в центр!

2. Живая пробка

Удар. Это было похоже на столкновение с бегущим быком. Марк первым врезался в толпу галлов, заполнивших пролом. Он ударил щитом с разбегу, используя инерцию тела и вес доспехов. Ближайший галл, огромный воин с обнаженным торсом, отлетел назад, сбив с ног двоих товарищей. – Roma! – выдохнул Марк, всаживая гладиус в открывшийся бок врага.

За ним врубилась его центурия. Сорок человек вошли в массу врагов, как раскаленный нож в масло. Дисциплина и плотный строй позволили им пробить первые ряды нападающих. – Щиты! – ревел Тит. – Держать линию!

Они заняли позицию прямо в горловине прорыва, между горящей башней и земляным валом. Узкое место. Единственное место, где численное преимущество галлов не работало в полную силу. Здесь могли драться только первые ряды. И в первом ряду стоял Марк Валерий.

Бой превратился в механическую работу на бойне. Здесь не было места фехтованию. Здесь была давка. Тесная, потная, вонючая давка. Галлы давили массой. Они наваливались на щиты, пытаясь опрокинуть римлян весом. Марк уперся левой ногой в труп лошади, чтобы не скользить в грязи. Бам! – удар топора в щит. Дерево затрещало, щепки брызнули в лицо. Марк не моргнул. Он ждал. Как только топор застрял в щите, Марк ударил. Короткий, злой тычок из-под нижней кромки. Сталь вошла в пах варвара. Тот взвыл, его глаза вылезли из орбит. – Следующий! – Марк толкнул умирающего щитом, сбрасывая его на идущих следом.

Враги менялись, как в кошмарном калейдоскопе. Вот молодой галл с копьем. Выпад – Марк принимает на щит, рубит по древку, шаг вперед, удар умбоном в лицо. Хруст носа, брызги крови. Вот ветеран в кольчуге. Опытный. Он пытается обойти щит сверху. Марк приседает, пропуская клинок над головой, и вспарывает ему бедро.

Кровь была везде. Она заливала глаза, делала рукоять меча скользкой. Земля под ногами превратилась в красное болото. – Держись, Марк! – кричал Тит справа. Опцион дрался как демон. Его перевязанная рука кровоточила, но здоровой он орудовал мечом с такой скоростью, что клинок казался размытым пятном.

Они держались пять минут. Десять. Галлы, взбешенные тем, что горстка римлян остановила их триумф, бросили на этот участок лучшие силы. – Saggitarii! – закричал кто-то. Небо потемнело. Туча стрел и дротиков накрыла их позицию. Марк прижался к земле, накрываясь щитом. Тум-тум-тум. Стрелы барабанили по скутуму, как град. Рядом кто-то вскрикнул. Марк скосил глаза. Молодой легионер Луций, тот самый, что боялся в начале осады, лежал на спине. Стрела вошла ему в глазницу. Его ноги еще дергались, выбивая дробь по грязи.

Строй дрогнул. Образовалась брешь. Галлы тут же рванулись в нее. – Заткнуть дыру! – заорал Марк, бросаясь к телу Луция. Он перешагнул через мертвого товарища и встал на его место. Теперь ему приходилось отбиваться за двоих. Слева напирали трое. Справа еще двое. – Тит! Ко мне!

Опцион прыгнул, закрывая правый фланг. – Я здесь, брат! Они стояли плечом к плечу. Два ветерана. Два обломка старого мира, о которые разбивались волны нового хаоса. Щит к щиту. Меч к мечу. Это был танец смерти, и они знали все его па.

3. Кровь брата

Но силы были неравны. Римляне устали. Они не спали три дня. Они не ели. Их руки налились свинцом. Галлы же, почуяв кровь, впадали в боевое безумие.

Марк пропустил удар. Камень, брошенный из пращи, ударил его в шлем. В голове взорвалась сверхновая. Свет померк. Он пошатнулся, опустив щит на мгновение. Этого хватило. Галльский воин с длинным копьем сделал выпад. Наконечник ударил в грудь. Лорика выдержала, кольца не лопнули, но удар был такой силы, что сломал ребро. Марк захлебнулся болью. Воздух со свистом вышел из легких. Он упал на одно колено.

– Центурион пал! – радостно завопили галлы. Десяток рук потянулся к нему, чтобы добить, разорвать, стащить доспехи.

– Нет! – Тит бросился наперерез. Опцион закрыл командира своим телом. Он отбил один удар, второй. Но третий галл, подкравшись сбоку, с размаху опустил топор на шею Тита. Шлем не спас. Звук был страшным. Влажным и хрустящим. Тит рухнул на Марка, заливая его своей кровью. Его глаза были открыты, в них застыло удивление. – Марк… – булькнул он. – Держи… стену…

Марк взревел. Это был не крик человека. Это был рев раненого зверя. Боль в сломанном ребре исчезла. Усталость исчезла. Осталась только холодная, белая ярость. Он сбросил с себя тело друга. Он встал.

– Вы убили моего брата, – прошептал он. – Вы все умрете.

Он бросил щит. Он был слишком тяжелым, а левая рука больше не слушалась. Он поднял с земли второй гладиус – меч Тита. Два меча. Как в Египте. Память прорвала плотину. Он вспомнил ущелье. Вспомнил песок. Вспомнил смерть Менны. Это повторялось. Снова и снова. Но если это цикл, то он будет его проклятием.

Марк шагнул навстречу галлам. Он не защищался. Он нападал. Два клинка превратились в мельницу. Он нырял под удары, вспарывал животы, резал сухожилия. Он двигался быстрее, чем позволяло человеческое тело. Галлы попятились. Они видели перед собой не римлянина. Они видели демона, покрытого кровью с ног до головы, который смеялся, убивая их.

4. Алый всадник

Но галлов было слишком много. Шестьдесят тысяч против одного безумца и горстки выживших. Круг сжимался. Марк получил удар копьем в бедро. Нога подогнулась, но он устоял. Удар мечом по шлему. Гребень слетел, металл погнулся, рассекая кожу на лбу. Кровь залила глаза. Он смахнул ее рукой и продолжил бить.

– Они прорываются! – крикнул кто-то сзади. – Все кончено!

Марк обернулся на мгновение. Римская линия обороны была разорвана окончательно. Галлы хлынули в тыл, окружая оставшиеся манипулы. Победа ускользала. Алезия пала.

И в этот момент земля дрогнула. Не от топота ног. От грома. Марк поднял голову. На вершине холма, там, где стояла ставка, затрубили трубы. Туууу-руууу!

И он увидел Его. Гай Юлий Цезарь. Он снял шлем, чтобы его лицо видели все. На его плечах развивался алый плащ – paludamentum. Он горел как костер на фоне серого неба. Цезарь не бежал. Он собрал последние резервы – четыре когорты, личную охрану, всех, кто мог держать оружие, вплоть до писцов и поваров. И он повел их в атаку. Лично.

– Caesar! – пронеслось над полем битвы. Это был крик надежды. Крик веры.

А с фланга, из-за холма, вылетел вихрь. Германская конница Лабиена. Цезарь послал их в глубокий обход, и они вернулись именно сейчас. В секунду, когда весы судьбы замерли. Тысячи всадников врубились в тыл галльской армии.

Галлы, которые секунду назад торжествовали победу, оказались в мешке. Спереди – безумный Цезарь с последними солдатами. Сзади – тяжелая конница, рубящая их в капусту. Паника вспыхнула мгновенно. Огромная армия Веркассивелауна дрогнула. Воины побросали щиты и побежали. Но бежать было некуда.

Марк видел это. Он стоял на коленях в груде трупов, опираясь на два меча. Он видел, как красные плащи римлян гонят пеструю толпу варваров. Он видел, как знамена с орлами поднимаются над отбитым валом. Победа. Абсолютная, невозможная, великая победа.

Он попытался встать, чтобы закричать вместе со всеми. Чтобы поднять меч в салюте. Но тело не слушалось. Он посмотрел вниз. Из его живота торчал обломок копья. Глубоко. По самую рукоять. Кровь толчками выходила из раны, унося с собой тепло. Странно. Он даже не почувствовал удара.

Марк сел в грязь. Рядом лежало тело Тита. Лицо опциона было спокойным, обращенным к небу. – Мы победили, брат, – прошептал Марк. – Цезарь победил. Он потрогал землю. Холодная, жирная галльская глина. Она заберет его.

Шум битвы начал меняться. Крики «Слава!» и звон победы отдалялись, словно кто-то закрывал тяжелую дубовую дверь. Мир сузился до пятна серого неба над головой. Дождь прекратился. Облака разошлись, и сквозь них пробился луч солнца. Бледный, слабый, северный луч. Но это было солнце.

– Ра… – улыбнулся Марк окровавленными губами. – Ты нашел меня.

5. Холодная глина

Он ждал темноты. Ждал Плутона, который придет забрать его тень в Аид. Он был готов. Он заплатил за переправу. У него была монета под языком (нет, не было, но это неважно). Он выполнил долг. Он был Камнем, о который разбилась волна. Теперь он заслужил покой. Виноградник в Кампании. Тишину.

Глаза закрылись. Сердце сделало последний, тяжелый удар. Тум. И остановилось.

Тишина. Бархатная, мягкая чернота.

Но покоя не было. Вместо прохлады Элизия он почувствовал Это. Рывок. Жестокий, грубый, механический рывок. Словно в его пупок вонзился ржавый железный крюк и потянул. Не вниз, в землю. Не вверх, к звездам. А вперед. Сквозь время. Сквозь плоть.

– Нет… – попытался закричать он беззвучно. – Я устал! Оставьте меня!

В пустоте раздался голос. Он не принадлежал человеку. Он был похож на скрежет точильного камня о сталь. Безжалостный. Равнодушный. – Вахта не окончена.

Боль вернулась. Но не в животе, разорванном копьем. И не в плече. Боль была везде. Холод. Не сырой холод Галлии. А ледяной, соленый, кусачий холод моря.

Его протащило сквозь воронку тьмы. Личность Марка Валерия – его память о Риме, о Тите, о Цезаре – начала осыпаться, как сухая штукатурка. Оставался только стержень. Тот, кто держит щит. Тот, кто стоит до конца. Часовой.

6. Соленое дерево

– …Греби! Греби, собачье отродье!

Удар. Плеть обжгла спину. Он резко вдохнул. Воздух был ледяным и соленым. Он открыл глаза.

Перед ним не было стены Алезии. Не было леса. Перед ним была серая, бурлящая вода. Он сидел на деревянной скамье. В руках – тяжелое, отполированное до блеска весло. Руки были другими. Широкие, покрытые татуировками синей вязью. На запястьях – железные браслеты. Это были руки раба? Или воина?

Он посмотрел вверх. Над ним возвышался парус. Квадратный, полосатый – красный с белым. Он хлопал на ветру, как крыло гигантской птицы. Судно скрипело. Длинное, узкое, хищное тело корабля разрезало волны. На носу корабля скалилась деревянная голова дракона.

– Не спать, Хальфдан! – рявкнул кто-то над ухом. Он повернул голову. Рядом на скамье сидел бородатый гигант с рыжей косой. Он ухмылялся, показывая выбитые зубы. – Скоро берег, брат. Скоро Англия. Будет много золота и крови.

Хальфдан? Кто такой Хальфдан? В голове еще звучал лязг римских легионов, крик «Цезарь!», но он таял, как туман под ветром. Рим умер. Рим стал пылью.

Его рука рефлекторно потянулась к поясу. Там не было гладиуса. Там висел топор. Тяжелый, боевой топор с широким лезвием. Он коснулся лезвия пальцем. Острое. Холодное железо.

Левое плечо заныло. Он оттянул ворот рубахи из грубой шерсти. Там, на бледной северной коже, был шрам. Белое пятно, похожее на след от копья. Метка была с ним.

Он посмотрел на горизонт. Там, в серой дымке, проступали зеленые скалы. Новый мир. Новая война. Но камень внутри остался прежним.

Он перехватил весло поудобнее и налег на него всем весом. – К берегу! – крикнул он на гортанном языке севера. – К славе!

Вахта продолжалась.

ЭПОХА 3. ПОСЛЕДНИЙ ВОЛК

ГЛАВА 1. МОСТ ИЗ МЕРТВЕЦОВ

1. Железо и Соль

– …Греби! Греби, собачье отродье!

Удар плетью обжег спину. Короткий, злой, как укус осы. Он резко вдохнул. Воздух был ледяным, соленым и пах гнилыми водорослями и старой рыбой. Он открыл глаза.

Перед ним не было стены Алезии. Не было красного плаща Цезаря. Не было тела Тита, лежащего в галльской грязи. Перед ним была серая, бурлящая вода Северного моря, пляшущая в такт ударам сердца. Он сидел на узкой деревянной скамье, отполированной тысячами задниц до зеркального блеска. В руках – тяжелое, длинное весло из ясеня. Рукоять скользила от пота и морской пены.

Его руки изменились. Римские мозоли от гладиуса исчезли. Теперь это были широкие лапы, покрытые рыжим волосом и синей вязью татуировок – змей Ермунганд, кусающий свой хвост, обвивал предплечье. На запястьях звенели тяжелые серебряные браслеты – награда за верность и убийства.

– Не спать, Хальфдан! – рявкнул кто-то над ухом.

Он повернул голову. Рядом на скамье, налегая на соседнее весло, сидел бородатый гигант. Его рыжая борода была заплетена в две косички, в которые были вплетены вороньи кости. В ухе блестело тяжелое золотое кольцо – добыча из какого-то монастыря. Он скалился, показывая опиленные, черненые зубы – знак элитного воина. – Скоро берег, брат. Скоро Англия. Будет много золота, много баб и много крови.

Хальфдан? Кто такой Хальфдан? В голове еще звучал лязг римских легионов, крик «Roma Victor!», но он таял, как утренний туман под ледяным ветром фьорда. Рим умер тысячу лет назад. Цезарь стал пылью. Его кости давно сгнили в земле, а мрамор его дворцов растащили на свинарники. Осталась только Вахта.

Его рука рефлекторно потянулась к поясу. Там не было гладиуса. Там висел топор. Тяжелый боевой бродакс с широким лезвием, «бородатый» топор, способный расколоть череп быка одним ударом. Оружие мясника, ставшее оружием короля. Он коснулся лезвия пальцем. Острое. Холодное железо.

Левое плечо заныло. Он оттянул ворот рубахи из грубой, колючей шерсти, пахнущей овцой. Там, на бледной северной коже, был шрам. Белое пятно, похожее на след от копья. Метка была с ним.

– Haa-rup! – кричал кормчий на корме. – Навались, морские волки! Земля пахнет страхом!

Хальфдан перехватил весло. Его спина, привычная к труду, напряглась. Драккар «Длинный Змей» летел по волнам. Над головой хлопал полосатый парус, красный с белым, как окровавленный бинт. Вокруг, насколько хватало глаз, море чернело от кораблей. Триста драккаров. Десять тысяч воинов. Норвежцы, фламандцы, шотландцы, наемники со всех концов света. Король Харальд Суровый (Hardrada) шел забирать английскую корону. Последний викинг шел на свою последнюю войну.

2. Дым над Узом

Они вошли в устье реки Уз на рассвете. Это было зрелище, достойное саг. Триста драконьих голов, вырезанных из дуба, одновременно повернулись к берегу, скаля пасти. Английские крестьяне, завидев этот флот, бросали дома, скот и утварь, убегая в леса.

– Суши весла! – проревел голос конунга. Корабль с хрустом врезался в песок Риккола. Хальфдан первым спрыгнул в ледяную воду по пояс. Вода обожгла ноги, но он даже не поморщился. Он уперся плечом в скользкий борт, помогая вытащить судно на песок. – Heave!

Через час берег превратился в муравейник. Викинги ставили шатры, выгружали бочки с элем, точили топоры. Воздух наполнился запахами, от которых у нормального человека стыла кровь, а у викинга разгорался аппетит: запах дыма от горящих хижин, запах жареной свинины (местный скот резали прямо на месте, не заботясь о завтрашнем дне) и запах немытых тел.

Хальфдан сидел у костра, счищая ржавчину с кольчуги песком. Вокруг него пировал хирд – личная дружина короля. Торсти Рыжий, его побратим, жарил на вертеле целую овцу. Жир капал в огонь, вспыхивая яркими искрами. – Эй, Медведь! – крикнул Торсти, бросая Хальфдану кусок мяса, прямо с костью. – Ешь! Тебе нужны силы. Английские черепа крепкие, их долго рубить придется.

Хальфдан поймал мясо на лету. Он вгрызся в него зубами, чувствуя вкус крови и гари. Он смотрел на лагерь. Здесь не было римской дисциплины. Не было прямых линий палаток, не было рвов. Здесь царил хаос. Кто-то уже тащил упирающуюся женщину в кусты. Кто-то дрался из-за золотого креста, сорванного с шеи убитого монаха. Кто-то просто спал, положив голову на мешок с зерном. Это была не армия. Это была стихия.

– Где Тостиг? – спросил Хальфдан, вытирая жир с бороды. – Ярл Тостиг у конунга, – ответил старый воин по имени Ульф, проверяя тетиву лука. – Этот предатель лижет сапоги Харальду. Обещает, что Йорк сдастся без боя. – Предатель, который привел нас к золоту, – друг, – усмехнулся Торсти. – Тостиг хочет вернуть свое графство. Харальд хочет корону Англии. А я хочу вот это. Он поднял серебряную чашу, явно церковную, и отхлебнул из нее эля.

Вдруг над лагерем раздался трубный звук рога. Но не боевого. Ритуального. – Блот! – прошелестело по рядам. – Жертва Одину!

Хальфдан поднялся. Король Харальд был крещен. Он строил церкви в Норвегии. Но здесь, на чужой земле, перед битвой, старые боги были ближе. Иисус обещал рай после смерти, но Один обещал победу здесь и сейчас.

В центре лагеря, у большого камня, стоял годи – жрец. Его лицо было скрыто капюшоном из волчьей шкуры. Рядом храпел белый жеребец, которого держали четверо дюжих воинов. Харальд Суровый стоял рядом. Он был огромен. Семь футов роста (исторический факт). Его светлые волосы падали на плечи, а голубые глаза смотрели холодно и оценивающе. Рядом с ним жался Тостиг Годвинсон, брат английского короля. Маленький, темноволосый, с бегающим взглядом. Он крестился, глядя на жреца, но не смел уйти.

Жрец поднял нож. – Odin! Alfather! – взвыл он. – Прими дар! Дай нам ярость! Дай нам удачу! Пусть вороны наедятся досыта!

Нож полоснул по горлу коня. Кровь хлынула темным потоком в подставленную медную чашу. Жеребец забился в агонии, его копыта взрывали песок. Жрец окунул в чашу пучок веток (кропило) и пошел вдоль строя воинов, брызгая на них горячей кровью. – Sigr! (Победа!) – кричал он.

Брызги попали на лицо Хальфдана. Теплая, липкая кровь. Рядом стоящий Торсти слизнул каплю с губы и дико захохотал. – Теперь мы бессмертны, брат! Один отметил нас! Хальфдан стер кровь. Он не чувствовал себя бессмертным. Шрам на плече горел. «Кровь привлекает кровь,» – подумал он. – «Но чью?»

3. Стена щитов

Утром они двинулись на Йорк. Погода была странной для сентября. Жара стояла невыносимая. Солнце пекло так, словно они были не в туманной Англии, а в Сицилии. Люди потели под кольчугами. Многие снимали шлемы, вешая их на пояса.

Но Хальфдан шел в полном облачении. Его кольчуга весила тридцать фунтов. Шлем давил на виски. Щит оттягивал левую руку. Но он не снимал броню. Инстинкт Часового – память тысяч битв – шептал: «Железо – твоя кожа. Снимешь кожу – умрешь».

Они подошли к местечку Фулфорд, в двух милях от Йорка. Здесь дорога была перекрыта. Северные графы – Моркар и Эдвин – вывели свое ополчение (фирд). Их было около пяти тысяч. Неплохо вооруженные, они стояли стеной, перекрыв узкое пространство между рекой Уз и глубоким, заболоченным рвом.

Харальд Суровый остановил войско. Он развернул свое знамя – «Опустошитель Земли» (Landøyda). На белом шелке был вышит черный ворон. Легенда гласила: если ворон расправит крылья – будет победа. Если крылья обвиснут – поражение. Ворон, подхваченный ветром с реки, захлопал крыльями. – Видите?! – заорал конунг, указывая мечом на знамя. – Один с нами! В строй!

Викинги начали строиться. Это было долгое, сложное дело. – Стену щитов! – орали хевдинги (командиры отрядов). Хальфдан встал в первый ряд. Это было самое почетное и самое опасное место. Слева встал Торсти. Справа – Ульф. Они сомкнули щиты. Круглые, липовые щиты, обитые кожей, перекрыли друг друга на треть, создавая сплошную чешуйчатую стену. За ними встал второй ряд, положив копья на плечи передним. Потом третий. – Не разрывать! – рычал Хальфдан, проверяя сцепку. – Упрешься плечом в меня. Если я упаду – перешагни и встань на мое место.

На той стороне поля англичане тоже построили стену. Они стучали мечами о щиты, выкрикивая оскорбления. – Убирайтесь в свое ледяное пекло! – кричали они. – Здесь вы найдете только могилы!

Харальд Суровый вышел вперед. – Я возьму левый фланг, у реки! – крикнул он. – Тостиг, бери правый, у болота! Идем шагом! Не бежать, пока я не дам знак!

Стена двинулась. Тысячи ног, обутых в кожу, ударили о сухую землю. Тум. Тум. Тум. Это был ритм смерти.

4. Болото

Удар был страшным. Две стены щитов столкнулись с грохотом, похожим на обвал в горах. Хальфдан почувствовал, как воздух вышибло из легких. На него навалился англичанин – здоровенный детина с топором. Щит в щит. Лицо в лицо. Хальфдан видел налитые кровью глаза врага, чувствовал запах его пота и перегара (англичане тоже пили перед боем для храбрости).

– Hogg! – выдохнул Хальфдан. Он не стал толкаться. Он ударил топором сверху, через кромку щитов. Лезвие бродакса вошло в шлем англичанина, как в яичную скорлупу. Хруст кости. Враг обмяк. – Вперед! – заорал Хальфдан, толкая тело щитом, пробивая брешь.

Но англичане дрались отчаянно. Они защищали свои дома. На правом фланге, где командовал предатель Тостиг, дела шли плохо. Англичане начали теснить викингов. Земля там была топкой. Викинги скользили, падали в грязь. Английские копья били их сверху, пригвождая к болоту. – Они прорываются! – крикнул Торсти, отбиваясь от двух саксов сразу. – Нас сейчас сбросят в канаву!

Казалось, битва проиграна. Английский граф Моркар, видя успех, повел свои лучшие силы в атаку на правый фланг, загоняя викингов в трясину. Центр англичан растянулся и ослаб.

Хальфдан, зажатый в центре, видел это. И Харальд Суровый видел это. Король ждал этого момента. Старый варяг знал, что жадность погубит врагов. Англичане слишком увлеклись атакой.

– Знамя! – взревел Харальд голосом, перекрывающим шум битвы. – Трубите атаку!

Рог заревел. Харальд Суровый со своим отборным хирдом, который до этого стоял в резерве у реки, ударил во фланг наступающим англичанам. Это был удар молота. Англичане, которые думали, что побеждают, внезапно оказались под ударом сбоку.

– Берсерки! – закричали в рядах саксов. – Они пустили берсерков!

Хальфдан почувствовал, как меняется ритм боя. Кровь ударила в голову. Мир вокруг потерял цвета, став черно-красным. В ушах зашумело. Берсеркерганг. Боевое безумие. Он перестал чувствовать вес кольчуги. Перестал чувствовать боль от ударов по щиту. Он стал зверем.

Он бросил щит – он только мешал. Он перехватил топор обеими руками. Теперь он был мельницей смерти. Удар – отрубленная рука летит в траву. Удар – англичанин разрублен от плеча до пояса. Удар – ломаются копья, трещат щиты.

Он выл. Не человеческим голосом, а волчьим воем. Рядом Торсти рубил мечом, хохоча как безумный. – В Вальхаллу! Все в Вальхаллу!

Они отрезали англичан от дороги. Они прижали их к той самой канаве с водой, куда англичане хотели сбросить их. Ловушка захлопнулась.

5. Мост из мертвецов

Последний час битвы был не войной. Это было истребление. Тысячи англичан были зажаты между стеной щитов викингов и глубоким рвом. Им некуда было бежать. Викинги, разъяренные сопротивлением, давили. Шаг за шагом. Люди падали в ров. Те, кто был сзади, падали на них. Ров наполнился телами. Живые топтали мертвых, пытаясь выбраться, но получали удары топорами по головам.

Хальфдан стоял на краю рва. Он тяжело дышал. Пар валил от его тела, смешиваясь с холодным вечерним воздухом. Его топор был красным по самую рукоять. Руки были липкими от крови. Он смотрел вниз. Ров был полон. Трупы лежали в три слоя. Викинги преследовали остатки бегущих англичан, перебегая ров прямо по спинам мертвецов, как по мосту. Грязь, кровь, вода и человеческое мясо смешались в единое месиво.

– Славная жатва! – Харальд Суровый подъехал к краю рва. Конь конунга храпел, косясь на гору тел. Харальд вытер меч о гриву коня. – Йорк наш, парни! Завтра они приползут на коленях!

Воины ревели, ударяя оружием о щиты. Они победили. Они были богами войны. Никто не мог остановить их.

Хальфдан оперся на топорище. Берсеркерганг отпустил его, и теперь навалилась свинцовая усталость. Он смотрел на "мост из мертвецов". Среди тел он увидел лицо молодого парня, почти мальчика. Его глаза были открыты и смотрели в небо с немым укором. Хальфдан почувствовал, как внутри шевельнулся холодный червь.

– Что с тобой, Медведь? – Торсти, живой и даже не раненый, хлопнул его по плечу. Он уже успел сорвать с какого-то трупа золотую цепь. – Мы богаты! Мы взяли Англию!

– Мы взяли только грязь, – хрипло сказал Хальфдан. Он посмотрел на заходящее солнце. Оно было багровым. – Что? – не понял Торсти. – Слишком много крови, – сказал Хальфдан. – Кровь скользкая, брат. На ней легко поскользнуться.

– Ты бредишь, – отмахнулся Торсти. – Пошли пить! В лагере бочки с элем ждут!

Хальфдан кивнул. Он пошел вслед за войском, переступая через тела. Но шрам на плече горел огнем, сильнее, чем когда-либо. Инстинкт Часового вопил: «Это не победа. Это наживка. И вы только что проглотили крючок».

Они шли праздновать. Они не знали, что жить им осталось всего четыре дня. Впереди их ждал Стэмфорд-Бридж.

ГЛАВА 2. СОЛНЦЕ МЕРТВЕЦОВ

1. Похмелье богов

Утро после победы не пахнет славой. Оно пахнет перегаром, прокисшим элем и остывшей жирной бараниной. Лагерь норвежцев у Риккола просыпался тяжело. Десять тысяч воинов, которые вчера разбили армию севера, сегодня напоминали стадо больных тюленей. Они спали вповалку: на земле, на мешках с зерном, в обнимку с трофейными женщинами или просто уткнувшись лицом в траву.

Хальфдан открыл глаза. Голова гудела, словно внутри кто-то бил в церковный колокол. Он сел, сбрасывая с себя тяжелый меховой плащ. Солнце уже стояло высоко. Оно было ярким, наглым, неестественно жарким для конца сентября. Небо над Йоркширом было пронзительно синим, без единого облака. «Ложное солнце,» – подумал он. – «В такое солнце хорошо сушить сено, а не воевать».

Он посмотрел на свои руки. Кровь под ногтями засохла и стала черной. Рядом храпел Торсти. Его рыжая борода была вся в крошках, а рука обнимала пустой кувшин, украшенный драгоценными камнями – добыча из какого-то монастыря. – Вставай, пьяница, – Хальфдан пнул друга сапогом. – Солнце уже в зените. Торсти замычал, открыл один глаз – красный, как у кролика, – и смачно рыгнул. – Оставь меня, Медведь… Я в Вальхалле. Здесь реки меда и валькирии с большими сиськами… – Ты в грязи, а валькирия – это свинья, которую мы вчера не доели, – буркнул Хальфдан, поднимаясь.

Он пошел к реке, чтобы умыться. Вода в Узе была холодной. Он плеснул её в лицо, смывая липкий пот и остатки вчерашней ярости. Вокруг кипела ленивая жизнь лагеря. Кто-то чинил обувь, кто-то считал монеты, высыпав их на плащ, кто-то просто сидел, глядя на воду бессмысленным взглядом. Они чувствовали себя хозяевами мира. Англия лежала у их ног. Северные графы разбиты, Йорк пообещал открыть ворота и дать заложников. Осталось только прийти и забрать.

Хальфдан подошел к костру, где уже собрались хускарлы конунга. Харальд Суровый сидел на походном стуле, грызя яблоко. Король выглядел свежим, словно и не пил вчера до рассвета. Его огромный двуручный меч лежал на коленях, а голубые глаза смеялись. Рядом суетился ярл Тостиг. – Мы должны выступить немедленно! – говорил Тостиг, нервно теребя край плаща. – Йорк ждет. Старейшины придут к Стэмфорд-Бридж к полудню. Если мы опоздаем, они могут подумать, что мы слабы. – Слабы? – Харальд расхохотался, и его смех подхватили остальные. – Мы размазали их армию по болоту, Тостиг! Они боятся нас до мокрых штанов. Мы можем прийти хоть к закату, они будут ждать нас на коленях.

Король встал, потягиваясь так, что хрустнули суставы. – Жарко, – сказал он, глядя на солнце. – Клянусь бородой Одина, это не Англия, а Африка. Я потел в Сицилии меньше, чем здесь. Он расстегнул пряжку плаща и сбросил его на землю. – Собирайте людей. Идем к мосту. Треть армии оставим здесь, охранять корабли. Пойдем налегке. – Налегке? – переспросил старый воин Эйстейн Тетерев, командир одного из отрядов. – Без брони, конунг? – А зачем тебе железо, старик? – усмехнулся Харальд. – Чтобы свариться в собственном соку? Англичане разбиты. Мы идем на прогулку, забирать золото, а не драться. Оставьте кольчуги на кораблях. Возьмите только щиты, шлемы и оружие.

По рядам прошел одобрительный гул. Никто не хотел тащить на себе тридцать фунтов железа по такой жаре. Семь миль до моста и семь обратно. – Слава мудрому конунгу! – крикнул кто-то. – Долой железо!

Хальфдан стоял в стороне, опираясь на свой топор. Его левое плечо начало ныть. Шрам под рубахой горел, как укус огненного муравья. Инстинкт Часового – память, которой не было названия, – зашевелился в животе холодным червем. «Не снимай броню,» – шептал голос. – «Римляне сняли броню в лесу – и умерли. Египтяне сняли броню – и умерли. Железо – твоя кожа.»

– Конунг, – Хальфдан сделал шаг вперед. Его голос прозвучал глухо и тяжело, как удар камня о дно колодца. Разговоры стихли. Все посмотрели на огромного хускарла со шрамом на лице. Харальд Суровый прищурился. – Что скажешь, Хальфдан? Тебе тоже жарко? – Мне холодно, конунг, – ответил он. – Ветер с юга пахнет не золотом. Он пахнет железом. Мы на чужой земле. Оставлять броню – значит искушать Норн.

Тостиг фыркнул. – Он трус, Харальд. Или просто перепил. Кто нападет на нас? Призраки убитых при Фулфорде? Король Гарольд на юге, ждет нормандцев. Здесь на сто миль нет ни одного воина, способного поднять меч против нас. – Я не трус, ярл, – спокойно ответил Хальфдан, глядя Тостигу прямо в глаза. Взгляд у него был такой, что брат английского короля невольно отступил. – Но я знаю, что удача – это шлюха. Сегодня она целует тебя, а завтра перерезает горло.

Харальд Суровый перестал улыбаться. Он подошел к Хальфдану вплотную. Король был выше его на голову – настоящий гигант. – Ты хороший воин, Хальфдан. Я видел, как ты рубил у рва. Но ты слишком мрачен. Ты портишь людям праздник. Он положил тяжелую руку на плечо воина. – Оставь кольчугу, Медведь. Это приказ. Если тебе станет страшно – спрячься за моей спиной. Воины вокруг загоготали.

Хальфдан молчал секунду. Потом медленно кивнул. – Как скажешь, конунг. Твоя воля. Он развернулся и пошел к своему драккару, снял кольчугу. Тяжелая сетка из колец со звоном упала на доски палубы. Он остался в одной рубахе и чувствовал себя голым. Словно с него содрали кожу. «Сегодня мы умрем,» – подумал он с ледяной ясностью. – «Мы сами подписали себе приговор.»

2. Марш обреченных

Дорога до Стэмфорд-Бридж была веселой. Семь тысяч викингов (треть осталась с кораблями под началом сына конунга, Олафа) шли по старой римской дороге, поднимая тучи пыли. Они пели песни. Они шутили. Они обсуждали, как потратят свою долю добычи. Солнце палило нещадно. Пот катился градом, но настроение было превосходным. – Эй, Торсти! – кричал кто-то. – Ты купишь себе ферму в Норвегии или останешься здесь, заведешь себе толстую англичанку? – Я куплю себе корабль! – орал в ответ Торсти, размахивая шлемом. – И назову его «Сиськи Фрейи»!

Хальфдан шел в первом ряду, рядом с королевским знаменем. Он не пел. Он сжимал рукоять своего бродакса так, что побелели костяшки. Он смотрел по сторонам. Англия была красивой. Зеленые холмы, дубовые рощи, желтые поля уже убранной пшеницы. Но эта красота была обманчивой. В каждом кусте, в каждом овраге ему чудилась засада. Он вспоминал Галлию. Вспоминал Египет. Везде было одно и то же: перед концом всегда наступает момент вот такой безмятежной, глупой радости.

– Расслабься, брат, – Торсти толкнул его локтем. – Ты скрипишь зубами так, что слышно в Йорке. – Посмотри на небо, – сказал Хальфдан. – Ну небо. Синее. Птички. – Нет птиц, – ответил Хальфдан. – Вороны. Они летят за нами. Торсти посмотрел вверх. Действительно. В вышине кружила стая черных точек. – Ну, это к удаче! – хохотнул Торсти. – Один следит за своими детьми. – Они ждут ужина, – прошептал Хальфдан.

К полудню они вышли к реке Дервент. Местечко Стэмфорд-Бридж. Деревянный мост через небольшую, но быструю речку. На той стороне – широкие луга, где было удобно пасти скот. Именно сюда старейшины Йорка должны были пригнать заложников и скот.

Но луга были пусты. Ни коров, ни повозок, ни людей. Только ветер колыхал высокую траву.

– Где они? – нахмурился Харальд Суровый, останавливая коня. – Опаздывают, свиньи, – сплюнул Тостиг. – Наверное, долго собирали золото. Или боятся. – Подождем, – решил конунг. – Эй, парни! Привал! Можно искупаться!

Войско с радостным ревом рассыпалось по берегам. Люди бросали щиты и оружие в траву. Кто-то полез в воду, кто-то развалился на лугу, подставив лицо солнцу. Харальд слез с коня и сел на бревно, вытянув длинные ноги. – Хорошая страна, – сказал он, жмурясь. – Жирная земля. Здесь будет хорошее королевство для моих сыновей.

Хальфдан не сел. И не выпустил топор из рук. Он стоял на пригорке, всматриваясь в горизонт, в сторону Йорка. Там, где дорога уходила за холмы. Что-то беспокоило его. Дрожь земли. Едва заметная. Как будто где-то далеко шло стадо бизонов. Или маршировал легион.

– Конунг, – сказал он негромко. – Ну что опять, Пророк Беды? – лениво отозвался Харальд. – Смотри.

На горизонте, там, где дорога соединялась с небом, появилось облако. Сначала маленькое, как кулак. Но оно росло. Стремительно. Серая, плотная пыль поднималась к небу.

3. Лед и Железо

– Это они! – воскликнул Тостиг, вскакивая. – Это йоркцы! Видите, сколько пыли? Значит, гонят много скота! Я же говорил! Воины начали подниматься, лениво переговариваясь. – Ого, похоже, там целое стадо! – Будет чем набить брюхо!

Хальфдан прищурился. Он смотрел не на пыль. Он смотрел сквозь неё. В сером мареве что-то блеснуло. Искра. Потом еще одна. И еще. Словно кто-то рассыпал алмазную крошку. Это не могли быть рога коров. Рога не блестят на солнце таким холодным, злым светом. Это был блеск полированной стали.

– Тостиг, – голос Хальфдана прозвучал как удар хлыста. – У твоих коров есть копья? – Что? – не понял ярл. – Блеск. Это железо.

Харальд Суровый встал. Его лицо мгновенно стало серьезным. Он был опытным полководцем, он прошел сотни битв от Византии до Руси. Он знал, как выглядит враг. – Это не стадо, – тихо сказал король. – Это армия.

Облако пыли приближалось. И теперь уже все видели. Из-за холма вытекала река. Река из людей и коней. Тысячи. Десятки тысяч. Они шли плотным строем, плечом к плечу. Над ними развевались знамена. Золотой человек на красном поле. Дракон Уэссекса. И лес копий. Бесконечный, щетинящийся лес.

– Гарольд… – прошептал Тостиг, и его лицо стало белым, как мел. – Это мой брат. Это король Гарольд! – Ты сказал, он на юге! – рявкнул Харальд Суровый, хватая ярла за грудки. – Ты сказал, он ждет Вильгельма! – Я не знал! – завизжал Тостиг. – Он не мог! Двести миль за четыре дня! Никто не ходит так быстро!

Но Гарольд Годвинсон, последний саксонский король Англии, сделал невозможное. Он совершил легендарный марш-бросок. Он гнал свою армию днем и ночью, загоняя лошадей, чтобы поймать викингов, когда они меньше всего этого ждут. И он поймал их. Расслабленных. Разделенных (треть армии на кораблях). И, самое страшное, – без доспехов.

В стане викингов началась паника. – Враги! – Где кольчуги?! – К оружию!

Люди метались, хватая мечи, спотыкаясь о щиты. Лошади, почуяв страх людей, ржали. – Стоять! – рев Харальда Сурового перекрыл шум. – Не бежать! Кто побежит – того зарублю лично!

Король вскочил на коня (своего черного жеребца он взял с собой). – Мы примем бой! – крикнул он. – Посылайте гонцов к кораблям! Пусть Олаф и Эйстейн бегут сюда со всех ног! А мы… мы будем держаться! Он посмотрел на свое полуголое войско. Семь тысяч человек в рубахах против пятнадцати тысяч англичан, закованных в кольчуги. – Стройте круг! – скомандовал он. – Круг Святого Олафа! Щиты сомкнуть! Копья наружу! Мы – ежик! Никто не укусит ежа, не наколовшись!

Викинги начали строиться. Длинная, неровная линия сворачивалась в кольцо. Хальфдан встал в первый ряд. Он чувствовал себя голым. Его рубаха липла к спине. Он смотрел на приближающуюся английскую армию. Она была похожа на железную тучу, надвигающуюся на беззащитную деревню. «Это конец,» – понял он. – «Римская стена. Саксонская стена. А у нас – стена из мяса.»

4. Семь футов земли

Английская армия остановилась в трехстах шагах. От строя отделилась группа всадников. Впереди ехал человек в золоченом шлеме и роскошной кольчуге. Никаких знамен, никаких гербов. Просто воин. Но по тому, как он держался в седле, было видно – это вождь.

Всадники подъехали к строю викингов. – Где ярл Тостиг? – крикнул всадник на чистом норвежском языке (диалекты были похожи). – Я хочу говорить с ним!

Тостиг вышел из круга. Он дрожал, но пытался сохранить достоинство. – Я здесь! Всадник посмотрел на него с горечью. – Тостиг, твой брат, король Гарольд, шлет тебе привет. – И что он предлагает? – спросил Тостиг. – Он предлагает тебе мир и прощение, – громко сказал всадник. – Если ты вернешься на сторону Англии, он вернет тебе твое графство Нортумбрию. И даст треть всего королевства в придачу.

По рядам викингов прошел шепот. Щедрое предложение. Тостиг колебался. В его глазах мелькнула надежда. – А что он даст моему союзнику? – спросил Тостиг, кивая на Харальда Сурового, который стоял рядом, опираясь на двуручный меч. – Что король Англии даст королю Норвегии?

Всадник помолчал секунду. Потом он посмотрел прямо в голубые глаза гиганта Харальда. – Король Гарольд сказал: «Поскольку Харальд Суровый – такой высокий мужчина, я дам ему семь футов английской земли. Или чуть больше, раз он так велик. Чтобы было где его закопать».

Тишина повисла над полем. Мертвая, звенящая тишина. Это было оскорбление. И это был приговор. Харальд Суровый не разгневался. Он вдруг усмехнулся. В этом ответе он услышал достойного врага. – Скачи обратно, – сказал Тостиг, его голос дрогнул, но он сделал выбор. – И скажи королю, что Тостиг не предаст своих друзей ради золота. Мы будем драться.

Всадник кивнул, развернул коня и ускакал обратно к английскому строю.

– Кто это был? – спросил Харальд Суровый, глядя ему вслед. – Этот говорливый малый? – Это был король Гарольд, – тихо ответил Тостиг. – Почему ты не сказал мне?! – воскликнул Харальд. – Он был так близко! Я бы убил его прямо в седле! – Он приехал под мирным знаменем, – покачал головой Тостиг. – И он мой брат. Я мог воевать с ним, но стать его убийцей на переговорах… нет.

Харальд Суровый нахмурился. – Он маленького роста, – сказал он задумчиво. – Но он гордо сидит в седле. Конунг повернулся к своему войску. В его глазах исчезла веселая искра. Теперь там был только лед. – Вы слышали?! – рявкнул он. – Они обещают нам только могилы! Семь футов земли! Он поднял свой огромный меч. – Так давайте покажем им, что норвежцы дорого продают свои жизни! Мы возьмем не семь футов! Мы возьмем всю Англию или умрем, пытаясь!

– Odin! – взревели викинги. Но в этом крике не было радости победы. В нем была ярость загнанных зверей.

Хальфдан поправил перевязь топора. – Семь футов, – прошептал он. – Хорошая мера. Римлянам хватало и шести. Он посмотрел на Торсти. – Держись ближе, брат. Когда начнется свалка, бей по ногам. У них кольчуги длинные, но ноги открыты. – А мы? – Торсти нервно облизнул губы. – Мы же голые. – А мы умрем, – просто сказал Хальфдан. – Вопрос только в том, скольких мы заберем с собой.

На той стороне поля английские трубы запели атаку. Железная стена двинулась вперед. Земля задрожала. Битва при Стэмфорд-Бридж началась.

ГЛАВА 3. МЯСОРУБКА НА БЕРЕГУ

1. Стена из мяса

Атака англичан началась не с боевого клича. Она началась с гула земли. Пятнадцать тысяч человек, закованных в железо, ударили ногами о сухую, потрескавшуюся от жары почву Йоркшира. Тум. Тум. Тум. Ритм, от которого дрожали травинки и осыпалась пыль с сапог. Английская стена щитов – сплошная, бесконечная полоса стали и крашеного дерева – двинулась вперед. Солнце, то самое предательское, южное солнце, играло на тысячах шлемов, слепя глаза викингам, стоящим в одних рубахах.

– Ut! Ut! (Вон! Вон!) – заревели саксы. Этот крик был похож на лай своры гончих, загнавших медведя.

Хальфдан стоял в первом ряду наспех построенного круга. Он покрепче перехватил древко своего бродакса. Ладони были мокрыми от пота, пришлось вытереть их о штаны. Дерево топорища казалось горячим. Он посмотрел влево. Торсти Рыжий, его побратим, скалился, обнажая черненые зубы, но в его безумных глазах впервые за много лет плескался липкий, холодный ужас. Он был в одной льняной рубахе, расстегнутой на груди, чтобы было легче дышать. Его рыжие волосы на груди были отличной мишенью. – Не подставляйся, дурак, – прорычал Хальфдан, толкая друга плечом. – Щит выше. Голову в плечи. Здесь не кабак, здесь за ошибку платят кишками.

– Я заберу десятерых! – взвизгнул Торсти, пытаясь перекричать свой страх. – Я выпью их кровь!

Удар. Английская волна врезалась в строй викингов. Звук был тошнотворным. Не звонкий, чистый лязг металла о металл, как в Риме, когда легион встречал легион. Это был глухой, чавкающий звук металла, рубящего дерево, ткань и живые кости.

Первый ряд англичан, закованный в длинные, до колен, кольчуги, просто навалился на викингов весом. Их щиты были больше, тяжелее, миндалевидной формы. Круглые, легкие щиты норвежцев затрещали под напором. Хальфдан принял удар на свой щит. Английский хускарл – здоровенный детина с белыми усами – ударил его плечом, пытаясь сбить с ног. Хальфдан устоял. Его ноги, привыкшие к пляшущей палубе драккара, словно пустили корни в землю. Он не мог колоть – топор для этого не годился. Ему нужен был замах. Но в тесноте замахнуться было невозможно. Он ударил кромкой щита в лицо врага. Железо умбона врезалось в переносицу сакса. Тот дернулся, на секунду открыв шею. Свист топора. Короткий, кистевой удар. Тяжелое лезвие бродакса опустилось в щель между шлемом и кольчужным капюшоном. Кольчуга англичанина была хорошей, двойного плетения, но удар закаленного топора она не выдержала. Хруст ключицы и шейных позвонков. Враг упал, воя от боли, роняя меч.

– Hogg! (Руби!) – заорал Хальфдан, пытаясь воодушевить своих. Но его крик потонул в воплях умирающих.

Справа от него молодой викинг, совсем мальчишка, упал на колени. Английский меч, пущенный из второго ряда, легко прорезал его льняную рубаху и вспорол живот от паха до грудины. – Мама… – прошептал парень, глядя на свои сизые, дымящиеся на солнце внутренности, вываливающиеся в пыль. Английский сапог, подбитый гвоздями, ударил его в лицо, втаптывая в грязь, чтобы не мешал проходу.

Это было избиение. Англичане были неуязвимы для скользящих, небрежных ударов. Мечи викингов соскальзывали с их кольчуг, оставляя лишь царапины. Чтобы убить сакса, нужно было бить точно, сильно и в уязвимое место. Викинги же умирали от любой царапины. Каждый пропущенный удар меча для норвежца означал глубокую рану. Отрубленные руки, рассеченные плечи, пробитые легкие. Кровь – горячая, жирная, скользкая – мгновенно пропитала сухую траву. Земля стала красной и скользкой, как палуба китобойного судна.

– Держите строй! – ревел Харальд Суровый из центра круга. Его голос, привыкший командовать тысячами, срывался на хрип. – Не размыкать щиты! Мы – еж! Кто высунется – тот труп!

Но "еж" терял иголки с ужасающей скоростью. Англичане работали слаженно, как мясники на бойне. Первый ряд держал щиты, принимая удары топоров. Второй ряд бил длинными копьями поверх голов товарищей, целясь в лица, шеи и подмышки викингов. Норвежцы падали десятками, захлебываясь кровью. Строй таял на глазах.

2. Ярость последнего викинга

И тогда Харальд Суровый понял, что оборона – это смерть. Стоять и ждать, пока их переколют, как овец в загоне? Смотреть, как его лучшие люди умирают, не успев даже замахнуться? Нет. Это не путь викинга. Это не путь Варяга.

Конунг отшвырнул щит. Он стал ему не нужен. Он вышел из центра круга, расталкивая своих воинов. Он был огромен – семь футов чистой, концентрированной ярости. На нем не было кольчуги, только дорогая синяя шелковая рубаха, вышитая золотом в Миклагарде, которая теперь стала черной от пота и прилипла к мощному торсу. В руках он держал огромный двуручный меч.

– Odin aat yor allan! (Один заберет вас всех!) – взревел он голосом, от которого заложило уши даже у англичан, и птицы, кружившие над полем, шарахнулись в стороны.

Харальд бросился в гущу врагов. Один. Это было безумие. И это было величие. Он врубился в английский строй, как молния бьет в сухой дуб. Он вертелся волчком. Его меч описывал сверкающие, свистящие круги. Удар – голова английского тана в шлеме отлетает в сторону вместе с куском плеча. Удар – щит разрублен пополам вместе с рукой, которая его держала. Удар – трое англичан отлетают назад, сбитые с ног чудовищной силой гиганта.

Англичане отшатнулись. Перед ними был не человек. Перед ними был древний демон войны, вырвавшийся из ледяного ада. Берсерк, в которого вселился сам Тор. Никто не мог достать его. Копья ломались о его парирования или просто не успевали за его движениями. Мечи не касались его кожи, словно он был заговорен.

– За Конунгом! – заорали викинги, воспрянув духом. Увидев, как их вождь крошит врагов в капусту, они забыли о страхе. Они забыли, что на них нет брони. – Вальхалла!!! Круг разомкнулся. Норвежцы рванулись в атаку вслед за своим королем, расширяя прорыв, который он создал.

Хальфдан бежал рядом с Торсти. – Дави их! – орал Торсти, брызгая слюной. Его лицо было залито чужой кровью, он потерял шлем, но рубил с удвоенной силой.

Казалось, еще немного – и чудо произойдет. Ярость победит сталь. Дух победит материю. Англичане, напуганные натиском безумного великана, начали пятиться. Строй саксов дрогнул. Победа, невозможная, невероятная, была на расстоянии вытянутой руки.

Харальд Суровый остановился на секунду, чтобы перевести дух. Он стоял на горе трупов, опираясь на меч. Его грудь ходила ходуном, втягивая воздух. Он был весь в крови, но на нем не было ни царапины. Он посмотрел на дрогнувших англичан и расхохотался. Смех победителя. Смех бога.

Стрела прилетела из ниоткуда. Она не свистела. Просто глухой, влажный, чмокающий звук.

Харальд поперхнулся смехом. Он схватился за горло. Из-под узловатых пальцев, между которыми торчало серое гусиное оперение стрелы, хлынула ярко-алая, пенящаяся артериальная кровь. Король Норвегии, Гроза Востока, командир Варяжской стражи, последний герой Севера, пошатнулся. В его глазах застыло невыразимое удивление. «Как? Так просто? От куска дерева?»

Он упал на колени. Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в горле клокотала кровь. Он рухнул лицом в траву, прямо в английскую пыль. Знамя «Опустошитель Земли» упало рядом, накрыв его тело белым шелком, который тут же стал красным. Черный ворон на знамени уткнулся клювом в грязь. Крылья ворона обвисли.

3. Тишина выбора

Битва замерла. Словно кто-то перерезал невидимую нить, натягивающую нервы тысяч людей. Англичане опустили мечи. Викинги застыли, глядя на тело своего вождя. Тишина накрыла поле, нарушаемая лишь стонами раненых и карканьем настоящих ворон, которые уже снижались, предвкушая пир.

Строй англичан расступился. Король Гарольд Годвинсон снова выехал вперед на своем белом коне. Он снял шлем. Его лицо было печальным. Он видел падение гиганта, и в этом не было радости. – Викинги! – крикнул он. Его голос звучал чисто и звонко в тишине. – Ваш вождь мертв! Харальд Суровый получил свои семь футов земли, как я и обещал!

Норвежцы молчали. Они сбились в кучу вокруг тела конунга, выставив топоры наружу, как стая волков вокруг убитого вожака. – Я не хочу больше крови! – продолжил Гарольд. – Вы дрались как львы. Я предлагаю мир ярлу Тостигу и всем вам. Сложите оружие. Садитесь на корабли. Уходите домой. Я клянусь перед Богом, что никто не пустит стрелу вам в спину.

Хальфдан посмотрел на Тостига. Ярл стоял над телом конунга. Он был бледен, как полотно. Его руки с топором тряслись мелкой дробью. Это был момент истины. Он мог выжить. Мог получить прощение брата. Мог вернуться в Нортумбрию. Все смотрели на него. Жизнь или смерть.

Тостиг поднял глаза на английского короля. В них были слезы и фанатичный, обреченный огонь. Он посмотрел на своих людей. На мертвых, лежащих в траве. На Харальда, который пришел сюда из-за его амбиций. Если он сдастся сейчас, саги проклянут его навеки. Его имя станет синонимом трусости.

Тостиг выпрямился. Он вытер слезы рукавом. – Мы не просим пощады у англичан! – крикнул он срывающимся, визгливым голосом. – Мы пришли сюда как воины, и мы уйдем как воины! Мы не оставим нашего короля гнить здесь одного! Он повернулся к викингам, поднимая окровавленный топор. – Вы слышали?! Конунг ждет свою свиту в Вальхалле! Неужели мы заставим его ждать?!

– НЕТ!!! – рев тысяч глоток был ответом. Это был не крик надежды. Это был крик самоубийц, решивших забрать с собой весь мир. Гарольд Годвинсон опустил голову. Он перекрестился. – Да будет так, – тихо сказал он. И махнул рукой своим лучникам. – Кончайте с ними.

4. Дождь из железа

Вторая фаза битвы была короткой, но бесконечно страшной. Англичане больше не играли в благородство. Они поняли, что имеют дело с безумцами. Они отступили на сто шагов и дали волю лучникам.

Небо потемнело. Тучи стрел накрыли поредевший строй викингов. Без доспехов, побросав щиты во время атаки, норвежцы были беззащитны, как голые младенцы под градом. Стрелы прошивали их насквозь. Пригвождали руки к туловищу, пробивали шеи, входили в глазницы. Люди падали десятками, сотнями. Строй превратился в месиво.

Хальфдан успел подхватить с земли большой английский щит – миндалевидный, тяжелый. Он прикрылся им, присев на одно колено. Тук. Тук. Тук. Стрелы впивались в дерево щита, как дятлы. Рядом кто-то хрипел.

– Торсти! – крикнул Хальфдан, оглядываясь. Торсти стоял на коленях в двух шагах от него. Из его груди торчали две стрелы. Одна – с белым оперением, другая – с черным. Он пытался выдернуть ту, что была слева, но руки не слушались, пальцы скользили по древку. Он посмотрел на Хальфдана мутным, угасающим взглядом. Изо рта текла розовая пена. – Эля бы… – прошептал он, улыбаясь кровавыми зубами. – Холодного… с медом… Кровь пошла у него горлом. Торсти завалился на бок. Из-за пазухи его рубахи выкатился золотой церковный кубок, который он украл вчера. Кубок покатился по траве и остановился в луже грязи. Вечеринка кончилась.

Хальфдан почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Рим пал. Египет пал. Теперь пал Север. Все, кого он знал, были мертвы.

Английская конница, дождавшись, пока лучники сделают свое дело, ударила с флангов. Остатки строя викингов рассыпались. Началась паника. Те, кто еще минуту назад кричал о Вальхалле, теперь бежали. Страх, животный, липкий страх, оказался сильнее чести. Они бросали оружие и бежали к реке. К мосту. К единственному пути спасения, который вел обратно к кораблям.

5. Против течения

Хальфдан стоял посреди этого хаоса. Мимо него неслись люди с перекошенными лицами. – Бежим! – кричал кто-то. – На корабли! – Они всех перережут!

Хальфдан был спокоен. Холодная ясность Часового вернулась к нему, вытеснив ярость берсерка. Он видел картину целиком, как шахматную доску. Армия разбита. Тостиг убит (его зарубили через минуту после отказа, прямо над телом Харальда). Харальд мертв. Олаф с резервом (те самые «кольчуги») еще далеко, они придут только к вечеру. Остатки войска – тысячи три, не больше – бегут к мосту. Но мост узкий. Англичане нагоняют их. Конница уже рубит отставших. Если англичане перейдут мост следом за бегущими, они уничтожат и тех, кто остался на кораблях. Это будет полный геноцид. Кто-то должен закрыть дверь.

Он посмотрел на мост. Простой деревянный настил через реку Дервент. Ширина – метра два. Перила хлипкие. Достаточно, чтобы проехала телега. Или чтобы встал один человек, если он достаточно широк в плечах и ему нечего терять.

– Снова, – прошептал Хальфдан. Его голос был тихим, но он услышал его сквозь грохот битвы. – Всегда одно и то же. Ущелье. Пролом. Мост. Это была его судьба. Не побеждать. Не править. Не пить мед в чертогах богов. А держать дверь, пока другие убегают.

Он поднял свой бродакс, провел пальцем по лезвию. Зазубренное, в крови и мозгах, но все еще острое. Он не побежал вместе с толпой, а развернулся и пошел шагом. Против течения. Сквозь бегущих, толкающих его викингов.

– Куда ты прешь, дурак?! – крикнул ему в лицо какой-то окровавленный воин, хватая за плечо. – Беги! Спасайся! Хальфдан оттолкнул его. Спокойно, без злобы. – Бегите вы, – сказал он. – А я останусь.

Он подошел к началу моста. Последние викинги пробегали мимо него, стуча сапогами по доскам, оглядываясь с ужасом. За ними, в ста метрах, накатывалась стена английских щитов и копий. Пятнадцать тысяч победителей. Хальфдан ступил на мост. Доски скрипнули под его весом. Он дошел до середины и остановился. Под ним бурлила темная вода Дервента. Сняв шлем, который мешал обзору, бросил его в воду. Плюх. Ветер растрепал его слипшиеся от пота и крови волосы.

Широко расставив ноги, перекрывая проход, поднял топор. – Ну, – сказал он по-норвежски, глядя на приближающуюся армию, которая замедлила шаг, увидев одинокую фигуру. – Кто хочет умереть первым?

ГЛАВА 4. СЕМЬ ФУТОВ ЗЕМЛИ

1. Узкие врата

Хальфдан стоял один. За его спиной грохотали сапоги бегущих товарищей. Остатки армии Харальда Сурового, потерявшие строй, честь и разум, неслись к кораблям, давя друг друга. Они не оглядывались. Хальфдан слышал их тяжелое, хриплое дыхание, похожее на работу кузнечных мехов. Слышал всплески воды – кто-то в панике прыгал с моста в реку, надеясь переплыть её в одежде. Глупцы. Дервент быстрый и холодный, он заберет их раньше, чем английские стрелы.

Перед ним, в ста шагах, замедляла ход английская армия. Пятнадцать тысяч человек. Железная змея, растянувшаяся на мили. Она сверкала чешуей доспехов под лучами заходящего, кроваво-красного солнца. Англичане видели мост, видели узкую полоску дерева, шириной не больше двух тележных осей, видели одинокую фигуру, перекрывшую путь.

Хальфдан опустил взгляд на доски. Старые, рассохшиеся, почерневшие от времени дубовые плахи. В щелях виднелась темная, бурлящая вода. Это был его рубеж. Его Стена. В Риме у него был легион. В Египте – ущелье. Здесь у него был только топор.

Он снял шлем. Железо мешало обзору, давило на виски. Он размахнулся и швырнул его в реку. Плюх. Круги на воде разошлись и исчезли. Ветер растрепал его рыжие волосы, слипшиеся от пота и чужой крови. Он глубоко вдохнул воздух – смесь речной сырости, конского навоза и металлического привкуса надвигающейся бойни.

– Уйди с дороги, йотун! – крикнул английский тан, вышедший из первого ряда. На его щите был нарисован белый дракон. – Твои друзья бегут, как зайцы! Тебе некого здесь защищать! Сдавайся, и король Гарольд даст тебе жизнь!

Хальфдан не ответил. Он медленно поднял свой бродакс – датский боевой топор на длинной рукояти. Лезвие, широкое, как лопата, и острое, как бритва, поймало луч солнца. Он проверил баланс. Оружие сидело в руках как влитое. Это был не инструмент дровосека. Это был инструмент мясника.

– Жизнь? – переспросил он тихо, но в наступившей тишине его голос услышали первые ряды англичан. – Жизнь без чести стоит меньше, чем дырявый сапог. Он сплюнул на доски. – Идите сюда. Я хочу посмотреть, какого цвета у вас кишки.

Англичане взревели. Оскорбление достигло цели. Пятеро хускарлов в тяжелых кольчугах, звеня шпорами, бросились на мост. Они были уверены, что снесут его массой. Что он – просто безумный варвар, ищущий быстрой смерти. Они ошибались. Он не искал смерти. Он искал время.

2. Танец Дровосека

Первый англичанин, молодой и горячий, замахнулся мечом с разбегу. Хальфдан не стал блокировать. Блок топором против меча – это потеря темпа. Он сделал полшага назад, пропуская лезвие меча перед своим носом. И тут же, используя инерцию тяжелого топора, ударил. Не рубящий удар. Тычок. Верхний шип бродакса вошел англичанину прямо в лицо, в открытую часть шлема. Хруст. Хальфдан рванул рукоять на себя, вырывая врага из равновесия и швыряя его тело под ноги следующему.

Второй споткнулся о труп товарища. Хальфдан шагнул вперед и опустил лезвие. Широкий, разваливающий удар сверху вниз. Топор расколол щит, расколол шлем, расколол череп. Лезвие застряло в ключице. Хальфдан уперся ногой в грудь мертвеца и рывком освободил оружие. Фонтан крови ударил ему в лицо, заливая глаза. Он моргнул, стряхивая красную пелену.

– Следующий! – рявкнул он.

Третий и четвертый напали одновременно. Они были умнее. Один пытался зайти слева, другой бил копьем справа. Хальфдан закрутился. Он подбил копье древком топора, отводя его в сторону, и тут же, на обратном движении, ударил лезвием по ногам мечника. Подсечка. Англичанин с воем рухнул на колени с перерубленным бедром. Хальфдан не стал его добивать – он просто пнул его в грудь, сбрасывая с моста в воду. Всплеск.

Оставшийся копейщик замер. Он остался один перед окровавленным гигантом. В глазах англичанина читался ужас. Он попятился. – Ну же! – Хальфдан шагнул к нему. – Вальхалла закрывается! Поспеши! Удар обухом в висок. Копейщик упал мешком.

Мост был узким. Англичане мешали друг другу. Они не могли навалиться толпой. Им приходилось подходить по двое, максимум по трое, толкаясь плечами. А Хальфдан стоял посередине. Ему хватало места для замаха. Он превратился в мельницу. В маятник смерти. Влево – хруст костей. Вправо – звон разрубленного металла. Кровь заливала доски, делая их скользкими. Хальфдан двигался, как танцор, балансируя на грани падения, используя тела врагов как опору.

3. Гора

Бой длился десять минут. Двадцать. Час. Англичане накатывали волнами, как морской прилив, и разбивались об этот одинокий утес. Перед Хальфданом выросла стена. Настоящая баррикада из плоти и железа. Мертвые и раненые англичане лежали друг на друге в три слоя, создавая скользкий, шевелящийся вал высотой по пояс. Теперь новым врагам приходилось карабкаться по трупам своих товарищей, скользить в их крови, чтобы достать викинга. Это давало Хальфдану преимущество. Он бил сверху вниз. Он бил тех, кто, пыхтя и ругаясь, пытался перелезть через гору мяса.

Его руки налились свинцом. Каждый взмах топора весом в пять фунтов теперь казался подвигом Геракла. Мышцы спины горели огнем, сухожилия трещали. На его теле появились раны. Копье оцарапало бедро. Стрела (кто-то подло выстрелил из задних рядов) торчала в левом плече, прямо в старом шраме Часового. Кровь текла по его боку, пропитывая штаны. Но он не падал. Берсеркерганг – боевое безумие – ушел, оставив после себя ледяную пустоту и ясность. Он больше не чувствовал ярости. Он чувствовал только ритм. Замах. Удар. Рывок. Шаг назад. Это была работа. Тяжелая, грязная, необходимая работа. Он был плотиной, сдерживающей океан.

– Сорок! – прохрипел он, сбрасывая очередного англичанина в воду ударом щита, который он подобрал у убитого. – Сорок душ для Одина! Кто сорок первый?

Англичане отхлынули. Они боялись. Пятнадцать тысяч человек, победителей при Стэмфорд-Бридж, боялись одного израненного, полуголого варвара. Они шептались, глядя на него с суеверным ужасом. – Это не человек! – кричал кто-то из задних рядов. – Это драуг! Мертвец! Железо его не берет! – Стреляйте в него! – требовали другие. – Нельзя! – отвечали лучники. – Там наши, в куче! Мы перебьем своих!

4. Цена чести

Вперед вышел английский военачальник на коне. Он поднял руку, останавливая готовящуюся атаку. Это был высокий человек с благородным лицом, но сейчас оно было искажено гримасой бессильной злобы и… восхищения. – Викинг! – крикнул он. – Остановись! Хальфдан оперся на топор, тяжело дыша. Грудь его вздымалась, как кузнечный мех. Кровь текла по его бороде, капала на руки, делая рукоять скользкой. Он поднял мутный взгляд на англичанина.

– Ты убил сорок моих лучших людей, – сказал военачальник. – Ты дал своим друзьям уйти. Их корабли уже поднимают паруса. Ты победил, слышишь? Ты сделал невозможное. Он спешился и подошел ближе к мосту, но не ступил на него. – Я, граф Годвин, даю тебе слово чести. Уйди с дороги. Пропусти нас. И я клянусь, что ты уйдешь живым. Мы дадим тебе корабль. Мы дадим тебе золото. Такой воин не должен умереть здесь, как бешеная собака. Ты должен жить, чтобы слагать саги о себе.

Хальфдан вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая кровь. Он посмотрел назад, через плечо. Берег был пуст. Последние викинги скрылись в лесу. Далеко, за излучиной реки, виднелись мачты драккаров, уходящих в море. Олаф спас флот. Сын Харальда вернется домой и станет королем. Жизнь продолжится. Он выполнил задачу. Вахта окончена. Он мог уйти.

Но куда? Он вспомнил глаза Харальда Сурового, когда стрела пробила ему горло. Вспомнил смех Торсти. Вспомнил римского Тита. Вспомнил египетскую жену. Все они были мертвы. Эпоха героев кончилась сегодня, на этом поле. Мир изменился. В новом мире, мире договоров, политики и арбалетов, ему не было места. Он был реликтом. Последним волком в лесу, который вырубают под пашню.

– Золото? – переспросил Хальфдан. Его голос звучал как скрежет камней в прибое. – Моему королю вы обещали семь футов земли. Он выпрямился. Боль в плече пронзила тело, но он даже не поморщился. Он снова поднял топор. – Мне нужно меньше, граф. Я возьму эти доски. И я заберу с собой еще десяток твоих парней, прежде чем лягу в них. Он усмехнулся страшной, кровавой улыбкой, обнажив красные зубы. – Идите сюда. Я еще не устал.

5. Удар змеи

Англичане взревели от ярости. Благородство графа Годвина было отвергнуто. Викинг выбрал смерть, но смерть дорогую. – Убейте его! – закричал Годвин, теряя терпение. – Снесите ему голову! Лучники, цельтесь в лицо!

Они снова бросились на мост. Тяжелая пехота, прикрываясь щитами, пошла на сближение. Хальфдан приготовился к удару. Он перехватил скользкую от крови рукоять топора, готовясь встретить их. Его дыхание вырывалось из груди хриплыми клубами пара. Но он не видел того, что происходило внизу.

Пока на мосту шли переговоры, пока внимание тысяч глаз было приковано к фигуре рыжего гиганта, под мостом, в густой тени гнилых свай, бесшумно скользила половина винной бочки, используемая местными рыбаками как лодка. В ней сидел английский солдат. Маленький, щуплый, с острым, крысиным лицом. Его звали Этельред, и он никогда не был героем. Он был крысоловом. В руках он сжимал длинное охотничье копье с узким, граненым наконечником, предназначенным для пробивания шкур кабанов.

Он подгреб прямо под то место, где стоял Хальфдан. Вода капала ему на лицо – смесь речной влаги и крови викинга, просачивающейся сквозь щели. Этельред видел сквозь прорехи в настиле моста подошвы сапог гиганта. Видел, как тот переступает, удерживая равновесие, как напрягаются сухожилия его ног. – Прости, парень, – прошептал англичанин одними губами. – Но королю нужен этот мост.

Хальфдан поднял топор для замаха. Он раскрылся, поднимая руки вверх, чтобы обрушить лезвие на щит очередного хускарла, который рискнул подойти. Все его тело вытянулось в струну. В этот момент солдат под мостом встал в качающейся бочке. Он упер копье в щель между досками, прямо под пахом викинга. И с силой, вложив весь свой вес, ударил вверх.

Удар был подлым. Беззвучным. Страшным. Острие копья легко прошло сквозь гнилое дерево, взметнув фонтан щепок. Оно вошло Хальфдану в пах. Глубоко. Оно разорвало плоть, прошло сквозь мочевой пузырь, кишки, артерии, дробя тазовые кости. Острие вошло почти до самого позвоночника.

Хальфдан замер на полувзмахе. Его глаза расширились так, что белки стали видны даже с берега. В этом взгляде было не столько боли, сколько потрясения. Абсолютного, детского непонимания. Это была не честная рана от меча в грудь. Это был не удар топора в щит. Это был укус змеи, выползшей из норы. Топор выпал из его ослабевших рук. Бам. Тяжелое лезвие ударилось о доски, едва не отрубив ему пальцы ног.

– Суки… – прохрипел он. Воздух со свистом выходил из легких, сменяясь горячей кровью. – Трусы…

Он пошатнулся. Ноги, которые держали строй в Риме, которые стояли на палубах в шторм, подогнулись. Он рухнул на колени. Прямо на гору трупов, которую сам же и создал. Копье, пробившее его насквозь, уперлось древком в доски моста снизу, не давая ему упасть окончательно. Он оказался насажен на него, как жук на булавку энтомолога. Он висел на этом копье, распятый собственной болью.

Англичане на мосту замерли на секунду. Они не верили своим глазам. Великан, убивший сорок человек, вдруг сломался пополам. А потом радостно, истерично, с визгом облегчения завопили: – Он готов! Добивай! Свалили медведя!

Они навалились на него скопом. Больше не было строя, не было чести. Была стая собак, рвущая подранка. Десять копий вонзились в его тело одновременно. В грудь. В живот. В плечи. В бедра. Хрустели ребра. Рвалась кожа. Его пригвоздили к доскам, превратив в подушку для иголок. Кровь хлынула из него ручьями, заливая мост, стекая в реку Дервент густыми, темными струями.

Но он не упал лицом вниз. Копья врагов держали его вертикально. Он остался стоять на коленях, похожий на странную, кровавую статую языческого бога. Он медленно, с невероятным, нечеловеческим усилием, преодолевая агонию, поднял голову. Солнце почти село. Небо было фиолетово-черным, как огромный синяк. Где Валькирии? Где свет? Он видел только искаженные злобой лица саксов.

Он посмотрел в глаза англичанину, который стоял перед ним с занесенным мечом для последнего удара. Это был тот самый тан с драконом на щите. В глазах англичанина не было торжества победителя. Был животный страх. Даже мертвый, этот викинг, стоящий на коленях в луже собственной крови, пугал их до дрожи.

– Семь футов… – прошептал Хальфдан. Кровь пузырилась на губах розовой пеной. – Мало… Он попытался улыбнуться, но вышла страшная гримаса черепа. – Вахта… сд…

Меч опустился. Свист. Удар. Темнота.

6. Переход: Огонь и Вода

Холодная вода реки Дервент приняла его тело. Англичане сбросили его с моста пинками, вместе с десятком других трупов, чтобы освободить проход для конницы. Всплеск был тяжелым, глухим. Он падал сквозь толщу воды. Медленно, как во сне. Течение подхватило его, закрутило, потащило к морю, прочь от проигранной битвы, прочь от позора, прочь от земли, которая его отвергла.

Боль исчезла. Шум битвы – лязг железа, крики людей, ржание коней – стих, превратившись в далекий, неважный гул, похожий на шум крови в ушах. Темнота вокруг была мягкой. Убаюкивающей. Зеленовато-черной. «Это конец,» – подумал он. Его сознание угасало, как уголек в костре. – «Наконец-то. Тишина. Я иду к тебе, Торсти. Я иду домой.» Он ждал, что увидит золотой свет. Ждал, что услышит хлопанье крыльев Валькирий и почувствует запах жареного кабана и меда. Он заслужил свой пир. Он умер с мечом в руке (пусть и выроненным).

Но вместо холода он почувствовал Жар. Вода вокруг него начала закипать. Пузырьки воздуха, поднимавшиеся от его тела, превратились в пар. Речная прохлада Англии испарилась в одно мгновение, сменившись адским пеклом. Его легкие, полные воды, вдруг судорожно, болезненно сжались, выталкивая влагу и вдыхая сухой, раскаленный, пыльный воздух. Воздух, полный песка, серы, гари и криков, которые были громче, чем в Англии.

– ВАХТА НЕ ОКОНЧЕНА.

Голос прозвучал не в ушах. Он прозвучал внутри черепа. Это был не голос бога. Это был скрежет гигантских, ржавых шестеренок, перемалывающих вселенную. Голос Механизма, которому плевать на героику, саги и честь. – Нет… – попыталась закричать его душа. – Я устал! Отпусти!

Рывок. Жестокий, выворачивающий душу наизнанку. Словно его выдернули из матки, но не в жизнь, а в мясорубку. Его выдернуло из реки времени, как рыбу крючком. Не дали умереть. Не дали покоя. Не дали награды.

Личность Хальфдана – хускарла, язычника, свободного воина с топором – начала плавиться и сгорать. Синяя вязь татуировок исчезла с кожи, словно ее стерли наждаком. Густая рыжая борода исчезла, обнажив чисто выбритое, худое лицо. Вместо легкой, изодранной льняной рубахи на плечи легла Тяжесть. Невыносимая, давящая, чудовищная тяжесть. Килограммы стали. Кожа ремней. Запах пота и масла.

Мир схлопнулся до узкой полоски. Холод реки сменился жаром доменной печи. Он больше не плыл. Он стоял. И он снова был на войне.

ЭПОХА 4. ЖЕЛЕЗНЫЙ ХРАМ

ГЛАВА 1. БАШНЯ ПРОКЛЯТЫХ

1. Железный гроб

Первое, что он сделал в новой жизни – задохнулся. Вместо глотка воздуха легкие обожгло огнем. Это был не воздух. Это был горячий, густой бульон из запахов, от которого нормального человека вывернуло бы наизнанку: запах прогорклого овечьего жира (им смазывали доспехи), запах ржавчины, старой свернувшейся крови, конского навоза и… сладковатого, тошнотворного церковного ладана, смешанного с вонью горящего человеческого мяса.

Он попытался сделать глубокий вдох – рефлекс утопающего, которого вытащили на берег. Но грудная клетка не расширилась. Она с глухим стуком уперлась в жесткий, неподатливый каркас. Он запаниковал. Руки дернулись к горлу, чтобы сорвать удавку, но пальцы в толстых кожаных перчатках лишь бессильно скользнули по гладкому, раскаленному металлу. Он был замурован.

Мир схлопнулся. В Риме у него был горизонт. В Египте – небо. На мосту – река и лес. Здесь была только темнота и узкая, как лезвие ножа, горизонтальная щель перед глазами. Тяжелый горшковый шлем (topfhelm) сидел на голове как перевернутое ведро, приклепанное к плечам. Он давил на макушку через толстый войлочный подшлемник, вжимая шею в плечи. Он глушил звуки, превращая чудовищный грохот снаружи в гулкий, вибрирующий звон, словно кто-то бил кувалдой по колоколу, внутри которого ты сидишь. Собственное дыхание с хрипом отражалось от стальных стенок и возвращалось в лицо горячим, влажным паром.

– …Гуго! Брат Гуго! Вставай! Вставай, дьявол тебя побери!

Кто-то тряс его. Железная перчатка скрежетала по стальному наплечнику, высекая звук, от которого ныли зубы. Он с трудом сфокусировал взгляд. Щель забрала ограничивала обзор – он видел только то, что было прямо перед носом, в секторе десяти градусов. В клубах серого, едкого известкового дыма перед ним стоял рыцарь. На нем была белая котта – длинная накидка с красным лапчатым крестом на груди. Ткань была изодрана в лохмотья, прожжена в нескольких местах и черна от копоти. Шлем рыцаря был помят с левой стороны, словно гигантская рука сжала консервную банку, и из-под него сочилась темная струйка крови.

– Ты жив или уже на суде?! – орал рыцарь прямо в смотровую щель, брызгая слюной, которая долетала до лица Гуго. – Магистр де Боже мертв! Гийом де Боже убит! Стрела попала в подмышку, когда он поднял руку! Они прорвали внешнюю стену у ворот Святого Антония! Мы отходим!

Гуго? Он не Гуго. Он Хальфдан… Он Марк… Нет. Память о ледяной воде Дервента исчезла, оставив лишь фантомную, тупую боль в паху – эхо удара копьем. Теперь он был Братом Гуго де Пейном. Рыцарем Ордена Бедных соратников Христа и Храма Соломона. Тамплиером. И он был в Акре. Год 1291 от Рождества Христова. Май. Полдень. Ад на земле.

БУМ. Стена под ногами подпрыгнула. Вибрация прошла сквозь толстые подошвы сапог, отдаваясь в коленях и зубах. Каменная крошка посыпалась на шлем, стуча как град. – Требушеты! – крикнул рыцарь (память подсказала имя – Андре де Монбар, маршал ордена). – Султан подтянул «Победоносного»! Они бьют стофунтовыми ядрами прямо по Башне Проклятых! Если она рухнет, весь северный сектор обороны посыплется в море!

Гуго поднялся. Его тело весило тонну. Стеганый гамбезон, пропитанный потом, толщиной в два пальца. Кольчуга с длинными рукавами и чулками (шоссами). Бригантина – жилет из кожи с приклепанными изнутри стальными пластинами. Наручи. Поножи. Латные рукавицы. Тридцать пять килограммов железа, кожи и сукна. В этом нельзя было прыгать, как викинг. В этом нельзя было бегать. В этом можно было только идти и крушить. Мышцы, привыкшие к этому весу годами изнурительных тренировок в орденских домах Франции и Палестины, сработали сами. Он был не человеком. Он был ходячим танком.

Он поднял с земли щит. Треугольный, деревянный, обтянутый кожей, с черно-белым полем. Босеан. Знамя войны и мира. Сейчас оно было в грязи и крови. Он поднял меч. Тяжелый, полуторный клинок с широким долом и крестообразной гардой. Оружие не для изящного фехтования, а для того, чтобы рубить мясо вместе с костями и проламывать шлемы.

Левое плечо заныло под слоями металла. Шрам. Метка Часового. Она была там. Под стеганкой, под кольчугой. Вечная метка, которая болела в каждой жизни, напоминая о том, что покоя не будет.

– Где враг? – спросил он. Его голос внутри шлема прозвучал глухо, металлически, безжизненно. Как голос статуи. – Везде! – махнул рукой Андре, указывая на пролом в стене. – Они лезут как саранча! Их нафтатун жгут нас! Пошли! Нужно перекрыть пролом, пока наши арбалетчики отходят!

2. Индустрия Смерти

Они побежали по стене. Бег в полных латах под палестинским солнцем – это особый вид пытки, придуманный дьяволом для искупления грехов. Это лязгающий, тяжелый марш локомотива. Каждый шаг – звяк-бум – отдавался звоном во всем теле. Дыхание сбивалось мгновенно, превращаясь в сиплый хрип загнанной лошади.

Вокруг творился хаос. Это была не честная драка «стенка на стенку», как у викингов, и не дисциплинированная резня легионов. Это была война машин. Война химии. Война, где человек был просто топливом. Солнце, висящее в зените, палило нещадно. Металл доспехов нагрелся так, что обжигал кожу даже через толстую подкладку. Гуго чувствовал, как пот ручьями стекает по спине, заливает глаза, ест соль на губах. В сапогах хлюпало. Он варился заживо в собственном соку. Он был раком, брошенным в кипяток, но обязанным продолжать сражаться клешнями.

Впереди, у круглой башни, которую крестоносцы называли Turris Maledicta – Башня Проклятых, – кипел бой. Сотни мамлюков султана аль-Ашрафа Халиля – смуглых, быстрых, в легких кольчугах, круглых шлемах-шишаках с бармицами и ярких шелковых одеждах – перемахивали через полуразрушенные зубцы. Они неслись вперед под бешеный, гипнотический ритм огромных боевых барабанов (nakkare), которые били внизу, у подножия стен. Тум-тум-тум-ТАМ. Этот ритм проникал сквозь камень и сталь. Он сводил с ума, заставляя сердце биться в унисон со смертью. Мамлюки кричали: «Аллаху Акбар!», и этот вой заглушал стоны умирающих.

Вдруг воздух наполнился свистом. Не стрелы. Глиняные горшки с фитилями. Они летели со стороны осадных башен мамлюков. Нафтатун – специальные отряды огнеметчиков – вступили в дело. Один горшок разбился о стену в пяти шагах от Гуго. Вспышка. Беззвучная, ослепительная, зеленовато-желтая.

– Огонь! – заорал кто-то. Зеленое, шипящее пламя мгновенно охватило камень и двух кипрских лучников, которые не успели отбежать. «Греческий огонь». Или нефть, смешанная с серой и смолой. Секрет Востока. Огонь тек, как вода. Он прилипал к телу. Люди закричали. Это был нечеловеческий, высокий визг, от которого стыла кровь. Они катались по земле, пытаясь сбить пламя, но оно не гасло. Оно въедалось в плоть, плавило кольчугу, превращая человека в шкварку за считанные секунды. Запах горелого жира ударил в нос Гуго, пробившись даже сквозь шлем.

– Щиты! – рявкнул Гуго, инстинктивно приседая и закрываясь треугольником щита. Несколько капель огненной смеси попали на его белый плащ. Сухая ткань тут же занялась. Гуго хладнокровно, не останавливаясь, сбил пламя латной перчаткой. Страха не было. Был только холодный расчет Часового. Он знал: пока на нем эта броня, огонь его не возьмет сразу. Он – танк. Он должен пройти сквозь огонь.

– Dieu le veut! (Так хочет Бог!) – прохрипел он и врезался в строй мамлюков.

3. Молот Господень

Здесь не было места для фехтования. Здесь работала масса и инерция. Удар щитом. Гуго ударил кромкой щита в лицо ближайшему врагу. Мамлюк попытался закрыться маленьким круглым щитом, но масса рыцаря в полном доспехе просто снесла его. Хруст лицевых костей. Враг отлетел назад, сбивая своих с ног.

Другой мамлюк, ловкий как кошка, попытался ударить Гуго кривой саблей сбоку, в щель между наплечником и нагрудником. Клинок звякнул о шлем, высек сноп искр, но соскользнул по гладкой, округлой поверхности «сахарной головы». Для викинга без брони этот удар был бы смертельным. Для рыцаря это было как удар веткой. Гуго ответил. Короткий, прямой колющий удар мечом. Он не замахивался – в тесноте не было места. Он просто выбросил руку вперед, вкладывая в удар вес всего тела. Лезвие вошло в живот мамлюка, пробив тонкую кольчугу. – Non nobis, Domine! (Не нам, Господи!) – прохрипел Гуго, проворачивая клинок, чтобы расширить рану. Мамлюк захрипел, хватаясь руками за лезвие меча, разрезая пальцы.

Рядом дрались другие братья-рыцари. Это были железные монстры. Медленные, но неумолимые. Сабли сарацин не брали их броню. Чтобы убить тамплиера, его нужно было повалить толпой, как жука, перевернуть на спину и найти щель кинжалом – в глаз, в подмышку, в пах. Но повалить их на узкой стене было непросто. Они стояли плечом к плечу, создавая стену из стали.

Гуго работал мечом как молотом. Рубящий удар сверху. Сабля мамлюка, подставленная для блока, ломается пополам. Лезвие меча продолжает движение, разрубает ключицу и входит в грудь врага. Удар ногой в латном ботинке. Колено ломается. Удар щитом. Враг летит со стены вниз, на камни, ломая позвоночник.

– Sed nomini tuo da gloriam! (Но имени Твоему дай славу!) – подхватил Андре слева, отрубая кисть мамлюку, который схватился за край стены. Этот псалом, звучащий из-под железных ведер, был страшнее любого боевого клича. Это была песня мертвецов, которые еще ходят.

4. Бог уплыл

Они отбили пролом. На время. Гуго прислонился спиной к каменному зубцу, тяжело дыша. Грудная клетка ударялась о кирасу изнутри при каждом вдохе. В шлеме критически не хватало воздуха. Перед глазами плясали красные круги. Голова кружилась от теплового удара. Он хотел снять шлем. Безумно хотел глотнуть хоть немного ветра, пусть даже с гарью. Но нельзя. Снимешь шлем – поймаешь стрелу в лицо. Мамлюкские лучники внизу били без промаха, выцеливая любую открытую плоть.

Он посмотрел вниз, во внутренний город, через бойницу. Акра горела. Богатейший порт Востока, перекресток миров, превращался в руины. Дым поднимался черными, жирными столбами от торговых кварталов, от дворцов венецианцев и генуэзцев. В гавани царил хаос. Вся знать, все богачи, все, у кого было золото, пытались сбежать. Лодок не хватало. Венецианские галеры уходили переполненными, сидя глубоко в воде.

Гуго видел страшные вещи. Видел, как рыцари, охранявшие причал по приказу капитанов, рубили мечами руки тем, кто пытался зацепиться за борт отходящих лодок. Вода в гавани была красной. Видел, как матери бросали детей в чужие шлюпки, а сами оставались на берегу, чтобы быть изнасилованными или убитыми, потому что места для взрослых уже не было. Видел, как богатый купец сыпал золотые монеты в воду, умоляя взять его, но получил удар веслом по голове.

– Смотри, брат, – Андре сел рядом, вытянув ноги в пыльных поножах. Он пытался вытереть кровь с забрала трясущейся рукой. – Смотри, как горит наш Иерусалим. – Это не Иерусалим, – ответил Гуго. Его голос был сухим и шершавым, как песок пустыни. – Иерусалим мы потеряли сто лет назад. Мы потеряли его из-за гордыни, из-за жадности. А это… это просто склад. Склад товаров и грехов. – Ты всегда был циником, Гуго, – хрипло рассмеялся Андре, но в его смехе была истерика. – Мы умираем за Гроб Господень. – Мы умираем за камень, – сказал Гуго, глядя на горящий порт. – И за то, чтобы эти крысы в порту успели уплыть. Бог ушел отсюда, Андре. Он сел на венецианскую галеру вместе с королем Генрихом и Патриархом.

Андре замолчал. – Король уплыл? – тихо спросил он. – Еще вчера, – кивнул Гуго. Шлем качнулся. – И госпитальеры грузятся. Остались только мы. «Бедные рыцари Христа». Иронично, правда? Мы начали как защитники паломников, и мы закончим как защитники отхода трусов.

Внизу, у ворот Святого Антония, раздался новый, чудовищный взрыв. Земля подпрыгнула. Мамлюки подвели мину под стену. Саперы прорыли туннель, подперли стену деревянными балками и подожгли их. Стена осела и рухнула в облаке пыли. Поток врагов хлынул в город через брешь. Тысячи. Десятки тысяч. Они текли по улицам, как черная лава, сметая все на своем пути.

– Всё, – сказал Андре, с трудом поднимаясь на ноги. Доспехи звякнули похоронным звоном. – Внешняя стена пала окончательно. Новый Магистр, Тибо Годен, трубит отход. – Куда? – спросил Гуго, хотя знал ответ. – В Цитадель. В Храм. Это единственное место, которое еще стоит. Мы запремся там. Стены там толстые, есть запасы воды.

Гуго посмотрел на море. На горизонте таяли белые паруса, уходящие на Кипр. Там была жизнь. Вино. Женщины. Покой. А здесь были они. Железные куклы, брошенные кукловодом в сломанном ящике.

– Пошли, – Гуго поднял меч. Лезвие было все в зазубринах. – Нельзя заставлять султана ждать. У нас еще есть работа.

5. Последний долг

Отход к Цитадели был кошмаром уличных боев. Они отступали по узким, извилистым улочкам Акры, огрызаясь, как загнанные волки. Мамлюки были уже в городе. Они стреляли в рыцарей с плоских крыш домов. Бросали камни. Лили кипяток и нечистоты. Гуго шел в арьергарде. Он был Стеной. Живым щитом. Он закрывал собой раненых сержантов и оруженосцев, которые тащили на себе сундуки с орденской казной и архивами. Стрелы стучали по его спине, отскакивая от пластин бригантины. Тук. Тук. Одна ударила в затылок шлема, заставив голову гудеть, как колокол, в который ударили молотом. Он даже не обернулся. Он просто шел, переступая через трупы христиан и мусульман.

Они вышли на широкую площадь перед резиденцией Тамплиеров. Это был огромный замок внутри города, стоящий прямо у моря. Последняя твердыня, способная выдержать осаду. Ворота были открыты, впуская своих. – Быстрее! – кричали со стен братья, натягивая тетивы арбалетов. – Внутрь!

Гуго остановился у ворот. На площади, в пятидесяти шагах, осталась группа гражданских. Женщины, дети, несколько стариков. Те, кто не смог купить место в лодке. Те, кого просто забыли в панике. Они бежали к Храму, спотыкаясь, плача, протягивая руки. А сзади на них накатывала конница мамлюков. Отряд тяжелых всадников в сверкающих доспехах вылетел из бокового переулка. Они гикали, размахивая ятаганами, предвкушая легкую резню. Они нагоняли беглецов.

Гуго замер. Инстинкт Часового ударил в мозг раскаленной иглой. В Риме он отказал голодным в хлебе ради дисциплины Стены. И умер с тяжестью на душе. В Викингах он стоял на мосту, спасая воинов, но не невинных. Здесь… Он увидел глаза женщины, которая прижимала к себе ребенка, глядя на приближающегося всадника. Она остановилась, понимая, что не успеет. В ее глазах была не мольба, а смирение овцы перед ножом.

Долги надо платить. Карма – это колесо. И сейчас оно сделало полный оборот.

– Андре! – крикнул он, перекрывая шум копыт и криков. – Заводи людей! Я прикрою! – Ты сдохнешь, дурак! – заорал Андре из ворот, хватаясь за голову. – Ворота закрываются! – Я уже мертв! – ответил Гуго. – Закрывай, когда я скажу!

Он развернулся лицом к площади. Один против кавалерии. Но теперь он был не полуголым викингом с топором на деревянном мосту. Он был Рыцарем. Тяжелым танком, созданным для уничтожения всего живого. Он воткнул щит в брусчатку, уперся в него левым коленом, создавая жесткую, непробиваемую конструкцию. Выставил меч как копье, уперев навершие рукояти в грудь.

Всадник-мамлюк, лидер отряда, увидев одинокую белую фигуру, гикнул и пустил коня в галоп. Он думал снести пехотинца грудью коня, растоптать его. – Аллах!

Гуго не шелохнулся. Он был камнем. Земля дрожала. Конь, хрипя и роняя пену, летел на него. В последний момент, когда горячее дыхание животного уже ударило в лицо, а копыта были готовы размозжить шлем, Гуго чуть довернул клинок. Удар. Страшный, трескучий удар. Меч вошел в грудь арабского скакуна. Сталь пробила мышцы, ребра и сердце. Инерция удара была чудовищной. Щит Гуго треснул пополам. Его самого отбросило назад, протащило по камням, выбив искры из доспехов. Но конь рухнул, перевернувшись через голову и придавив всадника всей своей массой.

Гуго поднялся мгновенно, несмотря на боль в ушибленном плече. Он подскочил к упавшему мамлюку, который пытался вытащить ногу из-под туши бьющегося в агонии коня. Удар мизерикорда (тонкого кинжала) в глазную щель шлема. Быстро. Без злобы. Просто работа. Он выдернул кинжал и встал перед остальными всадниками, преграждая путь. – Проходите! – заорал он женщинам, указывая мечом на ворота. – Бегите, черт вас дери! В Храм!

Они побежали. А он остался стоять, принимая на себя удар остальных. Они окружили его. Сабли звенели по его шлему, по наплечникам, по кирасе. Его били, как кузнецы бьют наковальню. Но сталь держала. Хорошая, дорогая миланская сталь, закаленная в масле. Он не мог победить их всех. Но он мог стоять. Он рубил в ответ. Скупо. Жестоко. Подрезал ноги лошадям. Бил гардой в лица.

Когда последняя женщина с ребенком вбежала в темный проем ворот Цитадели, он начал пятиться. Шаг назад. Удар щитом. Шаг назад. Блок. Он ввалился в проем ворот, весь покрытый вмятинами, с разрубленным плащом, похожий на кусок пожеванного железа. – Закрывай! – хрипнул он.

Тяжелые дубовые створки, окованные железом, со скрежетом захлопнулись перед носами разъяренных мамлюков. Тяжелый засов упал на место. Клац.

Гуго сполз по стене на землю. Ноги больше не держали. Дрожащими руками он расстегнул ремешок и сорвал с головы шлем. Его лицо было багровым, мокрым, волосы прилипли к черепу. Пар валил от его головы, как от чайника. Он жадно, со всхлипом хватал ртом горячий, но все же воздух. – Ты идиот, – сказал Андре, глядя на него сверху вниз. В его голосе было восхищение, смешанное с ужасом. – Ты полный, законченный идиот, де Пейн. – Я знаю, – выдохнул Гуго, слизывая пот с губ. – Есть вода?

Андре протянул ему бурдюк. Гуго пил, и вода текла по его подбородку, смывая копоть. Вокруг, во дворе Цитадели, сидели сотни таких же уставших, изломанных людей. Женщины плакали, прижимая детей. Рыцари точили мечи. Они были в ловушке. Впереди была стотысячная армия. Сзади было море, но кораблей уже не было. Они были в железной келье, из которой был только один выход. На небеса.

– Новый комендант, говоришь? – усмехнулся Андре, садясь рядом. – Да, – Гуго откинул голову, прислонившись затылком к прохладному камню стены. – И, похоже, это моя последняя вахта.

Снаружи, за воротами, выли трубы и гремели барабаны. Осада Железного Храма началась.

ГЛАВА 2. КРЫСИНЫЙ КОРОЛЬ

1. Тишина крика

Ворота Цитадели – массивные дубовые створки толщиной в локоть, окованные почерневшим от времени железом, – захлопнулись с грохотом, похожим на выстрел гигантской пушки. Тяжелый засов упал в пазы. Клац. Этот звук отрезал их от горящего города, от моря огня и дыма.

Но звук не исчез. Он изменился. Вместо яростного грохота битвы наступила ватная, давящая, неестественная тишина внутри каменного мешка двора. И эта тишина тут же начала заполняться звуками, которые были страшнее любого лязга стали. Это были звуки агонии тех, кто остался снаружи. Тех, кого они не пустили.

Гуго сполз по стене и сел на брусчатку, вытянув ноги. Он снял шлем и положил его на колени. Его лицо было серым от каменной пыли и копоти, глаза запали в глазницы так глубоко, что казались черными дырами. Пот проложил светлые дорожки на грязных щеках. Он слушал. Он не мог не слушать. За толстым деревом ворот, всего в десяти шагах от него, убивали людей.

Крики женщин – высокие, срывающийся на визг. Плач детей – тонкий, захлебывающийся. Грубый, гортанный смех мамлюков. Глухие, влажные удары, когда тела добивали о камни мостовой или стены. Хруст костей. – Pomozhene! (Помогите!) – кричал кто-то на ломаном старофранцузском, царапая дерево ворот ногтями. – Откройте! Во имя Христа! Потом крик оборвался бульканьем. Скрежет ногтей по дереву стих, сменившись звуком падающего тела.

Гуго закрыл глаза. Его руки в латных перчатках дрожали мелкой дробью. Не от страха. От чудовищного перенапряжения мышц, которые держали тридцать килограммов стали последние шесть часов под палящим солнцем. От адреналинового отката, который накрывал его ледяной волной. – Ты слышишь? – спросил Андре. Он лежал рядом, раскинув руки крестом, глядя в небо, затянутое жирным, черным дымом. Его грудь ходила ходуном. – Ты слышишь это, Гуго? – Заткнись, Андре, – тихо сказал Гуго, не открывая глаз. – Нет, ты послушай. Это поет наш хор. Хор мучеников, которых мы создали. Андре повернул голову. На месте левого глаза у него была кровавая корка, запекшаяся под шлемом. – Мы заперли дверь, Гуго. Мы – стражи, которые закрыли дверь перед носом у овец, когда пришли волки. Мы хуже волков.

– Мы спасли тех, кого могли, – Гуго открыл глаза и кивнул в сторону внутреннего двора.

Там, среди бочек с водой, тюков с сеном и штабелей стрел, жались спасенные. Женщины, старики, дети, раненые сержанты. Их было человек триста. Они не плакали. У них уже не было слез. Они были в шоке. Они сидели тихо, как мыши в норе, когда рядом ходит кот. Они смотрели на рыцарей – на этих окровавленных, грязных железных истуканов – как на идолов, ожидая чуда. Но чуда не будет. Гуго знал это. Инстинкт Часового – холодный, циничный голос внутри – говорил ему: «Это мышеловка. Вы залезли в каменный гроб и заколотили крышку изнутри. Стены высокие, но еды на три дня. А воды – на два».

К ним подошел сержант в черной котте госпитальера. Его левая рука была замотана тряпкой, пропитанной кровью, сквозь которую сочилась сукровица. – Брат Гуго, – сказал он, отдавая честь здоровой рукой. – Новый Магистр Тибо Годен зовет вас. И брата Андре тоже. – Куда? – спросил Гуго, с трудом поднимаясь. Колени хрустнули, как сухие ветки. Каждый сустав болел. – В подвалы, – ответил сержант. Его лицо было белым, как мел, а губы тряслись. – В винные погреба. Там… там стучат.

2. Подземный дятел

Они спустились в подземелья Храма. Контраст был разительным. Наверху был ад, жара и свет пожаров. Здесь, внизу, было прохладно, темно и тихо. Пахло сыростью, плесенью, старым вином и крысиным пометом. Факелы в железных кольцах на стенах горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени, которые казались живыми.

В самом низу, в глубоком винном погребе, где стояли огромные дубовые бочки, собралась группа старших рыцарей. Новый Великий Магистр Тибо Годен, высокий старик с жестким, ястребиным лицом и седой бородой, стоял у дальней стены, приложив ухо к камням фундамента. Он поднял руку, призывая к тишине, когда Гуго и Андре вошли, лязгая шпорами по камню. – Тихо! – шикнул он. – Не дышите. Слушайте.

Гуго подошел. Он снял латную рукавицу и прижался ухом к холодной, влажной кладке стены, за которой начиналась скала и земля. Сначала он слышал только свое сердце – тум-тум-тум – и шум крови в ушах. Но потом, сквозь толщу земли, камня и времени, пробился звук.

Тук… Тук… Тук…

Ритмичный. Глухой. Настойчивый. Словно гигантский дятел долбил корень горы. Или словно кто-то стучал костяшками пальцев в дверь гроба снаружи.

– Саперы, – выдохнул Гуго, отстраняясь от стены. Холод прошел по его спине, и это был не холод подвала. – Они делают подкоп, – кивнул Магистр Годен. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась тревога. – Прямо под этот угол. Это Юго-Западная башня. Несущая стена. Они загоняют деревянные сваи, чтобы потом поджечь их. Если сваи сгорят, стена просядет и рухнет. И они войдут в Цитадель, как к себе домой.

Андре сплюнул на пол. – Крысы. Они боятся лезть на стены, поэтому роют норы. – Сколько у нас времени? – Гуго выпрямился. Он чувствовал, как этот звук – тук-тук-тук – отдается у него в зубах. – Сутки, может, двое, – оценил главный инженер Ордена, пожилой рыцарь без двух пальцев. – Камень здесь твердый, известняк, но их много. Они работают сменами.

– Мы не можем ждать, – Магистр повернулся к ним. В его голосе зазвенела сталь фанатика. – Если мы будем ждать, мы умрем под завалами. Мы должны встретить их. – Встретить? – не понял сержант. – Как? – Мы пойдем навстречу, – сказал Годен. – Мы пророем контрмину. Мы ворвемся в их туннель и вырежем их там, под землей. Перебьем саперов, сломаем распорки, завалим ход. Мы убьем их страхом.

Гуго посмотрел на свои руки. На сбитые костяшки. Воевать на стене – это одно. Там есть небо. Там есть воздух. Там ты видишь врага. Воевать в норе шириной в плечи, в полной темноте, где нельзя размахнуться мечом, где запах твоего пота смешивается с запахом врага, где любой неудачный удар киркой может похоронить тебя заживо… Это была смерть, достойная проклятых. Это была война животных, а не рыцарей.

– Кто пойдет? – спросил Гуго. – Добровольцы, – ответил Магистр. И посмотрел прямо на него. – Те, кто не боится ада, потому что уже был там. Те, кому нечего терять.

Левое плечо Гуго заныло. Шрам горел огнем под слоями одежды. Вахта. Это была его работа. Лезть в самую грязь. – Я пойду, – сказал он. – Только дайте мне топор. Меч там бесполезен. И снимите с меня ноги.

3. Нора Дьявола

Работа кипела три часа. Сержанты и оруженосцы, раздевшись по пояс, обливаясь потом в душном подвале, ломали каменный пол кирками и ломами. Гуго стоял в стороне, готовясь к спуску в преисподнюю. Он снял латные поножи и наручи – в узком земляном лазе они будут только мешать, цепляться за корни. Оставил кольчугу, бригантину (жилет с пластинами для защиты торса) и шлем. Шлем он решил оставить, чтобы не получить киркой по голове в темноте. В правой руке он сжимал короткий, тяжелый топор мясника с широким лезвием. В левой – длинный кинжал. Щит он не взял – с ним не развернуться в кротовой норе.

– Пробили! – крикнул один из копателей, отбрасывая лом. – Есть пустота!

Из пролома в полу, черного и страшного, как глотка зверя, потянуло сквозняком. Запах был ужасный. Не сырости, а чего-то едкого – серы, горящей смолы, немытых тел и экскрементов. – Пошел, – скомандовал Гуго сам себе. Он перекрестился – механически, без веры – и первым спрыгнул в дыру.

Темнота навалилась мгновенно, как тяжелое одеяло. Туннель мамлюков был узким – едва протиснуться человеку в плечах. Он был укреплен грубыми деревянными распорками, которые угрожающе скрипели под весом тонн земли и камня над головой. Единственным светом был тусклый, дрожащий отблеск факела где-то далеко впереди, метров за пятьдесят. Гуго пополз. Он полз на четвереньках, как зверь. Кольчуга цеплялась за камни, вдавливаясь в колени. Земля набивалась в перчатки. Шлем то и дело стучал о низкий, неровный потолок. Бум. Бум. Дышать было нечем. Воздух был горячим, спертым, бедным кислородом. Каждый вдох давался с трудом. Сзади полз Андре, пыхтя и ругаясь шепотом. – Если я сдохну здесь, – шептал Андре, задыхаясь, – я клянусь, я буду приходить к султану в кошмарах в виде гигантского крота и грызть его тапки.

Впереди послышались голоса. Арабская речь. Смех. Звук ударов металла о камень. Саперы работали. Они не ждали гостей. Гуго замер. Он подполз ближе. Он увидел их. Пятеро мамлюков. Они были почти голые, только в набедренных повязках, черные от грязи и пота. Их мускулистые спины блестели в свете факела. Они долбили породу кирками, передавая плетеные корзины с землей по цепочке назад. У стены стояли бочки. «Порох?» – мелькнула мысль. Нет, пороха у них еще нет. Нефть. Жир. Сера. Пакля. Они собирались поджечь подпорки прямо здесь, под фундаментом башни.

Гуго перехватил топор поудобнее. Ладонь вспотела внутри перчатки. Он не мог встать в полный рост. Потолок был слишком низким. Он должен был атаковать на коленях. Прыжком. – Dieu le veut, – выдохнул он беззвучно и рванулся вперед.

Первый мамлюк, услышав лязг кольчуги о камень, обернулся. Он увидел в полумраке блеск стального шлема с крестом. Увидел белые зубы на забрале (Гуго нарисовал их углем). Увидел дьявола, вылезающего из земли. Он открыл рот, чтобы закричать, но крик застрял в горле. Топор Гуго вошел ему в лицо, прямо в переносицу. Влажный, тошнотворный хруст. Гуго толкнул тело вперед, используя его как щит, сбивая второго сапера с ног. – Бей! – заорал он, его голос громом прокатился по туннелю, усиленный акустикой норы. – Руби подпорки!

Началась свалка. Это была не битва рыцарей. Это была драка крыс в банке. Мамлюки, побросав кирки, хватались за ножи и лопаты. Они были быстрыми, но в тесноте скорость ничего не решала. Решала броня и жестокость. Ножи мамлюков скользили по кольчуге и бригантине Гуго, не причиняя вреда. А его топор, даже без полного замаха, ломал кости, отрубал пальцы, дробил черепа. Удар обухом в висок. Брызги мозга на стену. Удар лезвием в ключицу. Вопль. Кто-то вцепился ему в ногу, пытаясь опрокинуть, вгрызаясь зубами в кожаный сапог. Гуго лягнул его свободной ногой в лицо, чувствуя, как под подошвой ломаются зубы и нос.

Андре, ползущий следом, колол своим мечом из-за спины Гуго, как жалом скорпиона. Кровь брызгала на стены, на потолок, заливала смотровую щель шлема. В туннеле запахло свежим мясом и содержимым кишечника умирающих.

Один из саперов, поняв, что они обречены, что шайтаны в железе перебьют их всех, схватил факел. Его глаза были безумны. – Аллах Акбар! – взвизгнул он и бросил факел в открытую бочку с нефтью.

– Назад!!! – заорал Гуго, видя, как пламя лизнуло маслянистую жидкость. – Ложись!!!

Вспышка. Огненный шар раздулся в тесноте туннеля, пожирая кислород. Ударная волна горячего воздуха швырнула их назад, как кукол. Огонь мгновенно заполнил пространство. Гуго упал лицом в грязь, закрывая голову руками. Жар прошел по спине, опалив сюрко. Он закашлялся, глотая едкий дым. – Ползи! – он пинал Андре, который лежал неподвижно. – Назад! Сейчас рванет все остальное! Они ползли задом наперед, как раки, обдирая локти, задыхаясь, вслепую. Сзади гудело пламя. Деревянные подпорки, пропитанные нефтью, занялись. Земля начала осыпаться. Своды туннеля трещали.

Когда они вывалились обратно в винный погреб, черные как демоны, дымящиеся, кашляющие кровью и сажей, за их спинами туннель схлопнулся. Глухой удар под землей. С потолка подвала посыпалась штукатурка и пыль. – Мы… мы обрушили его? – прохрипел Андре, срывая шлем и блюя на пол от отравления дымом. – Мы выиграли время, – сказал Гуго, вытирая сажу с лица трясущейся рукой. – Но они пророют новый. Крыс много. А нас мало.

4. Золото мертвецов

Они поднялись наверх, во двор Цитадели, чтобы глотнуть воздуха. Была ночь. Но темно не было. Акра горела так ярко, что можно было читать Библию мелким шрифтом. Небо было оранжевым, словно наступил апокалипсис. Искры летали в воздухе, как огненные мухи, оседая на одежде и коже.

Гуго сел у колодца, жадно глотая воду из деревянного ковша. Вода была теплой и отдавала тиной, но казалась нектаром. К нему, спотыкаясь, подошел казначей Ордена, толстый брат-рыцарь по имени Этьен. Он тащил тяжелый, окованный железом сундук, надрываясь под его весом. За ним двое сержантов тащили еще один. – Брат Гуго! – запыхавшись, просипел Этьен. Пот катился по его жирному лицу. – Помоги! Нужно перетащить казну к морским воротам. Там безопаснее.

Гуго медленно опустил ковш. Он посмотрел на сундук. – Что там? – спросил он тихо. – Золото, – прошептал Этьен, боязливо оглядываясь на беженцев, сидевших у стен. – Векселя. Драгоценные камни. Корона Иерусалима. Достояние Ордена! Мы должны сохранить это. Если мы выживем, нам понадобятся деньги, чтобы отстроить Храм заново.

Гуго медленно поднялся. Его тень в свете пожара упала на казначея. Он подошел к сундуку и пнул его ногой. Внутри звякнуло. Тяжелый, сытый звук. – Выживем? – переспросил он. – Ты идиот, Этьен? Или ты слепой? Он схватил казначея за грудки, смяв дорогую ткань котты, и прижал его к стене. Этьен пискнул, болтая ногами. – Посмотри туда! – Гуго ткнул пальцем в сторону горящего города. – Там лежат тысячи трупов. Там плавает наш Бог, вверх брюхом. А ты… ты таскаешь камни? – Это священное золото! – запищал Этьен, пытаясь вырваться. – На эти деньги можно нанять армию! – На эти деньги ты не купишь даже глоток воды в аду, – сказал Гуго, глядя ему в глаза. В глазах Гуго была такая пустота, что Этьен затих.

Он отпустил толстяка. Тот сполз по стене. – Оставь золото здесь. Пусть мамлюки подавятся им. – Но Магистр приказал… – Это мой приказ! – рявкнул Гуго. – Лучше раздай оружие тем женщинам, кто может его держать. И еду. Мы не будем умирать голодными.

В этот момент со стороны моря раздался крик дозорного. – Галеры! Смотрите! Лодки!

Гуго обернулся. Из темноты моря, освещенные багровым заревом, к причалу Цитадели (у замка был свой выход к воде) подходили лодки. Две большие венецианские барки. Это была не помощь. Это были мародеры? Нет. На носу стоял рыцарь с флагом Ордена. – Это наши! – прошелестело по двору. Женщины поднялись, протягивая руки. Надежда вспыхнула в их глазах. – Король Генрих прислал лодки! Нас спасут!

Лодки подошли к стене. Человек на носу крикнул в рупор: – У нас есть место для Магистра! И для казны! И для старших офицеров! Больше не возьмем, перегруз! Осадка большая, сядем на рифы!

Магистр Тибо Годен вышел вперед. Он был уже без доспехов, в походном плаще. Он посмотрел на своих рыцарей, стоящих на стенах. Посмотрел на женщин и детей, которые замерли с открытыми ртами. Посмотрел на раненых, лежащих рядами на соломе. И посмотрел на сундуки с золотом. – Грузите казну, – сухо, деловито сказал он.

– А люди? – спросил Гуго, делая шаг вперед. Его рука легла на рукоять меча. – Магистр, а как же раненые? Женщины? Дети? – Орден важнее людей, брат, – ответил Годен, не глядя ему в глаза. Он смотрел на море. – Людей можно набрать новых. Если золото пропадет, Храм исчезнет. Если умрут эти люди – они станут мучениками. Их души спасутся. Он повернулся к сержантам. – Грузите сундуки! Живо!

Гуго стоял и смотрел. Он смотрел, как сержанты тащат тяжелые ящики в лодки, расталкивая женщин, которые пытались прорваться к борту. Как Этьен, пыхтя, лезет на борт, прижимая к груди ларец с камнями, и бьет ногой ребенка, ухватившегося за его плащ. Как Великий Магистр спускается по веревочной лестнице, не оборачиваясь.

Лодки отчалили. Весла ударили по воде. Плеск. Плеск. Они ушли в темноту, увозя золото, начальство и Бога. Оставив во дворе триста человек, обреченных на смерть.

Гуго почувствовал, как внутри него что-то оборвалось окончательно. Вера? Нет, веры не было давно. Лояльность. Присяга. Он медленно расстегнул фибулу на плече. Он снял свой белый плащ с красным крестом. Он был весь в дырах, крови и саже. Он бросил его на землю, в грязь и конский навоз. И вытер о него ноги. – Андре, – сказал он, не оборачиваясь. – Да, брат? – Андре стоял рядом, сжимая меч. – Теперь здесь нет Ордена. Мы больше не Тамплиеры. – А кто мы? – Мы гарнизон, – сказал Гуго. – Теперь здесь только мы. И эти люди.

5. Кровавая утреня

Мамлюки атаковали перед самым рассветом, в тот самый «волчий час», когда сон сладок, а бдительность спит. Они поняли, что подкоп не удался, что "шайтаны в железе" разрушили их план в туннеле. И они решили взять Цитадель штурмом, пока гарнизон измотан и деморализован бегством Магистра. Они лезли по стенам, как гигантские пауки, используя абордажные крючья и веревки. Они лезли через окна, выходящие на море, прямо с лодок, пытаясь застать защитников врасплох.

Гуго стоял на парапете башни. Он больше не был рыцарем Христа. Он был просто солдатом в грязных, помятых латах, без плаща, с красными от бессонницы глазами убийцы. Он услышал шорох веревок раньше, чем увидел врага. – Тревога! – его хриплый голос сорвал тишину. – Греческий огонь! Не жалейте! Лейте всё!

У них оставались запасы нефти в подвалах, которые они отбили у саперов во время вылазки. Теперь они использовали оружие врага против него самого. Рыцари, сержанты и даже женщины тащили на стены тяжелые глиняные горшки с горючей смесью. – Лей! – скомандовал Гуго, опрокидывая чан с черной жижей прямо на головы карабкающимся теням. – Поджигай!

Факел полетел вниз. Стены Цитадели мгновенно превратились в водопады огня. Огненные реки текли по древним камням вниз, сжигая веревки и людей. Мамлюки, висящие на шатких лестницах и канатах, вспыхивали как факелы. Они срывались вниз, в темную воду рва или на камни мостовой, вопя от боли. Этот вой – многоголосый, страшный – стал их утренней молитвой. Запах горящего мяса стал невыносимым. Он пропитал всё – одежду, волосы, кожу, забиваясь в ноздри даже сквозь ткань.

Но врагов было слишком много. Некоторые успевали перемахнуть через зубцы. Гуго рубил. Он стоял у зубца, механически нанося удары топором по любой чалме, которая показывалась над краем стены. Удар. Толчок щитом. Хруст. Его руки онемели. Плечо горело так, словно туда налили расплавленного свинца. Каждый замах требовал усилия воли. Но он стоял. Он видел, как Андре, потерявший меч в суматохе, бьет мамлюка обломком камня по лицу, превращая его в кровавую маску. Видел, как женщина – та самая, с ребенком, которую он спас у ворот – протыкает копьем врага, перелезшего через стену, и кричит от ярости, защищая свое дитя.

Они отбили штурм. Они выстояли. Не ради Бога, не ради Ордена. Ради жизни. Когда солнце, красное и злое, взошло над дымящимися руинами Акры, Цитадель все еще стояла. Обожженная, черная, залитая кровью, но непокоренная. Флаг Босеан, изодранный в клочья, все еще висел на флагштоке, хотя его черно-белые цвета стали просто серыми от пепла.

Гуго сполз по стене и сел на пол башни, прямо в лужу масла и крови. Он посмотрел на свои руки. Они были красными по локоть. Кровь затекла под наручи и хлюпала там при каждом движении. Рядом сел Андре. Он дышал тяжело, с хрипом. Из его пустой глазницы текла сукровица, смешиваясь с потом. – Мы еще живы, брат, – прохрипел Андре, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. – Мы… еще… живы. Султан подавится нами. – Ненадолго, – сказал Гуго, глядя в одну точку невидящим взглядом.

Его взгляд был прикован к трещине, которая змеилась по каменному полу башни. Трещина медленно, едва заметно расширялась. Из нее сыпался мелкий песок, как в песочных часах. – Ты слышишь? – спросил Гуго шепотом. В наступившей утренней тишине, после грохота боя, звук был отчетливым. Глубоко внизу, под фундаментом, снова раздался ритмичный, глухой стук.

Тук… Тук… Тук…

Они вернулись. Пока наверху шел бой, внизу работала новая смена саперов. Они копали новый туннель, глубже и шире прежнего. И на этот раз у защитников не было ни сил, ни пороха на контрмину. – Крысиный король, – прошептал Гуго. – Он вернулся за нами. Теперь он не уйдет без добычи.

ГЛАВА 3. ЛИТУРГИЯ ЖАЖДЫ

1. Сухой язык Бога

На третий день глухой осады Цитадели Бог перестал отвечать. Или, может быть, у Него просто пересохло в горле, как у всех остальных, и Он не мог выдавить ни слова утешения.

Солнце висело над Акрой белым, раскаленным, ненавидящим диском. Оно не грело – оно выжигало. Оно плавило смолу в швах между камнями, заставляя стены «плакать» черными слезами. Оно превращало доспехи в пыточные инструменты, медленно поджаривая людей внутри стальных скорлуп.

Гуго сидел в тени стрельчатой арки во внутреннем дворе. Он снял шлем, положив его на колени как чашу для милостыни, которой не будет. Его лицо превратилось в маску из серой пыли, сажи и засохшей крови. Губы потрескались и напоминали кору старого дерева. Бригантину и кольчугу он не снимал уже трое суток. Поддоспешник присох к коже, став второй, гниющей шкурой. От него пахло аммиаком, старым потом и сладковатым смрадом гангрены – рана на плече воспалилась, и под коркой запекшейся крови пульсировал гной.

Он смотрел на колодец в центре двора. Вокруг каменного кольца сидели люди. Женщины, дети, раненые сержанты. Они не двигались. Они напоминали глиняные статуи, оставленные сушиться на солнце. Их глаза были пустыми, запавшими. Языки распухли и не помещались во рту. – Воды… – прошелестел кто-то. Звук был похож на шуршание сухого листа по камню.

Гуго облизнул губы. Языка он не чувствовал. Колодец был пуст. Вода ушла вчера утром. Возможно, саперы султана повредили водоносный слой своим подкопом, перерезав жилу. Возможно, отравили источник снаружи, бросив туда трупы. Теперь на дне колодца была только вязкая, зловонная жижа, смешанная с солоноватой морской водой, просачивающейся сквозь фундамент.

К Гуго подошел Андре. Он шатался, как пьяный. Повязка на его выбитом глазу стала черной и жесткой от крови. Здоровый глаз горел лихорадочным блеском. В руках он держал серебряную чашу – потир, украшенный рубинами. Ту самую чашу, из которой сбежавший Магистр пил вино на мессах. – Пей, – хрипло, с присвистом сказал Андре, протягивая чашу. Гуго заглянул внутрь. Там плескалась мутная, коричневая жидкость с радужной пленкой на поверхности. – Что это? – спросил он, не торопясь брать. – Уксус, который мы нашли в кладовой. Разбавленный водой из пожарных бочек. И немного вина, которое Этьен припрятал в подвале для себя. – Пожарная вода? – Гуго поморщился. – В ней же дохлые крысы. – В ней жизнь, брат, – Андре насильно вложил чашу ему в руки. – Пей. Иначе ты не встанешь.

Гуго поднес чашу к губам. Жидкость пахла кислятиной, плесенью и тухлятиной. Он сделал глоток. Горло обожгло кислотой, желудок сжался в болезненном спазме, пытаясь отвергнуть эту дрянь, но тело жадно впитало влагу. Гуго закашлялся. – Раздай женщинам, – он вернул чашу, хотя каждая клетка его тела кричала «выпей всё». – И детям. Рыцарям – по одному глотку, только чтобы смочить язык.

Андре кивнул и пошел вдоль рядов лежащих, похожий на священника в аду. Гуго смотрел ему вслед. Три дня назад Магистр уплыл с золотом. Три дня они отбивали штурмы, питаясь надеждой. Теперь надежда умерла. Мамлюки больше не лезли на стены. Султан аль-Ашраф был умен. Он понял, что штурмовать «железных шайтанов» в лоб стоит слишком дорого. Он просто ждал. Он знал, что солнце – его лучший полководец. Армия султана сидела вокруг Цитадели, жарила свежую баранину на кострах. Запах жареного мяса и специй поднимался к стенам вместе с дымом, проникал в ноздри защитников, сводя голодных людей с ума.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.