Александр Грант
Тени пятого этажа

Сентябрьское солнце едва пробивалось сквозь немытые окна огромной коммуналки на Васильевском. В этой квартире время застыло: пахло старыми книгами, жареным луком и сырой штукатуркой.

Новый жилец Павел стоял в коридоре, прижимая к груди полотенце, и терпеливо ждал своей очереди в душ. Он вообще по натуре был спокойным и невозмутимым – профессия обязывала. Жена, теперь уже бывшая, называла его уничижительными словами – математическая мышь! И вкладывала в эти слова многое: презрение к его работе, цифрам, к умению скрупулёзно изучать проблему. Грызёт там, у себя в институте, что-то, а результата ноль – деньги на семейном поле, как у Буратино, не вырастают. А ещё за его медлительность иногда математическим червём в сердцах обзывала. Впрочем, всё это уже в прошлом. Развод по инициативе жены состоялся. Павел оставил бывшей супруге и золотоволосой любименькой доченьке Лерочке квартиру, а сам оказался в коммуналке.

***

Обычно в семь утра из комнаты номер три – «апартаментов» Аркадия Борисовича – доносилось бодрое шипение радио. Но сегодня за дверью стояла мертвая тишина.

– Опять дед забыл таблетки выпить, что ли? – проворчал Кирилл, сосед-художник, проходя мимо в заляпанных краской трениках.

Павел пожал плечами, но его внимание привлекло кое-что странное. На паркете, прямо у двери Борисовича, лежала маленькая латунная запонка. Она была начищена до блеска, но лежала так, будто её кто-то в спешке выронил или… сорвал.

В этот момент из кухни вышла Валентина Петровна. Она застыла, уставившись на закрытую дверь соседа, и тихо произнесла:

– Дверь-то входная на все три засова закрыта. А Аркадий вчера вечером сказал, что за ним «придут». Я думала – бредит…

Павел подошел к двери Аркадия Борисовича и осторожно толкнул её. Она не была заперта. Тогда он тихонько приоткрыл тяжелую дубовую дверь. В комнате пахло старой бумагой и дорогим табаком. Первое, что бросилось в глаза – идеальный порядок. Никаких следов борьбы, перевернутых стульев или взломанных сейфов. Даже коллекция редких екатерининских пятаков мирно поблескивала за стеклом витрины.

Но на массивном письменном столе, покрытом зеленым сукном, наблюдался беспорядок,  из двух старинных в золотой росписи фарфоровых чашек одна была перевёрнута, а блюдца разбросаны. Из обеих чашек пили. В одной на дне осталась заварка крепкого черного чая, который обожал Борисович. В другой – что-то светлое, с характерным запахом чабреца.

– Он терпеть не мог травяные чаи, – прошептала за спиной нового жильца Валентина Петровна, вытирая руки о фартук. – Говорил, что это «сено для коров». И гостей он вчера не ждал, я бы услышала звонок в общую дверь.

Павел подошел ближе. На краю стола лежала раскрытая книга – старый каталог аукционов. Одна страница была загнута, а на полях карандашом начертано всего одно слово: «Вернуть». В этот момент Кирилл, стоявший в дверях, нервно дернул плечом:

– Слушайте, если старик просто ушел погулять, почему он оставил на вешалке свое пальто? В сентябре в одном пиджаке далеко не уйти.

Павел взглянул на вешалку у входа. Действительно, тяжелое кашемировое пальто Борисовича висело на месте. Но рядом, на крючке, который обычно пустовал, висел чужой мокрый зонт-трость.

В новом жильце, хоть он и не успел взбодриться холодной водой, проснулся математик, и он решил начать с обследования матчасти. Если Борисович не выходил через окно (а это пятый этаж без выступов), он должен был выйти через дверь. Но Валентина Петровна божилась, что та была заперта.