# На перепутье

Николай Валерьевич Жмаев

Любовь, которая не отпускает. На что мы готовы, когда отчаяние достигает предела? Закон равновесия неумолим: чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Что отдашь ты за свободу от любви, если любовь – это всё, что у тебя было?

Мрачное славянское фэнтези о том, что случается, когда наши желания становится сильнее страха потерять себя.

## ***

Как заставить сердце разлюбить,

Забыть тепло прошедших дней?

Ответь, душа моя, как заглушить

Ту боль, что режет без ножей?


Учусь не ждать, не звать, не верить

И не ловить в толпе твой взгляд.

Забвению мечты свои доверить,

Что пламенем в душе моей горят.


Но даже в пепле тлеет искра,

И вновь встаёт из темноты.

Так оживают снова чувства —

Они мое проклятие, не ты!


Но как забыть прикосновенья,

Твое дыханье и любви слова…

Забыть все нежные мгновенья,

Что в сердце поселились навсегда.


от автора

## Глава – 1

Воздух в мастерской был густым и сладким. В нём висела взвесь сосновой пыли, терпкий дух распаренного дуба и вяжущая свежесть отвара из дубовой коры, что томился в глиняной плошке для пропитки дерева. Солнечный луч, пробившийся сквозь затянутое бычьим пузырем оконце, освещал небольшое помещение. Здесь, среди стружек, завивавшихся мягкими кольцами, различного инструмента и нагромождения разнобойных плах и обрубков, Ждан находил единственно понятный ему порядок.

Мастерская стояла на краю деревни Подгорье, там, где последние избы упирались в подол леса, темневшего на взгорке. С одной стороны тянулось ржаное поле, с другой – начинался частокол могучих елей и сосен, чьи корни, казалось, держали саму землю. Изба была невелика, но крепко срублена его отцом, тоже плотником. Ждан унаследовал мастерскую и ремесло отца когда ему было четырнадцать. Отец умер внезапно, оставив сына наедине с горем, и необходимостью что-то есть каждый день. Сначала было страшно: руки путались в отцовских инструментах, заказы давали мелкие, из жалости – починить оглоблю, набить новую дверную петлю. Работал медленно, с кровавыми мозолями, по ночам вновь и вновь разбирая отцовские старые изделия, чтобы понять, как они сделаны. Но руки постепенно запомнили движения, а глаз научился видеть живую силу в куске дерева. Жалость сменилась уважением, когда он в одиночку, за лето, срубил баню старику Климону. И вот уже десять лет для всего Подгорья не было иного плотника, кроме Ждана.

Он вырос, окреп, его скуластое лицо и волнистые светлые волосы, богатырская стать и спокойная сила были предметом тихих вздохов местных девиц на посиделках. Сила в нём чувствовалась не показная, а деловая – та, что может поднять телегу или одним точным ударом расколоть колоду. При этом его суровое в работе лицо преображалось, стоило ему поднять глаза и улыбнуться собеседнику, – взгляд терял суровость, наполняясь ясной, чуть смущённой добротой. Селяне давно поняли: крепче его рук и отзывчивее сердца в округе не сыскать.

Он стал плотником не только по наследию, но и по призванию. В его руках дерево обретало форму. Струг скользил по рыжей сосне, снимая стружку за стружкой, обнажая под грубой корой тёплую, живую плоть дерева. Он строил столы, лавки, способные выдержать любую тяжесть, и резные наличники, чьи узоры напоминали застывшие лесные ручьи. Но главной его магией были прялки. Их гребни под его резцом превращались в стайки сказочных птиц, а донца покрывались диковинными цветами папоротника, что добрые молодцы и красны девицы искали в ночь на Купалу, надеясь обрести счастье и удачу.

Именно за прялкой для дочери, три года назад, к нему обратился Милорад, самый зажиточный человек в Подгорье и трёх соседних деревень. Был поздний травень, когда в его мастерскую вошли они…

Первым шагнул через порог сам Милорад – человек плотный, с оценивающим взглядом и густой, тщательно расчёсанной темной бородой. А следом за ним, словно тихий отблеск за тучей, – его дочь Рада.

Ей было шестнадцать. Волосы цвета спелой ржи, заплетённые в тяжёлую, до пояса, косу, казалось, хранили в себе само солнце. Глаза – не просто серые, а как дымка над озером на рассвете. Она несмело переступила порог, и её взгляд скользнул мимо отцовской спины, упав на руки Ждана, замершие над дубовой плахой, на его пальцах, испещрённых шрамами.

– Вот он, наш знаменитый плотник, – раздался низкий голос Милорада. – Ждан, дело есть. Дочке надобна прялка. Не простая. Лучшая. Цену назовёшь – обсудим. Но чтоб на диво было, понял?

Ждан кивнул, но слова застряли в горле. Всё его внимание было приковано к девушке, которая, забывшись, сделала шаг вперёд.

– Батюшка говорит, твои руки золотые, – прозвучал её голос, тихий и чистый, точно звон тонкого льда на проталине. – Что в твоих руках и пень оживает.

Она смотрела прямо на него, и от этого взгляда Ждан почувствовал, как жар поднимается к вискам. Он откашлялся, сгрёб со стола горсть стружек, чтобы занять дрогнувшие пальцы.

– Постараюсь, – насилу выдавил он. – Дерево… какое мыслите?

– Дерево твоя забота, – отрезал Милорад. – Чтоб смотрелось. А узор… – Он обернулся к дочери. – Ты, Рада, сказывала, чего хотела?

Девушка вспыхнула, словно её поймали на чём-то сокровенном. Кончиком пальца она коснулась лежащей на лавке готовой ложки, где струг вывел причудливую ветвь с птицей.

– Птиц, – прошептала она. – Чтобы летели. И цветы… такие, которых нет. Сказочные.

– Цветы волшебные и птицы небесные, – кивнул Милорад, словно утверждая задание. – Ладно. Месяц сроку. Договорились?

Ждан снова кивнул. Он бы согласился и на неделю, лишь бы этот свет, ворвавшийся в его царство дерева и пыли, ещё немного задержался здесь.

С того дня в его мастерстве появилась одержимость. Он вырезал ту прялку из карельской берёзы, светлой, с шелковистыми переливами. Каждый завиток, каждую птицу он выводил с молитвенной тщательностью, вкладывая в дерево то, что не смел сказать вслух. Он работал так, будто от этого зависела не просто удача заказа, а что-то бесконечно большее. И когда его пальцы скользили по гладкому дереву, ему чудился в его шёпоте лёгкий, как дуновение, звук её голоса.

Когда работа была готова, он отнёс прялку в дом Милорада. Дом был и правда богатый – крепкий пятистенок на каменном подклете, с высокой тесовой крышей, конёк которой венчала резная голова птицы. Рада приняла прялку одна – отец был в отъезде. Она восхитилась тонкостью работы, поблагодарила, но в её глазах Ждан увидел лишь вежливую, сдержанную признательность. Он ушёл, чувствуя в душе пустоту и горьковатый осадок. Казалось, на этом всё и закончится.

Но через неделю, на торжище в соседнем селе Крутцы, он увидел её снова. Она примеривала у коробейника стеклянные бусы, и внезапный порыв ветра сорвал с её плеч лёгкий плат, унеся его прямо под колёса гружёной телеги. Не думая, Ждан рванулся вперёд и схватил ткань за мгновение до того, как её могло разорвать колесо. Вернув плат Раде, он заметил в её глазах не просто вежливость, а живой, неподдельный интерес

– Ты всегда так стремителен? – улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки.

– Когда есть цель, – пробормотал он, внезапно осознав, как близко стоит к ней и как пахнет её волосами – мёдом и дымком.

– Спасибо, Ждан. Ты меня от большого конфуза спас. Матушка заговаривала этот плат на счастье.

Они разговорились. Она спрашивала о деревьях, о том, почему липа такая податливая, а дуб своенравный. Он, забыв робость, рассказывал, словно открывал перед ней волшебную книгу лесных тайн. С той встречи всё и началось.

Потом были другие, уже тайные. Мимоходом у лесного ключа, где, как она призналась, любила слушать его журчание в одиночестве. Случайно – как им казалось – на тропе к озеру, куда она ходила за первой морошкой, а он проверял свои силки. Она приносила ему, завёрнутые в чистую тряпицу, пироги с вишней или рыбой. Он дарил ей маленькие деревянные поделки: заколку, вырезанную в виде листа папоротника, свистульку, что точно повторяла трель иволги. Он узнал, что она любит слушать, как шумит ветер в вершинах сосен, и что до дрожи боится лягушек. Она узнала, что он по-хозяйски примечает солнечную поляну у опушки, будто уже мысленно ставит там дом с большим окном на восток.

Однажды, в поздний вечер, у старой, полуразрушенной мельницы на речке Чернице, он осмелился взять её за руку. Она не отняла её. Её пальцы были удивительно хрупкими и холодными в его грубой, натруженной ладони.

– Отец никогда не согласится, – прошептала она, глядя на тёмную, медленную воду. – Он уже поглядывает на жениха. Сватается сын купца Светозара из-за реки. У них лодки с товаром ходят до самого моря, а в городе огромный дом.Отец говорит, это выгодный союз для обоих наших семей.

Она замолчала, а потом добавила так тихо, что это почти потонуло в шуме воды:

– Его зовут Лучезар. Он приезжал… смотрел на меня, как на редкую диковинку в своей коллекции.

Ждан сжал её руку сильнее.

– Я стану лучшим плотником во всём Белогорье. Выстрою тебе дом не хуже этого, – он кивнул в сторону усадьбы Милорада. – Твой отец увидит…

– Он не увидит твоих домов, Ждан, – перебила она. В её голосе не было злости, только смирение и усталость. – Он увидит заскорузлые ладони и стружку в складках одежды. Увидит счёт в сребрениках, а не в талантах. Он уже… – голос её дрогнул, но она справилась. – Он уже поставил твою прялку в горницу. Говорит, займёт почётное место в моём приданом.

Эти слова обрушились на него всей своей безысходной простотой. Прялка… в которую он вкладывал душу, в каждый завиток – немую исповедь… Он своими руками вырезал вещь, что станет частью её приданого для свадьбы с другим.

– Тогда сбежим, – вырвалось у него шёпотом, полным отчаяния. – Сегодня. Сейчас. Я… я всё устрою.

– Нет. – Она мягко, но настойчиво высвободила свою руку. Голос её звучал тихо, но в нём не было колебаний. – Отец растил меня в любви. Всю жизнь он искал для меня только лучшего. Как я могу усомниться в его решении теперь? Как я могу сбежать и осрамить его, покрыв позором его имя? – Она на миг закрыла глаза, будто собираясь с силами. – Я не вправе разрушить всё, что он строил. Прости.

Она отвернулась, уставившись на тёмную воду, и закончила уже почти шёпотом:– Так будет лучше. Для всех. Прошу тебя… забудь. Найди себе девушку, которая сможет разделить твой путь. И отпусти меня.

Она медленно поднялась, и он, будто во сне, сделал то же. Они стояли теперь лицом к лицу в сгущающихся сумерках. Она посмотрела на него долгим, прощальным взглядом, будто старалась запечатлеть в памяти каждую черту. Потом шагнула ближе, обняла за шею и прижалась щекой к его щеке. Её губы коснулись его виска – бесшумно, нежно и с бесконечной печалью.