# Соседи. Книга 2

Катерина Драгомирова

И все же – что может пойти не так? Давно отжившее обрушится на новый день огненным смерчем. Развеется туман забвения, и взорам явятся уродливые шрамы, которые Егор так тщательно – и тщетно – прятал. Сорвет с глаз повязку и сровняет с землей убеждения, годами питавшие Улины иллюзии. Разгонит тьму и обнажит истинные чувства. Это дует ветер перемен, и сопротивляться ему бесполезно. Правда всплывет на поверхность, не оставив от прежнего мира камня на камне. Каким будет новый? Ответа нет. Но как раньше уже не будет. Никогда. Ты не знаешь живущего за стенкой. Не знаешь близкого. А может, и себя.

© Драгомирова К., текст, 2025

© Драгомирова К., Гавриш Ю., иллюстрации на обложке, 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

© В книге использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

## Плейлист

• Vas', Margosha – «Бинго»

• Lemaitre, Jennie A. – Closer

• Екатерина Яшникова – «Я останусь одна»

• Mosimann, Peter Cincotti – 2 Young

• OLGA KOUKLAKI, Liset Alea – Hollow Lives

• Nilüfer Yanya – Hey

• Supermassive, Smogy – Reason

• Максим Свобода – «Атлантида»

• Дельфин – «Любовь» (Radio Edit)

• Linkin Park – Somewhere I Belong

• UNTONE CHERNOV – «Неси меня к берегу»

• Peter Cincotti – Make It Оut Alive

• Tommee Profitt, Jessie Early – Will I Make It Оut Alive

• BLVKES – No Time Тo Love

• «Агата Кристи» – «Как на войне»

• Stereophonics – Bust This Town

• Максим Свобода – «Мимо подъездов»

• Lighthouse Family – Run

• Cream Soda & Хлеб – «Плачу на техно»

• Caravan Palace – Lone Digger

• «Сегодня ночью» – «Танцуй»

• «Сегодня ночью» – «Слова те, что были не сказаны»

• Massive Attack, Elizabeth Fraser – Teardrop

• Unlike Pluto, Mike Taylor – Everything Black

• Trettmann – Grauer Beton (Lambert Rework)

• Рavluchenko, Alexey Krivdin – «Река»

• Jules Gaia – Shake Down

• Queen – The Show Must Go On (Remastered 2011)

• Шура Кузнецова – «Молчи и обнимай меня крепче»

• Garbage – You Look So Fine

• Lexy Panterra – Bloodshot

• Екатерина Яшникова – «Проведи меня через туман»

• Ocie Elliott – I Got You, Honey

• Briston Maroney – Under My Skin

• Hooverphonic – Mad About You (2020)

• Алиса – Vaarka

• Placebo – I Know

• Sara Hartman – Stranger In A Room

• Demo Club, Tender – Shrine

• Massive Attack, Hope Sandoval – Paradise Circus

• Andreas Johnson – Glorious

• Corinne Bailey Rae – Like a Star

• Atric, Frida Darko – Blueprint (Short Edit)

• NЮ – «Три дня»

• Ли'са – «Помятые простыни»

• Joywave – Traveling at the Speed of Light

• Shinedown – Beyond the Sun

• Tag Bo Nee – 이누야샤 OST – 시대를 초월한 마음 band ver. 탁보늬 Violin Cover

• «Сплин» – «Прочь из моей головы»

• Sandra – Little Girl

• Shane Alexander – Feels Like the End

• САТИСФАЕР – «В мутной воде» (Verse 1)

• Sounduk – «Близкая»

• ZAPOLYA – «Корабли»

• NЮ – «В сердце»

• Максим Свобода – «Новокаин»

• SHENA? – «Одинокая звезда»

• SHENA? – «Катастрофически»

• СЛОТ – «Круги на воде» (Radio Version)

• «Чичерина» – «Уходя – уходи»

• «в чем дело?» – «Целую»

## I. Выиграл

Пятница, а это значит, что в огромных окнах школы снова шоу. Никто так и не потрудился наклеить на стекла пленку, чтобы по вечерам «школьницы» невольно не провоцировали своими откровенными танцами прохожих и всякую шушеру. А стало быть, смотри кто хочешь. Что ж, в народе, конечно, говорят, что смотреть не возбраняется. Может быть. Хотя в данном конкретном случае он предпочел бы, чтобы не только возбранялось, но и каралось жесткими санкциями.

Но что уж… Раз так… Раз можно… То… Егор и смотрел. Сидя на детской площадке в гордом одиночестве. С тех пор, как он повадился приезжать сюда минут за десять-пятнадцать до окончания занятия, в местном дворе стало спокойнее: зрители рассосались. Достаточно было бросить на жаждущих хлеба и зрелищ несколько многообещающих взглядов, пару раз наглядно продемонстрировать им, кого конкретно он тут забыл, ненароком достать из кармана брюк перочинный ножик – и все, у глазеющих желание пообщаться поплотнее отваливалось напрочь. Что с ней, что с ним. Кстати, тех охламонов малолетних он так ни разу больше здесь и не видел. Молодцы, взвесили риски, поверили на слово. И правильно, тогда он не шутил, отнюдь: на такие темы он редко шутит. Вообще не шутит, если уж совсем начистоту.

Егор не назовет день, когда стал появляться тут пораньше. Недели три, наверное, как – после истории на мосту. А сегодня притащился аж за полчаса. Просто так – посидеть в тишине на лавке, покурить и посмотреть в эти окна. Она там такое вытворяла! Сердце заходилось от беспокойства и уважения к ее смелости одновременно. По ощущениям, самое страшное – это когда опасные сами по себе элементы выполняются в динамике, самое стремное – это трюки вниз головой в процессе верчения. Остальные ученицы предпочитали статичное положение пилона, и на их фоне Ульяна выглядела ведьмой на метле. А вот эти постоянные висы, оттяжки на руках, смена ног, кажется, в полете… Только и оставалось надеяться, что под ней там маты. Потому что в его голове в такие моменты – только маты. Но раз от раза выбегала соседка целой и довольной, а значит, разумным было бы уже перестать волноваться и начинать расслабляться.

Но нет. Он лишь больше и больше напрягался. И не только потому, что каждый раз ее выкрутасы выглядели еще немного сложнее и опаснее. Он в принципе все больше и больше напрягался. А последние недели – особенно: нутро задергалось, как стрелка вольтметра при скачках в электросети. Чертовщина какая-то, от которой не по себе.

Вот что он тут делает через полчаса от начала занятия, за полчаса до его окончания? Хорошенький вопрос без конкретного ответа. Сидит. Курит. Смотрит. Стоит прикрыть веки, перед внутренним взором встает дымный, тлеющий взгляд, которым его встретили в понедельник. Румянец на щеках, лихорадочный блеск в глазах, который не смогли скрыть длинные ресницы, растрепанность, бледные, пересохшие губы. В моменте Егор решил, что за те жалкие двадцать-тридцать минут, что прошли между ее внезапным уходом и его появлением с наушниками, она успела заболеть и слечь пластом. На секунды ему привиделось… Что-то в этих глазах ему привиделось. Пригрезилось.

Конечно пригрезилось: неважное самочувствие, она и сама подтвердила. Но развидеть уже не удается.

От предложения зайти на чай влет отбрехался, в смятении ляпнув, что нужно еще по делам отъехать. Никуда ему, конечно, не нужно было, развернулся и пошел на общий балкон курить. Просто… Без «просто». Оторопь взяла и больше не отпускает. И пухлые щечки не мерещатся. И это странное напряжение внутри донимает. Оно другого цвета, другой интонации, другой ноты, другой температуры, вкуса. Оно другого сорта. Оно неясное, незнакомое, тянущее и тем раздражает. Замер, застыл, впал в ступор, а больше всего бесит голова. Она вдруг решила, что хозяину в этой жизни не обязательно думать о чем-то еще, и гоняет туда-сюда одно и то же. Сбивает с толку! Его черепная коробка годами и годами не загружалась мыслями о людях: зачем тратить время, внимание и умственные силы на тех, кто не играет в жизни никакой роли? А тут мозг вдруг решил с ума своего хозяина свести, видимо. Там поселились, освоились, бросили на пороге тапочки, а в стакане оставили собственную зубную щетку. И пижамку на полку убрали.

Это напряжение – с темными примесями, которые не идентифицировать. Столько всего намешано в каше противоречивых, далеких от адекватности эмоций.

Какая-то неведомая фигня.

Стоит прикрыть глаза – перед внутренним взором встает другой образ, от картинки не избавиться, как ни пытайся, пижама с мишками ситуацию не спасает, он не понимает… Стоит открыть глаза – и малая на своем пилоне танцует. И это красиво. И изгибы тела… И он не понимает. Стоит прикрыть глаза, и…

Хоть ты тресни, вместо мишек Егор видит мотокомбез! Какого хрена он выбрал мотокомбез?!

Не понимает.

Окончательно и бесповоротно признать следует одно: какая же она малая? Он уже не так давно задавался этим вопросом и в целом пришел к определенным очевидным выводам, но на дальнейшие размышления его не хватило, потому что залитый спиртом мозг наотрез отказался поработать еще немного. Она… Не малая, однако он упорно продолжает так ее называть. Возможно, потому, что успел учуять слабый запах пороха, этот запах интуитивно ему не нравится, и, обращаясь к детскому прозвищу, он пытается напомнить себе самому о непреложных ролях.

Не малая. Но ответа на вопрос «Так и кто?» как не было, так и нет. Привычное восприятие рассыпалось по кирпичикам, а новое не спешит рождаться, погружая в состояние глубокого затяжного замешательства. А усугубляет положение однажды озарившее осознание: это не девочка-лучинка. Не костерок, у которого приятно греться. Это бушующее пламя. Лично его.

И прямо сейчас это пламя полыхает в окнах второго этажа, затмевая собой искусственный свет. От зрелища невозможно отвести взгляд. В приоткрытые створки доносится звучащая в зале музыка, и он отчетливо видит танец в фигурах, полете рук, ног и взмахах головы. И волей-неволей заглядывается, про себя отмечая красоту, эстетику, экспрессию и чувственность. Зависает. Он пришел сюда пораньше, чтобы позависать. Погадать, о чем она там думает в такие моменты. Вот так приглядеться, и заподозришь, что тут скорее не «о чем», а «о ком»: эти движения все – это же немой разговор, который она с кем-то ведет. И с кем?.. Что-то давненько ничего про «товарища» ее не слышно. Затаилась, бережет в себе. Ну… да, неудивительно: он и сам никогда личным не делится. Они же с ней похожи, он ясно помнит момент ослепляющего прозрения.

И ведь напрямую-то не спросишь, как там «товарищ» поживает. В чужую душу ломиться, положа руку на сердце, хреновая идея. По крайней мере, у него самого вероломные попытки вторгнуться в личное пространство всегда вызывали лишь одно желание: понавешать новых замков и огромных красных табличек с надписью «Не влезай – убьет!». И гнать, гнать взашей поганой метлой. За порог.

А он за ее порог не хочет.

Сейчас внутри громко от какофонии звуков и как-то… непривычно, подозрительно ярко, пусть на пороге встала тьма. Вокруг тихо и темно, лишь огонек тлеющей сигареты и свет в окнах домов. Августовские вечера довольно прохладны, но мысли отвлекают от холода. Сегодняшний бессмысленный бег закончен: Егор сидит и каждой клеткой своей чувствует, как же от него – бестолкового и глупого – устал. Бесполезно бежать. Страх привязанности толкает на борьбу с ломкой, но раз за разом борьба кончается срывом и новой дозой. Новая доза придает сил на борьбу с другим страхом. Замкнутый круг. Какой уже по счету? Десятый? Двадцатый? Тысяча триста двадцатый? Может, разумнее сдаться и сойти с дистанции? Дать себе слететь с трека в кювет?

Черт знает.

* * *

– Малая, ноги-то к потолку, вертясь вокруг своей оси на одной руке, не страшно задирать?

Ульяна выскочила из школы непривычно напряженная, он бы даже сказал, раздраженная. Что там могло произойти за те пятнадцать минут вне поля его зрения, предположить Егор не мог даже примерно, но сам факт внезапно встревожил, тут же захотелось растормошить и выяснить все нюансы. Правда, от нее в таком взвинченном состоянии на вопрос в лоб прямого ответа не добиться, так что начинать придется издалека.

Обычно она румяная выходит, так что понять, смутилась или не очень, не получилось. Прищурившись, Уля окатила его пристальным взглядом.

– Облеты. Страшновато, да. Весь вес приходится держать на руке, можно сорваться, вылететь и что-нибудь себе отбить. Что еще с улицы видно?

– Все-е-е, – сделал страшные глаза Егор.

– Совсем все? – с толикой ехидства уточнила она.

– Ну, когда вы стойки делаете, только ваши пятки в окне сверкают, а на верхотуре – совсем все.

– Угу, понятно, – прищур ее стал еще уже, еще выразительнее, и тут-то в ночном воздухе и почувствовался отчетливый запах жареного. У кого-то пригорало так, что все до одной провокации оказались пропущены мимо ушей. – Как свадьба? Хорошо погуляли?

«Свадьба?..»

– Свадьба? – искренне удивился Егор. – Малая, ты о чем?

– Мой братец уже почти месяц как женат, а я про это до сих пор ни сном ни духом, – негодующе выдохнув, скрестив на груди руки, закипятилась Уля. – Не понимаю, как же так вышло? Как он мог скрыть от родной сестры такое важное событие? Как избранницу-то хоть зовут? Наверное, нам следует познакомиться? А то ж она думает, поди, что у ее муженька родня вообще неадекватная?

«Какой еще братец?.. У тебя есть братец?.. Родня?.. Что, блин?!»

Отзеркалив скрещенные руки, Егор исподлобья уставился на сверкающую глазами Ульяну. Ощущение возникало такое, что с секунды на секунду прилетит, причем почему-то ему, а не конспирологу, о котором она тут вещает. А еще такое возникало ощущение, что дальнейших пояснений не последует. Сам типа соображай.

Они так, сверля друг друга взглядами, наверное, минуту или даже две простояли. Уля склонила голову к плечу и, притопывая ножкой, терпеливо ожидала его озарения. А Егора, как назло, никак не озаряло. Эти летящие из васильковых глаз искры и плотно сжатые губы мешали мыслительному процессу, от него отвлекая.

– Маша, – наконец подсказала Ульяна сдержанно. От глаз ее одни щелочки остались.

«Маша?.. Какая еще Маша?..»

– Какая Маша, малая? – мозг начал лихорадочно перебирать всех знакомых Маш. Или Наташ. Глаш… Даш? Лица мелькали перед глазами как в калейдоскопе. Десятки стертых лиц без имен. – Прекращай! – взмолился о пощаде Егор.

– Наш администратор, – гробовым голосом уточнила Уля. – Рыжая. Маша.

«Рыжая?.. Администратор ваш?

…………

Твою ж мать!»

Вот так и проси людей держать язык за зубами! Надейся на лучшее, ага. На что вообще он рассчитывал? Тем более когда речь идет о болтушках, которых еще и видишь впервые?

– Надеюсь, ты ей сказала, что брат благополучно женился? – силясь изобразить на лице максимально невозмутимое ребяческое выражение, поинтересовался Егор. Это называется «встрял». Блин, ну… Что-то не нравится ему это все. Пока смутно, пока непонятно, чем именно, но эмоции внутри просыпаются очень далекие от приятных и даже нейтральных.

– Нет. Боюсь, я тебя спалила, слишком долго тупила, – гордо вздернув нос, огрызнулась Уля. – Предупреждать надо.

«До твоих ушей это вообще не должно было дойти!»

– Как-то не подумал… – отозвался он глухо, ощущая, как нутро захлестывает смятение, неясно чем вызванное: ее бурной реакцией на его самодеятельность, своим невнятным откликом на поднятый ею кипиш, самим фактом вскрывшегося вранья, фактом оседания в ее восприятии от балды придуманного себе статуса брата или чем вообще? Конечно же, не собирался он малую, Ульяну то есть, ни о чем предупреждать. Вот еще! Наоборот, он сделал все, чтобы она о его визите не узнала.

Все тайное рано или поздно становится явным. Народная мудрость. Истина, от которой ему всегда было очень не по себе.

– А зря. Отличная легенда! – рубанула она, даже не пытаясь смягчить язвительность тона. – Жаль, я ее запорола.

В глазах полыхал огонь. Но в этот раз он был другим, яростным. С примесью обиды. Тоже красиво и по-своему провоцирует, но Егор внезапно успел отловить пронесшуюся испуганной ланью и мгновенно скрывшуюся за горизонтом мысль, что не прочь бы вновь увидеть тот, тлеющий. Понедельничный. Фигня! Фигня – она фигня и есть. Вот это затянувшееся помутнение в башке просто до чертиков бесит! Что происходит?!

– Да ладно тебе, подумаешь, – стряхивая оторопь, примирительно протянул он. – Не повод так уж кипятиться.

Ну правда. Ну назвался братом, и что теперь? Как-то же он должен был добыть интересующую информацию. Абы кому с улицы ее бы точно не предоставили.

– Я просто не люблю дурой перед людьми себя чувствовать, знаешь ли… – выразительно округляя глаза, выдохнула Уля.

«Ну да, возможно, с этой Машей и впрямь вышло неудобно».

Во взгляде напротив читалось:

«Ты что вообще здесь делал? И когда? И зачем?»

«Слушай, ну извини. Должен же я был убедиться, что Стриж не при делах и что это не слишком опасно!»

Так, вслух на ее вопрос отвечать он не станет. Сделает вид, что в темноте не разглядел.

– И когда мне не верят, тоже не люблю! – воскликнула Ульяна, уже не пытаясь сдержать эмоции. Боги, да что-нибудь от нее скрыть можно вообще? – А ты, Егор, выходит, совершенно мне не доверяешь! Я чем-то успела это заслужить?

«Да нет вроде…»

Пожалуй, не стоит говорить ей, что у него в целом большие проблемы с доверием этому миру. Но что значит «совершенно»? Уж кому-кому, а ей он доверяет поболее остальных, общее прошлое как-никак сказывается. И вообще, в первую очередь его интересовало, не являются ли эти синяки следствием рукоприкладства. И вообще, зачем он оправдывается, пусть и мысленно?!

– Вроде нет. Ладно, прости, – надевая шлем, извинился Егор растерянно. – Ну и что ты ей ответила?

– Ничего. Попросила описать брата, – уже чуть спокойнее ответила Уля. – А потом посоветовала снять с ушей лапшу, впредь быть поосторожнее с моими друзьями и не вестись на их красивые глаза, вот что.

Нога на мгновение замерла где-то на полпути через седло «Ямахи». Даже не знает, что царапнуло больше: про друзей или красивые глаза. На которые не стоит вестись. Очень разумный совет… Казалось, еще чуть-чуть – и внутри что-то бабахнет! Как один человек в один момент может проводить другого через такой вал состояний? Он к такому не то что не привык, это в принципе за пределами его понимания реальности. Каждая отдельно взятая личность если и умудряется вызвать некое чувство, то очень конкретное. В основном к людям он безразличен, бывает, что насторожен. Если подпускает ближе, то чаще всего по итогу общение разочаровывает или начинает вызывать раздражение. Иногда он чувствует досаду. Беспокойство. Очень редко рождается симпатия. А за симпатией – страх. Ну и все на этом, дальше не продвигались. А Ульяна – это движение по хайвею от эйфории до тоски, поднимающей в нем острое желание немедленно завязать (и тут же сдохнуть, конечно, а как же?). И обратно. И пока его по этому хайвею туда-сюда на бешеной скорости мотает, на голову обрушивается весь спектр эмоций. И часть из них он, возможно, и назвать не сможет: он с ними не знаком.

– А она? – заводя мотор, вяло уточнил Егор. Не то чтобы его волновало, что там о нем в тот момент подумала какая-то Маша, но надо же что-то сказать. Надо дать человеку возможность выпустить пар. Еще немного – и Уля успокоится. Как обычно.

– Телефончик твой пыталась у меня стрельнуть, но тут уж я ничем ей помочь не смогла, – часто-часто захлопав ресницами, «ласково» улыбнулась Ульяна. – Извини. Сам оставишь, если надумаешь.

«Даже не рассчитывай на мою помощь!» – сообщали каменное выражение лица, но пылающий взгляд.

«Вообще-то вся эта история про свадьбу и придумана была для того, чтобы его не оставлять, если что!»

Егор жадно втянул носом воздух. Точно сейчас бабахнет что-то, на счет три. Раз. Два. Два с ниточкой. Два с иголочкой…

– Угу, понял. Ладно, прыгай давай, – пытаясь сохранять спокойствие, кивнул он за плечо. – Нам пора.

Ага, конечно. Разбежался. Никуда прыгать Уля не торопилась. Взяв в руки второй шлем, вопросила:

– Можно мне повести?

«Чего?! Щас!»

– Не-а.

– Да почему? – задохнулась она, явно не ожидая, что сейчас ее лесом пошлют. – Тут же близко совсем! Две улицы!

– Потому. Права получишь, тогда и поговорим. ПДД учи.

Ульяна окатила его прожигающим взглядом и надула губы. Видимо, после устроенного разноса она надеялась на какие-то поблажки в свой адрес – в качестве жеста извинения, например. Но фигушки ей. Пустынный полигон и сумасшедший город, где ухо востро необходимо держать ежесекундно, – это не одно и то же. Даже близко нет. С ума сошла, что ли? Не говоря уже про вес на хвосте: это ж роль второго номера тогда ему достанется.

Мгновенно нарисовавшаяся в голове картинка вызвала странную щекотку где-то в районе солнечного сплетения.

– Поехали, – повторил Егор безапелляционным тоном, напряженно прислушиваясь к внутренней вакханалии. Ульяна вскинула подбородок, обиженно фыркнула, но ломать комедию дальше не стала: подчинилась. Вот ладонь легла на плечо, вот взлетела нога, и через секунду мотоцикл чуть просел под ее весом. Вот руки обвили грудь, складываясь в уже ставший таким привычным замок, а коленки коснулись бедер. Раз коленка, два коленка. Все как всегда.

Нет. Ему не нравится определенное ею расстояние, не нравятся еле ощутимые касания. Он что, ваза хрустальная? Надо ближе. И тогда, хмурясь, скосив глаза в сторону, Егор произносит… Нет, он требует:

– Крепче, малая.

Слушает ее протестующий вздох и себя. Колени чуть смелеют, руки усиливают хват, и спина чувствует тело. Едва-едва.

Уже получше.

Странный замес, но к никуда не девшемуся смятению примешивается чувство успокоения. Куда бы и насколько Ульяна ни намылилась в сентябре, с кем бы там ни проводила время, с кем бы ни общалась, прямо сейчас она тут, с ним. Вот эти короткие три-пять минут пути до дома. Внутри неровно. Внутри полный фарш из эмоций, которые рождает единственный человек. Он знает ее двадцать два года. Она – это просто она. Сейчас уже кажется, что в его жизни она была всегда.

Стремительно проскакивает и исчезает смытое неожиданно мощным приливом страха понимание, что если и даваться в чьи-то руки, то вот эти руки.

Она там дрожит. Еще бы! По ощущениям сейчас градусов тринадцать, не выше.

«Вечно выскочит из дома в чем ни попадя…»

* * *

Дорога, пусть и правда короткая, отвлекла на себя внимание. Движение в транспортном потоке он любит в том числе за это. Необходимость постоянно быть начеку опустошает голову, лишает возможности загружать ее всяко-разно мыслями, цепляться за них и раскручивать. Ты должен постоянно бдеть. Пока Ульяна этого не понимает, упрямице все кажется простым, но первый же самостоятельный выезд в город покажет ей, что здесь к чему.

Основная опасность, конечно же, – «слепые» водители. Глаз автомобилиста запрограммирован на обнаружение крупных препятствий, и мотоциклистов в потоке они частенько не замечают. И начинают перестроение на соседнюю полосу, выскакивая прямо перед байком. Петляют в собственной широкой полосе, не глядя в зеркала. Не соблюдают положенную дистанцию. Перекрестки – отдельный кошмар: попытки автомобилистов проскочить на поворот или разворот в образовавшееся во встречном потоке окно заканчиваются весьма плачевно для едущих в этом же встречном потоке мотоциклистов и велосипедистов. Даже во дворе небезопасно: когда прямо перед твоим носом внезапно распахивается дверь машины, вариантов у тебя несколько: впилиться в эту самую дверь, резко сманеврировать и въехать в другое припаркованное авто, наехать на случайно оказавшегося на дороге прохожего, вылететь на газон или, вдарив по тормозам, перелететь через руль.

Так что дуться она может сколько влезет. Удачи.

Свернул во двор, и глаза тут же начали искать свободную дыру для парковки. У заставленного легковушками и «паркетниками» подъезда приткнуться оказалось негде, так что Егор проскочил чуть дальше, ближе к торцу дома. Мысли, отключившись от дороги, переключились на прогноз погоды, который внезапно решил: «А что бы и не сбыться?» На эту ночь синоптики обещали ливень, вот уже и накрапывать начинало потихоньку: на визоре появились первые капли. А значит, «Ямахе» понадобится чехол. Да, понадобится, он уже поплатился за свою лень, оставив мотоцикл мокнуть под проливным дождем в ночь на понедельник. Как итог, воздушный фильтр и проводку залило, и в результате несколько часов жизни ушло на то, чтобы разобраться в проблеме и все просушить. Ну, все, до чего удалось дотянуться. Колупаться вновь вот вообще не хотелось.

Не успел поставить на землю ноги, как Ульяна расцепила руки и слетела с хвоста, забирая ощущение уюта, тепла и особенности момента. Хорошего понемножку. Отведенные ему пять минут внутренней тишины закончились, истекли сроки перемирия с собой. Черт-те что, честное слово…

– Секунду, – ответил Егор на Улин вопросительный взгляд. Можно, конечно, сказать ей, чтобы не ждала и поднималась, но нет уж, фигушки. Во-первых, нечего в такое время по подъездам одной шарахаться: ту погань все-таки прищучили, но это не значит, что мир резко от скверны очистился. Во-вторых, нужно кое-что ей вернуть.

– Угу.

Спустя мгновение Ульяны уже и след простыл – направилась к лавочке. Он неторопливо спешился сам, открыл кофр и достал оттуда плотно свернутый чехол. Подумал о том, не поговорить ли с Анькой, и тут же отмел эту мысль, потому что Анька же с него не слезет после таких вопросов и признаний. Нутро яростно протестовало против демонстрации окружению собственных уязвимых мест. В конце концов, если уж совсем прижмет, можно будет, наверное, спросить у кого-нибудь не из окружения. Да хоть у Элис[1]: она ведь там вроде как в чем-то похожей ситуации, может, что подскажет. Зашуршал чехлом, раскидывая над мотоциклом полотно, как…

Как вдруг до ушей донеслось: «Шмара!», и тут же – звон хлесткой, смачной оплеухи. Резко обернувшись, Егор на мгновение застыл с брезентом в руках.

– Ах ты гнида!

Это, пожалуй, последнее, что он запомнил. Метрах в десяти, у подъезда, над Ульяной, схватив ее за запястье, нависал озверевший, судя по перекошенной роже, Стриж. И орал пьяным матом что-то про лапшу. Егор особо не разобрал смысла, потому что в голове помрачилось мгновенно – по факту быстрее, чем он успел идентифицировать в этом ублюдке бывшего приятеля. Все, о чем успел подумать, так это о том, что… Да ни о чем. Еще через секунду Уля отлетела на землю. А еще через несколько Егор, игнорируя чужой перегар, тошнотворную кривящуюся ухмылку и лишенный всякой осмысленности взгляд, хладнокровно выбирал точку приклада. Челюсть, нос или под дых? Колени? Почки? Кадык? Пах?

«С левой».

Мгновение – и переносица, поддавшись, промялась под кулаком, миг – и по двору разнесся сдавленный стон: точеный профиль Стрижова только что таковым быть перестал. Ярость глушила, била по мозгам, и единственный вопрос, который Егор себе задавал, сидя на дезориентированном, потерявшем равновесие, но все еще пытающемся брыкаться Стриже, – это вопрос о том, почему не засадил по этой харе с колена. Впрочем, колени тоже пошли в дело: сейчас они с усилием вдавливали оба плеча поверженного врага в асфальт. Неприятные ощущения, он точно знает, но ничего, Вадик потерпит.

– Я тебя предупреждал, – наклонившись к обагренному уху, прошипел Егор. Из ноздрей Вадима, струясь по скуле и стекая к виску, сочилась кровь, а из уголков глаз – обильные слезы. Вестимо, перелом. – Предупреждал, что убью.

– Егор!

Ульяна. Где-то совсем близко, очень.

«Уйди!»

– Урод… – простонал Стрижов куда-то в пространство. Зрительного контакта он избегал. Трус.

– Малая, отойди, – голос дал хрипа, пальцы мертвой хваткой вцепились в чужую челюсть, вынуждая Вадима все-таки повернуть голову и смотреть в лицо. Взгляд уперся в слезящиеся глаза: – Ты как предпочитаешь умирать, Стриж? Быстро? Медленно? Очень медленно?

– С-сволочь ты!

Булькающий голос намекал: слова Вадиму не даются. Еще бы: когда захлебываешься в собственной крови, говорить вообще довольно проблематично. Мразь. Для пущего эффекта можно бы еще что-нибудь ему сломать, палец-второй например, но лежачего не бьют – это, к сожалению, раз. Стрижов, похоже, все-таки усвоил, что с «бро» шутки плохи, на данный момент закреплять пройденный материал необходимости нет, – это, увы, два. Ульяна крепко вцепилась в плечо, пытаясь оттащить, и мешает – три.

– Егор… Довольно… Хватит… Он все понял… – раздался за спиной умоляющий голос. Почувствовала, о чем думает.

Нормальная? Только что летела два метра, а сейчас просит пощадить этого ублюдка? Это еще предстоит выяснить, кто кому пощечину влепил. Резко развернувшись, Егор скользнул взглядом по бледным щекам. Нет, прилетело не ей, значит, била она. За дело! Вернулся к обидчику: тоже никаких следов. Может, Стриж во всех смыслах толстокожий?

– Травмпункт за углом, – резко поднимаясь с колен, безучастно наблюдая за попытками сплевывающего кровь Вадима встать на ноги, бросил он. Дождь усилился, потихоньку возвращая сознание и приводя в чувство. – Еще раз около нее тебя увижу, и разговор будет другим. На своих ногах не уйдешь.

Совсем другим разговор будет. Жестокость, с которой когда-то в его кругу могли бить провинившегося, не знала границ. И нет, Егор не был исключением. Он тоже дрался не на жизнь, а на смерть за право не подчиняться командирам и их прислужникам. Они там вообще друг с другом никогда не церемонились: могли сцепиться прямо на месте, могли забить стрелку или затаиться, выжидая подходящий момент. Дрались все: парни, девчонки, совсем малышня. Нос ломали ему – стулом. Носы ломал он сам – дважды за первые восемь лет жизни. Ломал руку в полтора раза толще его собственной. Одному из своих обидчиков организовал сотрясение мозга. Но отстали от него после случая с кипятком.

Просканировав пристальным взглядом мертвенно-бледную Ульяну и придя к заключению, что в целом она как будто в порядке, задержался на запястье, которое еще несколько минут назад сжимала чужая лапища. Не церемонясь, взял под локоть и поднял руку в пятно света. С кожи до сих пор не сошло раздражение – вот они, эти красные полоски и вмятины от ногтей, а значит, усилие Стрижом было приложено чудовищное. А она ведь даже не пискнула в тот момент. Шкурой почувствовав за спиной движение, развернулся и, схватив с какого-то хрена приблизившегося к нему Стрижа за грудки, с силой рванул на себя.

«Добавки захотел?!»

До ушей донесся треск рвущейся ткани и звон упавшей на асфальт цепочки. Наверное, металлическая нить предварительно больно врезалась в шею. Поделом. А тряпка на нем, судя по скромной нашивке, брендовая. Была ею.

Да еклмн, не интересно! Это чмо бухое даже сопротивление оказать толком не в состоянии. За Ульяну отметелить бы его до полусмерти! И отметелил бы, будь силы их сейчас равны.

– Еще раз – и тебе конец. Усек? – вглядываясь в Стрижова, угрожающе прохрипел Егор. – Вали!

Кое-как подавив в себе жгучее желание отшвырнуть Вадима прочь – так, чтобы вон до той тачки летел, как только что летела Уля, – толкнул в грудь и резко разжал пальцы.

– Заплатишь, – прогундел Стриж. Сплюнув, бывший приятель опустился на корточки и с задранной кверху головой кое-как нащупал на асфальте порванную цепочку. Свободная ладонь прикрывала нос, из которого, заливая дорогую футболку, до сих пор хлестало. – Это Bvlgari…

«Ты конченый…»

– Без проблем, – прикрыл глаза Егор, смиряясь с осознанием, что в этой жизни Вадима вряд ли что-то способно спасти. Его ценности – его несчастье. – Но знаешь… Сколько побрякушками дерьмо ни маскируй, все равно дерьмом нести будет. Подумай на досуге. Если есть чем.

– За все ответишь мне…

– Проваливай.

«Не доводи до реанимации…»

– Вадим, уходи, правда… – взмолилась Ульяна, неосмотрительно выступая из-за спины. Звенящий голос с потрохами выдавал ее волнение. Ну конечно: связалась на свою голову! Один – откровенный дебил, второй не вступает в переговоры, бьет сразу, первым. Так что, возможно, дебил не меньший. Нет, ну а как иначе? Или ты, или тебя. Или ты, или твоих. Подумалось о том, как вся эта живописная картина выглядит в ее глазах.

Выкинув в сторону левую руку, Егор вернул высунувшуюся Улю на место, за спину. Пусть стоит, где стояла. Просто на всякий случай.

– Все ответите… Ты тоже, – просипел Стрижов, уставившись за Егорово плечо.

«Что ты сказал?!»

– Молись.

Собственный голос он слышал словно со стороны. Если бы в то же мгновение его не обхватили сзади обеими руками, сегодня Стриж кончил бы плохо. Очень плохо кончил бы. Унесли бы Стрижа отсюда на носилках, как пить дать. Потому что чуть схлынувшая ярость поднялась вновь с демонической, сносящей все на своем пути силой, перед глазами поплыло, вдарило кровью по мозгам. Егор мутно видел цель и еще мгновение назад не видел к ней препятствий.

– Не надо… Он не соображает, что несет! – раздался сдавленный шепот. Шею обдавало теплым дыханием. – Ничего он мне не сделает, посмотри на него, он просто пьян.

Попробовал дернуться, вырваться, но захват у Ульяны оказался на удивление крепким. Железным. И в этом захвате сжирающее сознание бешенство вновь начало потихоньку сходить на нет. Она там прерывисто, часто дышала, Егор лопатками и позвонками чувствовал каждое движение ее грудной клетки. Замереть и не двигаться – вот все, чего сейчас просила душа. Стоять так…

«Может же, когда хочет…»

– Вадим, если ты сейчас не уйдешь, – зазвучал вдруг тихий, но неожиданно уверенный голос, – я напишу заявление в полицию. О том, что Вадим Анатольевич Стрижов 19 августа в 22.43 угрожал физической расправой сразу двоим. Ты меня слышишь? Если только у меня появится основание думать, что мне или ему действительно что-то грозит, я туда пойду! Не сомневайся, я это сделаю. Привлеку соседей в свидетели. И непременно заявлю про состояние алкогольного опьянения, будет тебе отягчающее обстоятельство. Так что просто уходи. Молча. Пока я не приняла твои слова всерьез.

«Фига се…»

Обрисованные Улей перспективы Стрижова явно не обрадовали: он как-то сник, словно бы потерялся. Перекошенное лицо в секунды преобразилось, отражая растерянность. Открыл было рот, но сказать еще что-то не успел.

– Молча! – повторила Уля свое требование. Руки ее по-прежнему двумя тугими лентами надежно оплетали ребра. Хватка чуть ослабла, лишь когда Вадим, пошатнувшись, все-таки развернулся к ним спиной.

– Травмпункт в соседнем доме. Направо тебе, – бросил во всклоченный затылок Егор. В ответ прилетел вскинутый в воздух фак.

«Ну, как знаешь…»

Сейчас Вадику еще все равно: бухой, дезориентированный и оглушенный, он не чувствует боли, и залитый спиртом мозг наверняка уже решил, что хозяин относительно легко отделался. Скорее всего, в момент удара Стриж слышал в голове щелчок или звук, похожий на треск арбуза, и все на этом. Но еще минут десять-пятнадцать, и пойдет отек, а вместе с отеком придет она – острая, дикая, стреляющая в голову, невыносимая боль. И тогда в этот двор он вернется. За помощью.

За спиной послышался протяжный прерывистый вздох, и руки отпустили. Ульяна отстранилась, сделав шаг или два назад. Движение отозвалось внезапным холодом, пронзившим от макушки до пят, а водичка с неба добавила ощущений. Возможно, только что Уля уберегла его от пятнадцати суток в обезьяннике или чего похуже. Если бы не она, за последние свои слова Стриж бы ответил сполна. Сам бы уже точно с земли не поднялся.

Передернув плечами, поежившись, Егор делано спокойно произнес:

– Пошли, малая. А то там теть Надя уже, наверное, с ума сходит.

– Мамы, может, еще и нет, – только что звучавший уверенно, ее голос поник, зашуршал и задрожал. Ясно: вся эта ситуация действительно выбила Ульяну из колеи, а случившееся минутами ранее было всего лишь устроенным для Стрижова представлением. – Ее сегодня в театр пригласили.

«Фига се, дубль два…»

* * *

– Спасибо, опять из передряги меня вытащил, – пробормотала Уля. Прислонившись к стенке лифта и занавесившись копной волос, она изучала мыски собственных кед, а он – красивый косой пробор. Продемонстрированный у школы и во дворе боевой настрой соседки сменился апатией как по щелчку пальцев. И такое стремительное изменение состояния слегка удивляло: обычно девочкам нужно больше времени, чтобы успокоиться и выровняться. Хотя, возможно, прямо сейчас она просто себя держит: ходящие вверх-вниз плечи намекают, что эмоции все еще живы. Может, не справится и попозже ее накроет, кто знает?

Плохо.

«Опять вытащил»? Егор еле удержался, чтобы в ответ не хмыкнуть. Честно говоря, вопрос «вытаскивать или нет» не стоял никогда. Маленьких и слабых обижать нельзя – это первое. За мелких он впрягался всегда и иногда за это расплачивался. Ну а второе: пусть Ульяна уже не маленькая и, как внезапно обнаружилось у подъезда, вовсе не слабая, он все еще готов перегрызть глотку любому, кто посмеет поднять на нее руку, угрожать или мешать свободно дышать любым другим образом. Об этом вспомнилось вдруг, еще когда Вадиму только в голову взбрело к ней подкатить. Это отчетливо ощущалось каких-то пять минут назад. И до сих пор отдается в груди. Может, потому что она – единственная ценность, которая у него здесь осталась. Пусть и концерты иногда устраивает, и куксится, и ножкой топает.

Зато не скучно.

Не успел рта раскрыть, как двери лифта разъехались, предлагая пассажирам выметаться вон. Вышедшая в коридор молодая соседка, въехавшая в девятую квартиру в начале лета, пересеклась с ними взглядами и приветливо улыбнулась. Егор сдержанно кивнул в ответ.

– Я знаю, что поднимет тебе настроение, – пропустив Ульяну вперед, бросил он ей в спину. Ну не хочется! Просто не хочется отпускать человека. Да, пять минут погоды не сделают, и вообще: если четырнадцать лет оно смогло подождать, то уж до завтра-то точно подождет, но…

Не-а, не подождет.

Сейчас он ее встряхнет.

Нашел повод.

Обрадовался.

Фигня какая-то.

– Да?.. – не оборачиваясь, выдохнула Уля. Ощущение складывалось такое, что из нее за полминуты разом всю энергию высосали. Казалось, пальцем тронешь, она и рассыплется. – Вряд ли что-то способно мне его сейчас поднять.

«Вот и проверим».

– Спорим на… – «Блин, ну не на щелбан же с тобой спорить? Что вообще с тебя теперь взять, женщина?» – …на Коржа? – быстро нашелся Егор. – Только сначала проверь, дома мать или нет? Если дома, то лучше завтра. В минуту мы не уложимся.

У самой двери Уля развернулась и таки уставилась на него с легким прищуром. Еще ничего не ответила, но он уже знал точно: повелась. Ну, как обычно тут все, ничегошеньки не меняется: в штиль и в бурю, при свете солнца или луны, заведенная, спокойная, подавленная, обессиленная – всегда! – всегда поведется.

– Ну… Ну, спорим, – гремя ключами, флегматично отозвалась она. Пока возилась, он отпер собственную квартиру, и под ноги с приветственным мяуканьем тут же вывалился кошак. Ульяна даже головы не повернула – ноль реакции.

«Проиграешь…»

Нет, сомнений у Егора не было никаких: равнодушной Уля точно остаться не сможет, и скрыть это у нее не выйдет, пусть на кону аж лавры победителя. Уши уловили поворот ключа в верхнем замке. Значит, никого.

– Верхний закрыт, – через секунду озвучила его догадки Ульяна. Их квартира встретила хозяйку темнотой. – Ма-а-а-м?..

Темнотой и звенящей тишиной.

– Кто-то загулял… – оборачиваясь к нему, с взаправдашней растерянностью в голосе протянула она. – Вот как мне выговаривать, это пожалуйста, сколько угодно. Как самой ночью с кем-то шляться, так это…

– Это другое, – фыркнул Егор, про себя отмечая, что отсутствие теть Нади обоим на руку. Во-первых, никто не слышал и не видел из окна разборок со Стрижом, а значит, и разнос Ульяне никто не устроит. Во-вторых, Кто-то сверху, если Он все-таки существует, о чем Егор лично начинает задумываться все чаще, сегодня милостиво решил подарить своему горе-подопечному еще немного времени рядом. – Ну?

– Сейчас, я ее наберу только. Странное что-то… Не похоже на нее.

Уже спустя полминуты все выяснилось: оказывается, теть Надя только-только в такси загрузилась, а значит, у них есть плюс-минус полчаса. Взрослые люди, Господи…

– Нормально?! Такая довольная, словно казино ограбила, – озадаченно нахмурилась Уля. – Ну, что там у тебя?

– Ничего такого, малая. Сейчас увидишь.

Собственная квартира встречала не только темнотой и тишиной, но и бардаком, про который Егор за полный день на фотосъемках успел забыть напрочь. Последние недели его жизнь – это один сплошной бардак. Видимо, внутренний хаос находил отражение во внешнем, иначе эту трансформацию пространства не объяснить.

Все покатилось по наклонной после встречи с Андреем. Егор мог бы сопротивляться куда активнее и вести себя с бывшим приятелем много бесцеремоннее, но руки связывала внезапно проснувшаяся совесть. Дрона толкала навстречу память, всплывшие на поверхность чувства, которые не хотелось ранить: все же Егор знал, каково оно – одному. А Андрюха здесь крутился совершенно один, Новицкую, зная ее характер, в расчет пока можно не брать. И вот приятель время от времени объявлялся в мессенджере потрепаться и уже несколько раз предлагал потусить. А Егор искал и находил дела и отмазки, чувствуя, как внутри набирает скорость несущийся под откос поезд. По крайней мере, именно так оно ощущалось.

Нет, он не желал возвращения к прошлому. Не желал вновь видеть Дрона: один взгляд на него поднимал на поверхность воспоминания. Они проявились яркими, пестрыми красками, обросли забытыми, казалось, подробностями и деталями, расцвели в голове пышным цветом, капали на сердце соляной кислотой. Они множились в клетках метастазами, захватывая все новые территории. Все, что он упрямо стирал из памяти двадцать два года, вернулось одномоментно – с появлением Андрея. Ворвалось в ночи кошмарами, захлестнуло мощным приливом страха разоблачения: теперь без мыслей о том, что будет, если Андрюха не удержит язык за зубами и проболтается Новицкой, не проходило и дня. Казалось, прошлое и страх потихоньку начали высасывать из него жизнь, по крайней мере, силы на поддержание вокруг себя порядка вдруг кончились. Весь ресурс оказался брошен на внутреннюю борьбу.

Егор надеялся, что со временем и с этим справится, смог же когда-то. Все успокоится, Дрон не трепло, никому ничего не скажет, именно это тайное им и останется, воспоминания вновь поблекнут. Но пока… Пока вокруг себя, на подступах к душе, он вновь ощущал мглу.

Если бы не Ульяна, эта мгла, этот вакуум проникли бы внутрь, затопили до краев, без остатка. Черт знает, как оно работает, но вот она стоит за спиной, и темная пустая квартира уже не кажется пустой и темной. Уже не кажется, что ты один. Ты не один.

– Извини, тут бедлам, – включая в коридоре свет, произнес Егор. Он не столько извинялся, сколько озвучивал факт. – Можешь закрыть глаза и идти в комнату, все там.

Уля удивленно оглядела заваленную барахлом прихожую, опустила глаза на брошенный посреди прохода рюкзак с фототехникой, кинула короткий взгляд чуть наискосок, в сторону кухни, и в замешательстве уставилась на него.

«Что это с тобой?» – читалось в глазах.

«Шторм…»

– Нет времени, много дел, – соврал Егор не моргнув глазом.

В принципе, поверить в это можно: он действительно стал реже бывать дома. В попытке как-то гасить становящуюся все более невыносимой ломку, а заодно и освободить голову от мыслей об Андрее, прибегнул к проверенному способу: снова стал искать себе занятия. Работа – небо – скорость – работа. База – поля – дорога – база. Съемки. Правда, если скрываться от прошлого с переменным успехом еще удавалось, то справиться с жесточайшей внутренней ломкой оказалось задачей невыполнимой. Все это сильно смахивало на бег по кругу от себя самого. И в конкретной точке этого круга раз за разом его ждал срыв. Вот прямо как сейчас. Доза. Очередная доза дает сил на новый рывок. Ну и смысл в этом беге? Ему просто необходимо наконец определиться, что мучительнее: сдаться ей на милость и жить с силами и выжигающим душу страхом потери или завязать, лишиться света, стать тьмой. Зато не бояться уже ничего.

Ответ не кажется очевидным.

– Врешь… – апатично отозвалась Ульяна, скидывая кеды и проходя в указанном направлении.

– Откуда такая уверенность? – удивился Егор вполне искренне.

Раздался глубокий вздох.

– По глазам читать умею.

«Я уже понял…»

– Да ну?

– Ну да… Но я терпеливая, Егор. Подожду. Может быть, ты сам захочешь рассказать. – «Нет». – Может быть, когда-нибудь, годам к семидесяти, твое доверие я заслужу, – встав посреди комнаты и окидывая блуждающим взглядом пространство, изрекла Уля в никуда. – Тебе будет семьдесят шесть, ты выйдешь из подъезда, пощуришься на летнее солнце, крякнешь, схватишься за поясницу, присядешь рядом на лавочку, повернешь голову и задребезжишь: «Знаешь, малая, давно думал тебе сказать… Вот, надумал! Слушай!»

Ярко-голубые глаза испытующе уставились прямо на него. Картина, которую Ульяна только что так живо нарисовала, вызвала невольную улыбку, и разливающееся тепло растопило и смыло оставшуюся после стычки у подъезда злость. Он совсем не прочь дожить до столь почтенного возраста. Ну, наверное, она права: в семьдесят шесть можно будет уже и расколоться. А еще ей явно не нравится «малая». Но что уж, эту привычку ему в себе не искоренить. Хотя…

Нет.

– Знаешь, малая, давно думал тебе сказать… Вот, надумал, слушай. Язва ты редкая, – ухмыльнулся Егор, проходя в сторону заваленного объективами рабочего стола. Нужное ему спрятано в углу, между столом и стеной.

– А я обопрусь на свою клюку, повернусь к тебе и отвечу: «Ну, наконец-то! Ну, тогда и мне есть что тебе сказать. Но не раньше, чем ты мне, ты первый», – пропустив подкол мимо ушей, как ни в чем не бывало продолжила Уля уже в спину.

«А вот это уже интересно. Хитрая лиса… И что же?»

Егор даже на мгновение забыл, куда и зачем шел. Развернулся к провокаторше и уперся взглядом в фактически непроницаемое выражение лица. Только огонь в глазах постепенно разгорался, снова незнакомый. Огонь в ее глазах постоянно разный, и этот он опять не узнает.

«Вот так, да?»

На его немой вопрос Ульяна попробовала ответить фирменной приторно-сладкой улыбкой, но этот раз вышло у нее натужно, вымученно как-то.

– Подождать нужно всего-то годиков сорок пять-пятьдесят, – делано равнодушно пожала она плечами. – И я все тебе скажу. Мне тогда уже точно все равно будет, меня будут заботить артрит и давление, а не всякие там… дедки. По рукам?

«А дедки заботить не будут, значит?..»

Егор склонил голову к плечу и чуть прищурился, пытаясь разглядеть зарытую собаку. Уля моментально сегодня зажигается. Еще пять минут назад в лифте вообще ничего не предвещало новых всполохов, но стоило попытаться обойти скользкую тему, и… И там, у школы, нечто похожее он видел. В чем дело? Очевидно, в нем. Ульяна злится, считает, что он ей не доверяет. Сама только что проблему и обозначила. Еще у школы она ее обозначила. Но вот же, тут точно что-то еще есть, заботит ее что-то. Голова его бедовая, видать. А голова его мало того что в принципе не лечится – в голове его рушатся представления о лично ему комфортных дистанциях и отношениях, – понимать хоть что-нибудь голова его отказывается и вот-вот треснет.

Но все-таки интересно, что она там для него припасла? Узнает лет через пятьдесят, видимо. Если доживет.

– Расслабься, – прерывая затянувшийся зрительный контакт, усмехнулась Ульяна. – Ты рискуешь спор проиграть. Заберу Коржика с собой. Где мое настроение?

Корж, который все это время путался под ногами, курсируя от нее к нему и обратно, в подтверждение Улиных слов протяжно мяукнул. Ульяна победно вскинула подбородок: мол, слыхал? Подхватив кошака, высоко подняла на вытянутых руках и промурлыкала:

– Ну что, колбаса? Все-таки идешь со мной!

С ракурса Егора Корж и правда напоминал длинную пушистую колбасу: казалось, в этом животном от кончика ушей до кончика хвоста весь метр наберется. В рыжем пухе утопали ее тонкие пальцы. Безвольно повиснув в руках своей хозяйки, кот совершенно не сопротивлялся, лишь локаторы свои мохнатые навострил и затарахтел как ненормальный.

Егор понял, что снова завис. Черт знает почему, но картина его гипнотизировала. От нее веяло домом, уютом и теплом. Человеческой добротой. Корж продолжал покорно болтаться в Улиных руках, мурчание усиливалось, две пары голубых глаз лениво жмурились. Между этими двумя царило полнейшее взаимопонимание. А ведь когда-то она с улицы его принесла – дикого тощего оборвыша. Егор смутно помнит, как по осени они втроем встретились в общем коридоре. Года три, а то и четыре прошло. Ульяна с мокрым трясущимся комком шерсти в шарфе зарулила от лифтов в тамбур, а он, не очень трезвый, как раз на выход намылился – дверь закрывал. Кажется, тогда, скользнув взглядом по найденышу в руках соседки, он совсем не удивился, подумал: «Ничего не меняется». А может, и ни о чем он не подумал, не уверен. И вот, пожалуйста: откормленный холеный рыжий кот висит тряпочкой и разрешает делать с собой все, что ей вздумается. Они там молча друг с другом общаются, видно же.

Ульяна кого хочешь может приручить.

Вибрация телефона в кармане привела Егора в чувство. Выудив гаджет на свет, пробежал взглядом по сообщению:

23:12. От кого: Колян: Деньги нужны в течение недели, десять дней край.

23:12. Кому: Колян: Ок.

– С тобой? Ну нет, это мы еще посмотрим, – ухмыльнулся Егор, возвращаясь к картине маслом. Наклонился к коробке, что почти две недели назад снял с антресолей и так и не вернул на место. Что-то сейчас точно будет, вопрос в том, что. Нужное ему лежало сверху, искать не пришлось.

«Вот твое настроение, прямо здесь».

На диван под раздавшийся шумный вздох полетели кассета и фотоальбом, а с тетрадью тот же номер он проворачивать не стал: это вещь чужая, ее. Тетрадь Егор достал осторожно, не слишком торопясь сразу показывать владелице. Развернулся, тут же пряча анкету за спиной, оперся о стол, сложил руки на груди и кивнул в сторону дивана:

– Падай.

Ульяна застыла посреди комнаты. С лицом ее за эти несколько секунд, что ему понадобились, чтобы вытащить из коробки вещи, случились метаморфозы. Выражение на нем уже кардинально поменялось, но все продолжало преображаться: относительное спокойствие сменяли осознание и растерянность. Глаза распахивались все шире, брови поднимались все выше. Взгляд метался от валяющихся на диване вещей к нему и назад, и с каждой секундой в нем обнаруживалось все больше и больше сухой воды: он становился все ярче, чуть больнее. Проступившие вдруг скулы, плотно сжатые губы… Егору даже подумалось, что, может, он неверно оценил возможные последствия? Недооценил значение этих вещей для нее самой? «Лучший друг»…

Нет, за эти недели он успел все взвесить и прийти к мысли, что показать нужно. Иногда в прошлое возвращаться тяжело. А в такое прошлое, как у них, тем более. А иногда возвращаться туда приятно. В такое, как у них, тем более. Так что прочь сомнения.

– Это я ее раздавила, – присаживаясь на самый краешек дивана и беря в руки кассету, дрогнувшим голосом сообщила Уля. – Как сейчас помню…

– Угу… – глаза неотрывно следили за тем, как подушечка пальца ведет по пересекающей пластиковую коробочку трещине, как она переворачивает кассету и бежит взглядом по списку песен, узнавая, кажется, каждую. Мозг, не оказывая ровным счетом никакого сопротивления, запустил по позвонкам уже знакомые мурашки. Сотрясать воздух, шевелиться вообще не хотелось, но нужно же что-то сказать. – Но весело же было, малая!

Уголок рта потянулся вверх. Конечно весело. Очень, очень весело! И невозможно легко…

Ульяна вскинула глаза и неуверенно, растерянно улыбнулась. Определенно, как чуть ли не на потолке тут плясала, она помнит.

– А послушать ее есть на чем?

Ее голос звучал очень тихо, потерянно, беспомощно как-то. Что же тогда дальше будет? Может, и впрямь откатить, пока еще не слишком поздно?

Нет.

– Условно – есть, отцовский центр я оставил, – пожал Егор плечами. Центр стоял в родительской спальне. – Но там что-то с кассетной декой: она, оказывается, сломана. Так что сначала придется починить.

– Понятно. Жаль… – забавно поджав губы, вздохнула Уля разочарованно. – Позовешь, как починишь?

– Ну разумеется, – усмехнулся он. – Если я кому и дам прыгать на этом диване, то только тебе, по старой памяти.

Ульяна недоверчиво склонила голову к плечу.

– Да?

«Что за сомнения во взгляде?»

– Да.

– Ну… ладно. Не знаешь ты, на что подписываешься, Егор…

Егор округлил глаза. В смысле? Он не знает? Как раз он еще как знает! Шторы-то кое-кто иногда задергивать забывает, да и в клубе все он видел. И в школе танцев тоже. И… кто, в конце концов, ураганом по его комнате носился когда-то?

– А это… – Уля нерешительно потянулась к альбому и, едва коснувшись обложки, вскинула на него выжидательный, полный замешательства взгляд. «Можно?»

«Наверное, нужно…»

– А это интереснее, – чувствуя, как в груди защекотало перышком, произнес Егор. – Это… Посередине открывай, не промажешь. Их там немного, камеру мы не очень любили.

«Понеслась…»

Прикрыв глаза, застыв у стола, Егор подумал о том, что, когда отец настаивал, не стоило так упрямиться: куда больше фотографий вошло бы в этот альбом. От каждой внутри дергает, каждая поднимает в душе теплое цунами. Вспоминать тот отрезок, вспоминать светлое в собственной жизни – приятно. Сколько всего благодаря снимкам сейчас встало бы четкими кадрами прямо перед глазами, будь оба сговорчивее.

До ушей донесся тяжелый вздох, кто-то расчувствовался и тихонько шмыгнул носом.

– Я их не видела…

«Конечно, ты их не видела… Я же тебе их не показывал».

Тишина в комнате настала оглушающая, лишь пленочные конверты изредка шуршали – это Ульяна переворачивала страницы, и шмыганье учащалось. И где-то в ушах отдавался отчаянный стук собственного сердца. Не мог заставить себя открыть глаза. Потому что… Что он тогда увидит? В тех, напротив?

– Эти качели поменяли тринадцать лет назад, мне одиннадцать было… – и без того взволнованный голос зазвучал надсадно, задрожал уже в открытую. – Тут уже такие ржавые…

«Да… Поменяли. Спустя месяц… После того как… Черт!»

– И этот свитер я припоминаю, – немного помолчав, сипло продолжила Уля. Нет, возможно, он таки сильно недооценил значение, которое имели для нее эти кадры и вообще их детские отношения. – Ты же из него вообще не вылезал. Как у Фредди Крюгера[2], только полоска синяя.

«Да».

– А сам ты, похоже, не прочь был найти поинтереснее занятие, чем малышню соседскую развлекать… Видок у тебя, конечно… Забавный.

«Да. Нет, ну… Да ну тебя!»

– И вот на этой, с журналом, тоже… Одни вихры торчат! И вот тут… – кого-то прорвало. Улю даже молчание его не смущало. А может, и смущало, и несколько напряженный, высокий тон был тому свидетельством. Впрочем, когда он сам впервые больше чем за тринадцать лет эти фото увидел, его тоже прорвало. По-своему. – Нет, тут ты просто недовольный, зато я подозрительно довольная. Только не помню, что там было…

«Пофиг что…»

Егор отчетливо слышал надсадный звон собственных нервов. Принимая решение показать Ульяне фотографии, он не думал о последствиях для себя самого. Хотелось на выдохе попросить прощения. Хотелось бежать со всех ног, под них не глядя. Он понял вдруг, что все ждет вопроса, все это лето ждет вопроса. Но сейчас не слышал в ее голосе ни намека на обиду: растроганная, обескураженная, она рассматривала фотографии, копалась в собственной памяти и сыпала комментариями. Она словно взяла и вырезала из жизни тринадцать лет. А после склеила те семь и эти месяцы. Почему? И стоит ли каяться, если таков ее выбор?

# Примечания

1

Егор мысленно называет Алису Элис – это калька с английского (Aliсe).

2

Фредди Крюгер – главный антагонист серии фильмов ужасов «Кошмар на улице Вязов», маньяк-убийца. Носил свитер в красно-зеленую полоску.