# Соседи. Книга 1

Катерина Драгомирова

После череды тяжелых потерь музыкант Егор Чернов зарекается привязываться к людям. Не он выбрал одиночество – оно выбрало его, когда душам назначали участи. Путь намечен, что может пойти не так? Всё. Егора ждет на стоящая проверка на прочность: его приятель, тот еще бабник, вдруг положил глаз на малую – соседку Егора по этажу, которую он за ручку когда-то водил в детский сад.

После внезапного разрыва дружбы с соседским мальчиком единственным непререкаемым авторитетом в жизни домашней девочки Ульяны становится мама. Будущее видится Уле пресным и предсказуемым. Что может пойти не так, когда в руках нарисованная родителем карта и каждый день скопирован с предыдущего? Ничего. Вот и это лето не сулит сюрпризов. Однако у судьбы свои планы.

Время расставит все на свои места. Правда всплывет на поверхность из глубин прошлого и перевернет миры соседей с ног на голову.

Ты не знаешь живущего за стенкой. Не знаешь близкого. А может, и себя.

© Драгомирова К., текст, 2025

© Драгомирова К., Гавриш Ю., иллюстрации на обложке, 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

© В книге использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

## Плейлист

• Vas', Margosha – «Бинго»

• Lemaitre, Jennie A. – Closer

• Екатерина Яшникова – «Я останусь одна»

• Mosimann, Peter Cincotti – 2 Young

• OLGA KOUKLAKI, Liset Alea – Hollow Lives

• Nilüfer Yanya – Hey

• Supermassive, Smogy – Reason

• Максим Свобода – «Атлантида»

• Дельфин – «Любовь» (Radio Edit)

• Linkin Park – Somewhere I Belong

• UNTONE CHERNOV – «Неси меня к берегу»

• Peter Cincotti – Make It Оut Alive

• Tommee Profitt, Jessie Early – Will I Make It Оut Alive

• BLVKES – No Time Тo Love

• «Агата Кристи» – «Как на войне»

• Stereophonics – Bust This Town

• Максим Свобода – «Мимо подъездов»

• Lighthouse Family – Run

• Cream Soda & Хлеб – «Плачу на техно»

• Caravan Palace – Lone Digger

• «Сегодня ночью» – «Танцуй»

• «Сегодня ночью» – «Слова те, что были не сказаны»

• Massive Attack, Elizabeth Fraser – Teardrop

• Unlike Pluto, Mike Taylor – Everything Black

• Trettmann – Grauer Beton (Lambert Rework)

• Рavluchenko, Alexey Krivdin – «Река»

• Jules Gaia – Shake Down

• Queen – The Show Must Go On (Remastered 2011)

• Шура Кузнецова – «Молчи и обнимай меня крепче»

• Garbage – You Look So Fine

• Lexy Panterra – Bloodshot

• Екатерина Яшникова – «Проведи меня через туман»

• Ocie Elliott – I Got You, Honey

• Briston Maroney – Under My Skin

• Hooverphonic – Mad About You (2020)

• Алиса – Vaarka

• Placebo – I Know

• Sara Hartman – Stranger In A Room

• Demo Club, Tender – Shrine

• Massive Attack, Hope Sandoval – Paradise Circus

• Andreas Johnson – Glorious

• Corinne Bailey Rae – Like a Star

• Atric, Frida Darko – Blueprint (Short Edit)

• NЮ – «Три дня»

• Ли'са – «Помятые простыни»

• Joywave – Traveling at the Speed of Light

• Shinedown – Beyond the Sun

• Tag Bo Nee – 이누야샤 OST – 시대를 초월한 마음 band ver. 탁보늬 Violin Cover

• «Сплин» – «Прочь из моей головы»

• Sandra – Little Girl

• Shane Alexander – Feels Like the End

• САТИСФАЕР – «В мутной воде» (Verse 1)

• Sounduk – «Близкая»

• ZAPOLYA – «Корабли»

• NЮ – «В сердце»

• Максим Свобода – «Новокаин»

• SHENA? – «Одинокая звезда»

• SHENA? – «Катастрофически»

• СЛОТ – «Круги на воде» (Radio Version)

• «Чичерина» – «Уходя – уходи»

• «в чем дело?» – «Целую»

## I. Соль

> …Волна и камень,
> Стихи и проза, лед и пламень
> Не столь различны меж собой.

> А. С. Пушкин. Евгений Онегин

Где-то посреди мая

– Теть Надь, здрасьте! Соли у вас не найдется? «Опять ты, горе луковое? Ты угомонишься когда-нибудь?»

Перед Надеждой, кандидатом филологических наук, преподавателем стилистики русского языка в одном из ведущих вузов страны, стоял сосед по лестничной клетке. Взъерошенный как мокрый воробей, однако преступно бодрый для времени, которое у честного, работающего люда принято называть ранью собачьей. Ни капли смущения в связи с собственным вопиющим поведением на лице его обнаружено не было. Ну, если только граммулечка – под лупой, может, и разглядишь. Если очень постараешься.

Выглядел парень жизнерадостно и энергично, в отличие, как она подозревала, от нее самой, десять минут назад расставшейся с подушкой и одеялом. Да что уж там? Бросить взгляд в зеркало перед тем, как открыть этому обормоту дверь, Надежда успела. И отражение в который раз бестактно намекнуло, что лучшие годы жизни миновали. Дряблые щеки, грузные, опухшие веки и разбегающиеся во все стороны лучики «гусиных лапок», отеки под глазами, кожа в заломах, всклокоченная со сна шевелюра с нитями седины; повидавший всякое, всем своим уставшим видом сообщающий, что свое уже отслужил, халат. И вишенкой на торте – обвисшее пузо, которое и животом-то назвать язык больше не поворачивался. Неотразима! В кавычках, конечно же.

И вот в таком виде она оказалась вынуждена предстать перед гостем. Пусть на пороге стоял человек, выросший на ее глазах – буквально. А, неважно! Надежда относила себя к той породе женщин, которые даже на помойку при параде выходят, к той породе женщин, которые не могут себе позволить явиться пред чужие очи в расхлябанном, разобранном состоянии. А тут… Форменный беспредел! Знает, зараза, что ей в институт к первой паре и что она, стало быть, к шести утра уже проснулась.

И тем не менее!

– Мальчик мой, ты на часы-то смотрел? – прочистив горло, прошептала она недовольно. Самые нехорошие подозрения зароились к этому моменту в потихоньку просыпающейся голове, и наверняка они же отразились во взгляде, которым Надежда негостеприимно окатила «мальчика» сверху донизу. К слову, этому шалопуту намедни тридцать годков стукнуло, мог бы уже и задуматься о своем образе жизни-то. Так что вопрос прозвучал скорее в воспитательных целях, а вовсе не потому, что ее действительно интересовало, смотрел ли Егор на часы в момент, когда его осенила «гениальная» мысль заглянуть за солью к соседям. Да-да, в воспитательных: кто ему еще мозг на место вправит, если не «теть Надь»?

Спустя пару секунд пристального сканирования собранного внешнего вида своего визави ее вдруг осенило:

– Что, не ложился еще?

– Извините, теть Надь. Магазины закрыты, я бы сбегал… – пропустив вопрос мимо ушей, развел тот руками и чуть виновато улыбнулся. Сдержанно и даже скупо, одними уголками четко очерченных губ – в общем, как обычно. Что говорить? По-настоящему открытой, свободной, солнечной улыбки на этом лице Надежда за все двадцать два года их с Черновыми соседства не видела. И это обстоятельство, будучи впервые осознанным лет сто назад – угловатым подростком он еще был, – поразило ее до глубины души. Ко всему постепенно привыкаешь. – М-м-м… Ну так что насчет соли? – непринужденно перекатившись с носков на пятки и обратно, уточнил Егор.

«Ушел от ответа. Как обычно… Вот что мне с тобой делать?»

Взбелениться и послать его по, надо полагать, хорошо известному ему адресу совесть не позволяла: Валя бы очень расстроилась, увидев такое ее отношение к своему ребенку. Вале там, с облачка, видно все. И сам Егор относился к ней, можно сказать, как к родной: притерся за те двадцать с хвостиком лет, что они делят лестничную клетку. Да и… И жаль парня, хоть и вымахал уже, здоровый лоб, и сам о себе позаботиться может, и сочувствие в свой адрес не переваривает. А все равно жаль.

– Есть соль, – сменив гнев на милость, театрально вздохнула Надежда. – Не стой на пороге, заходи.

Запахнув полы халата потуже, в очередной раз отметив, что пора бы заняться собой, отступила на пару шагов вглубь коридора.

– Не, теть Надь, спасибо, – Егор, решительно мотнув лезущими в глаза густыми вихрами, опасливо покосился через ее плечо. – Я тут подожду, а то разбужу еще… ваших.

«„Ваших“? Кота, что ли, в виду имеешь?»

В квартире стояла глубокая, густая тишина, что вовсе неудивительно – в шесть-то часов утра. Даже Корж и тот пока не появлялся в поле зрения своей хозяйки. Ясно все: свил опять себе гнездо в шкафу и дрыхнет, чудовище хвостатое. «Снова платья от шерсти чистить», – мелькнуло смазанной обреченной мыслью в окончательно проснувшейся голове.

Что же до второй… Надежда усмехнулась сама себе: некоторые тут слишком много о своей весьма скромной, следует отметить, персоне думают. В такое время Улю военный оркестр, исполняющий торжественный марш у изголовья ее постели, не разбудит, не то что…

– Егор, ты скоро там? Долго еще тебя ждать? – раздалось вдруг из его распахнутой настежь квартиры.

Внезапно!

Настала очередь Надежды коситься через его плечо, что было затруднительно, потому что ростом природа Егора явно не обделила. Словно считав ее любопытство, он слегка посторонился, и взору Надежды предстала молодая, до безобразия смазливая блондинка – такие фифы имеют обыкновение смотреть на простых смертных с глянцевых обложек модных журналов. Прислонившись к дверному косяку, сложив на груди холеные руки, надув губки и выразительно изогнув напомаженную бровь, красотка буравила взглядом сразу обоих. Одета, и на том, что называется, спасибо. Впрочем, как раз это обстоятельство Надежде странным и показалось – уж зная Егора-то. Степень ее уверенности в том, что данного товарища она изучила как себя саму, стремилась к ста процентам. Ста сорока шести.

Егор даже глазом не моргнул. Весь его нахальный вид сообщал: «Ну же, теть Надь, что вы, меня не знаете? Знаете. Вот он я, уж какой есть. Смиритесь».

– Соф, пять сек! Иди давай, – подбородком подсказал он направление своей гостье. Девушке предлагалось вернуться в квартиру.

– Как-как ты меня назвал?! Повтори! – задохнулась та, багровея щеками и широко распахивая пушистые ресницы.

Егор же свои, наоборот, устало прикрыл:

– Тише… Я просто думал о работе, вот и оговорился. Не кипишуй. Иди, пожалуйста.

«Неисправим…»

– Ма-а-а-м? Кто-то пришел? – А это – сонное, хриплое и не очень, чего греха таить, довольное – раздалось уже из комнаты Ульяны.

Внезапно, дубль два.

Глаза Надежды в этот момент, должно быть, сделались узкими-узкими, потому что Егоровы – круглыми-круглыми, виноватыми-виноватыми. Прямо как у кота из мультика про зеленое чудище лесное, ни дать ни взять. Отступив на шаг в общий коридор, сосед одними губами произнес:

– Извините, теть Надь. Я, наверное, позже зайду…

– Стоять! Все равно всех уже перебудили. Будет тебе соль, минуту обожди.

Кряхтя и ругаясь про себя словами, которые ей, преподавателю стилистики русского языка в одном из ведущих вузов страны, вслух стыдно произносить, Надежда поплелась на кухню. Где-то у нее непочатая упаковка соли этой стоит, вот всю и отдаст. А то завтра снова ни свет ни заря явится, что она, его не знает? Знает! Еще как знает!

* * *

Поддев лапой дверь, из комнаты малой в коридор вывалился истинный хозяин квартиры. Неспешно потянулся, в моменте визуально удлинившись вдвое, сладко зевнул во всю свою клыкастую пасть, пощурился лениво на струящиеся через кухонное окно и заливающие пространство солнечные лучи, взглядом властителя оглядел свои владения и наконец соизволил заметить незваного гостя.

«Очень приятно, царь!»

– Привет, Корж, – поприветствовал животину Егор, стараясь звучать как можно тише.

Не то чтобы его беспокоило, что он все-таки помешал Уле мирно досыпать, но вообще-то да. Самую малость. Немножко. Сильно. Он, что бы ни думали о нем люди, был вовсе не из тех, кому такие явления, как чувство вины и стыда, вообще не знакомы. Отнюдь. Такое ощущение, что он с ними родился – по крайней мере, помнит их, сколько помнит себя. Иногда Егор оглядывается назад, в прошлое, и ему вообще кажется, что родился он сразу взрослым. Однако миру, в котором каждому своих забот и головной боли хватает, он привык предъявлять адаптированную, выправленную версию себя под рабочим названием «Чернов 3.0» – от базовой и второй ее выгодно отличает легкость созданного образа, она устраивает самого Егора и более чем устраивает его окружение. Не обремененное эмоцией выражение лица – это к тому же и очень удобно: избавляет его обладателя от лишних вопросов. Вот и закрадываются в чужие головы подозрения, что совести в нем нет.

Такое восприятие ему только на руку.

– Мяу, – с великим достоинством ответил тот.

– Как жизнь?

«Вестимо, получше, чем у тебя», – проступило на наглой кошачьей морде.

Еще бы! Знай себе спи, жри, гадь, ленись, снова спи, пузо подставляй чесать по настроению. Казалось бы, что еще надо? Но это коты и некоторые экземпляры рода человеческого так считают. А Егор считал иначе. Распробовав вкус жизни, он понял, что от нее надо брать все, на что она соизволила расщедриться, а вот такое унылое существование – это просто преступление против себя.

Впрочем, коту-то не объяснишь. А уж этому коту – тем более: он сделал выбор в пользу человеческой ласки и безопасной, теплой квартиры, хотя у него имеется прекрасная возможность шастать на улицу через балкон, устраивать разборки с нарушителями его территории, покорять кошечек и наводить свои порядки окрест. Но Корж не хочет, возможно потому, что помнит, что когда-то с ним сделали люди. Коржу повезло. Если бы в груди у малой не билось огромное, судя по всему, сердце, не таскала бы она в дом с улицы всех сирых и убогих, на «радость» тете Наде, которая после, охая и ахая, носилась с найденышами по всем местным ветеринаркам и приютам. И тогда почил бы уже Корж наверняка – от мышиной отравы, собачьих клыков или колес автомобиля. Или замерз бы насмерть «в студеную зимнюю пору»[1].

Родственная душа, на жизнь грех жаловаться обоим.

– У меня тоже неплохо, не гони, – ухмыльнувшись, прошептал Егор. – Спасибо, что поинтересовался.

Они с котом так бы и продолжали играть в эти гляделки, как вдруг со стороны кухни раздался страшный грохот, а спустя пару мгновений послышались тихие жалостливые причитания. И началось! Корж, забирая когтистыми лапами по паркету, тут же дал стрекача в противоположную от звука сторону; Егор, особо не раздумывая, кинулся внутрь. Где в этой квартире кухня, он знал прекрасно: в былое время с матерью провел на ней немало вечеров. Одновременно с ним из своей комнаты с перекошенным от ужаса лицом и круглыми глазами на скорости пробки из-под игристого вылетела малая.

– Теть Надь?!

– Мамочка! Ты в порядке?

Представшая его взору картина озадачила: тетя Надя распласталась на полу – рядом с пачкой соли и опрокинутой табуреткой – и вставать не торопилась.

– Вы целы? – повторил Егор вопрос Ульяны, помогая перепуганной внезапным полетом и пока не оклемавшейся соседке подняться на ноги. Та что-то неразборчивое прокряхтела в ответ, и кажется, это неразборчивое нечто было не для печати. Наверное, ослышался. За эти несколько десятков лет в его голове сложилось вполне определенное представление о Надежде Александровне как об интеллигентной, одинокой, тихой, чуть сварливой, но мягкосердечной женщине, к которой всегда можно обратиться за помощью и ее получить. Воспоминания о единственном случае, когда теть Надя неожиданно продемонстрировала миру темную сторону своей доброты, давно покрылись толстым слоем пыли.

Образ малой за минувшие десятилетия тоже сложился. Он привык к ней – этой девочке, она была частью дома, частью его детства, сначала часто, а затем все реже и реже, все смазаннее мелькая на задворках его собственной жизни и все же продолжая составлять ее пестрый фон.

Вот теть Надя катит перед собой красную клеенчатую прогулочную коляску – на тот момент Егору было восемь, он с семьей только-только сюда переехал. Вот теть Надя ведет трехлетку в белоснежном облаке бантов в сад, а ему, стало быть, девять. Вот он сам ведет ее из сада, потому что тетя Надя не успевает из института. Вот – первый класс, а банты те же, из широких гофрированных лент. Советское наследие. Ему тринадцать. В школе банты заменили яркие – красные, зеленые, желтые, синие – атласные ленты, с которыми, как сейчас помнит, малая постоянно мучилась, потому что они то и дело норовили развязаться. Вот ей восемь или девять, она взрослой себя возомнила и за этим высоко вздернутым носом оказалось так занятно наблюдать, что он перестал отказывать себе в удовольствии лишний раз ее спровоцировать и после наслаждаться ее насупленным видом. Потом извиняться, конечно же, все-таки не чужая. Вот она на лавке сидит и рыдает ему в плечо – всякое бывало. Вот у нее школьный выпускной, вот – вступительные экзамены. Снова выпускной – уже в институте.

В общем, ничего особенного. Всё как у всех. Ну, фактически…

В его сознании Ульяна так и осталась ребенком, на горшок при нем ходившим. Со своих семнадцати лет он перестал за ней приглядывать: «необходимость отпала». Переключил внимание на другие интересы, коих образовалась куча-мала, смирился и отпустил. И приглядываться к ней тоже перестал: мозг пришел к выводу, что правильнее сместить фокус. И тем не менее, как бы ни сложилось, Ильины – это константа, жирная непрерывная линия, идущая фактически через всю его жизнь. Раньше тянулась еще одна такая же жирная линия, но в его двадцать пять оборвалась. Остались только соседи. И он за них цеплялся, только за них.

Образ малой сложился, закрепился, зацементировался, отпечатался в подсознании фотокарточкой, и потому Егор оказался абсолютно не подготовлен к фокусам этого беспокойного майского утра. Его застигли врасплох.

Когда проверка целостности конечностей несчастной тети Нади в четыре руки наконец закончилась, взгляды встретились в районе седеющей макушки. На него в упор смотрели васильковые глазищи. Два огромных озера, на глади которых начинался шторм.

– Егор, почему там, где ты, постоянно что-то происходит? – хрипло поинтересовалась Уля.

Оцепенение. Он опешил под этим ни черта не детским взглядом. В башке случился мгновенный затык, натуральный диссонанс. Вот она в коляске, вот на горшке, вот в школе, вот гофрированные банты и красные ленты, вот платьишко в горошек с рукавами-воланами и пышной юбкой-колоколом. А прямо сейчас вновь стоит перед ним насупленная, в огромной розовой пижаме с мишками, застегнутой наглухо, и Егор бьется об заклад: в кровати у нее тоже мишка, и не один. Ее детская щека еще хранит след подушки, грудь в растущем негодовании поднимается все выше, взлохмаченная копна темных волос образует на голове грозовую тучу, их «антеннки» потешно тянутся из макушки во все стороны, локоны лезут на лицо, и малая пытается сдуть их потоком воздуха, а когда не выходит, сердито заправляет за маленькое ушко. Губы угрожающе поджаты, смешно хмурятся густые брови. В общем, вид она имеет… весьма и весьма забавный. И голос еще не проснулся, что добавляет впечатлений. Но глаза… Глаза… Он вроде так близко их и не видел-то никогда. А там…

«Что это?..»

– Откуда ты знаешь? – выдавил из себя. Кажется, на секунду даже дыхание перехватило. Но ироничную ухмылку на всякий случай миру предъявил. Мало ли… Просто на всякий случай.

– Что знаю? – недовольно поинтересовалась Уля.

– Что там, где я, постоянно что-то происходит?

– Я вообще-то через стенку живу, Егор, – недобро усмехнулась она. – Догадываюсь.

«Только этого не хватало…»

Она права. Там, где он, что-то происходит постоянно. Потому как он сам это «что-то» организует. Сам ищет приключений на свою задницу, окружает себя делами и людьми. Его мозг упрямо считает, что на сон достаточно и четырех-пяти часов в сутки. Лет пятнадцать из тридцати жизнь без остановки пробуется на вкус. Уже пять лет, как дверь его квартиры всегда открыта – и пол-Москвы в курсе и с удовольствием этим пользуется. А ему только того и надо. Он не хочет, отказывается вспоминать, что бывает и по-другому. Как это – по-другому.

Сколько сейчас Ульяне? Порядка двадцати с хвостиком. Двадцать четыре, должно быть, если самому ему тридцатка. Так-то, по паспорту, она давно не ребенок. И пронзительный взрослый взгляд данный факт лишь подчеркивает. Вселенная словно предлагает ему прозреть, вынырнуть из киселя, в котором он добровольно увяз, и смириться с неизбежным. Словно нашептывает сейчас в ухо: «Все течет, Егор, все меняется. Мир меняется, жизнь меняется, а ты – нет. Хватит. Пора себя принять».

Отметив, что смотреть в эти глаза, сохраняя беспечность и хладнокровие, довольно сложно, Егор перевел взгляд и тему:

– Теть Надь, если все в порядке, я, наверное, пойду. Меня там… ждут. Или давайте, может, в травмпункт вас отвезу на всякий случай? Посмотрят, что да как.

Женщина с подозрением покосилась на Егора. Она явно взвешивала все за и против, и, судя по выражению ее лица, «против» уверенно перевешивало.

– Соглашайся, мам. Когда еще такая возможность представится – на «Ямахе» прокатиться? – сузив глаза, ядовито прошелестела Уля. Все не уймется никак. – С ветерком.

«Давно ты такой борзой стала?»

Тетя Надя потерла ушибленное бедро, аккуратно наступила на ногу, сделала несколько шагов и заключила:

– Да в порядке я. Не волнуйтесь.

«Повезло…»

– Ну тогда я пошел? – пробормотал Егор, под раздраженным Улиным взглядом отступая из кухни в прихожую. – Еще раз извините.

Обескураженный возглас: «Егор, соль!» – долетел в спину на пороге в общий коридор.

* * *

Никогда Ульяна борзой не была, то есть вообще никогда. Всегда была Ульяна тихой, скромной, послушной девочкой – радостью и надеждой своей матери. Просто щелкнуло в ней что-то в момент, когда она пересеклась с Егором взглядом. «Лондонский» оттенок голубого топаза, пронизанного редкими вкраплениями янтаря, бездну – вот что она увидела в широко распахнутых глазах. На мгновение дух захватило даже: «Вот они какие, оказывается. Точно…» В детстве Уля не придавала данному факту ровно никакого значения, а потом, когда повзрослела, возможности разглядеть уже не представилось – не до того ему стало, не до нее, ни до кого. А чего она с час назад в глазах этих не увидела, так это сожаления по поводу случившегося. То есть сожаление какое-то, может, в них и плескалось, а вот понимания, что мать, немолодая уже женщина, свалилась с табуретки из-за того, что кое-кому ни свет ни заря соль понадобилась, обнаружить не удалось.

Правильно мама про него говорит: горе луковое, а не парень. Там, где он, творится какая-то вакханалия. Вакханалия – его второе имя. У Ульяны за время, что она добровольно-принудительно приглядывалась к кардинально изменившемуся образу жизни своего соседа, именно такое ощущение и сложилось. С такими, каким он стал, связываться себе дороже. Из квартиры вечно или гитарные напевы, или барабанные соло, дым коромыслом. Года три дверь вообще не закрывалась: хлоп-хлоп, топ-топ, громкие голоса, нескончаемый смех, а то, бывает, и звуки, о природе которых приличным девочкам думать негоже. Причем, что любопытно, девушек он к себе водил и водит в основном в дневное время, ночью же чаще слышится тихое бренчание струн. Последние пару лет стало вроде потише, бесконечные тусовки у Егора дома закончились, но все равно нет-нет да «привет, былое». Под окном – вечное тарахтение его «Ямахи». Уля всегда знает: Егор приехал. Егор уехал. Весь дом, блин, знает!

Коржик, мяукнув, запрыгнул на кровать, боднул хозяйку в плечо, устроился под боком и замурлыкал, будто призывая успокоиться. Сон больше не шел. Какой уж теперь сон?

– Вот нормальный он, как ты думаешь? – с досадой протянула Уля, на автомате касаясь пальцами теплой пушистой макушки. Риторический вопрос размышлений не требовал: Ульяна давно уже себе на него ответила. Нет.

Однако собеседник, судя по всему, придерживался иного мнения.

«Много ты понимаешь…» – жмурясь на солнышко, протарахтел кот.

– А что тут понимать? Нормальные люди в шесть утра за солью не приходят. Притон из своей квартиры не делают, и вообще!

Под «и вообще!» подразумевался тысяча и один грех Егора, которым она много лет мысленно вела тщательный учет. Так уж получалось: впечатления наслаивались одно на другое, их масса росла как на дрожжах, перемешивалась с мнением мамы, и в конце концов новое представление сложилось. Мама – это вообще отдельный разговор. Если Уля «переваривала» происходящее за стенкой молча, то для матери, чей авторитет под сомнение никогда не ставился, как не ставилось под сомнение и убеждение в том, что ее жизненный опыт дает ей на подобные суждения право, поведение Егора стало одной из любимых больных тем. Переживала она за него.

«Ветер в голове». «Горе луковое». «Беспечный». «Живет одним днем». «Скатился». «Что сказала бы Валя?» «Глупостями занимается». «Вот что с ним стало? В кого превратился?» И коронное: «Шалопай». В общем, соседу доставалось ежевечерне, и чуть ли не ежевечерне свои тирады мама заканчивала удовлетворенным: «То ли дело ты…», – вынося ему приговор, ментально гладя ее по головке и в который раз подчеркивая проведенную ею еще когда линию разлома: Уля стояла на одном берегу этой пропасти, а Егор – на другом.

Коржик внимательно посмотрел на Улю. Моргнул. Снова посмотрел. Взгляд его был полон лени и снисхождения.

«О чем с тобой говорить, человек? – спросил молчаливо. – Очевидного не видишь».

– У вас с ним глаза похожего оттенка. Но для тебя это не повод его оправдывать, – хмыкнула она, почесав питомца за ухом.

Ульяна понимала, что подкупает его, знала, что сейчас-то кот и сдастся, сейчас-то ее сторону и примет. А что поделать? Его хозяйка – она, а не всякие там, за стенкой! Это она его домой полудохлого принесла, она маму, давясь слезами и соплями, уговаривала оставить, она обивала пороги ветеринарных клиник, вы'ходила его и откормила тоже она. Это ее стараниями он превратился из грязного, побитого, тощего, блохастого заморыша в большой пушистый вибрирующий комок шерсти. И сильнее любить, стало быть, тоже должен ее. Уля знала, как этого добиться. Ради того, чтобы ему за ушком почесали, Корж был готов по десять раз на дню превращаться в самого милого, самого лучшего на свете кота. А получая свое, растекался по поверхности маслом, а то и, смешно подтянув к морде передние лапки и поджав задние, доверительно подставлял ее пальцам свое беззащитное мягкое пузо. Тарахтение, в моменты кошачьей неги исходящее из самых глубин нутра, усиливалось десятикратно. Даже усы у ее питомца в эти сладостные минуты, кажется, вибрировали.

Но тут вдруг Коржик передумал мурлыкать. Поднявшись с нагретого было места, еще немного потоптался на одеяле, а затем спрыгнул с кровати и, хвост трубой, с достоинством проследовал в сторону приоткрытой двери.

Посыл по известному адресу прослеживался четко. «Ой, да иди ты знаешь куда?» – вот так следовало сию акцию трактовать. Очевидная демонстрация несогласия по всем фронтам.

Уля уже давно заметила странную, необъяснимую любовь своего кота к соседу. Корж жил с ними четыре года, и за эти четыре года кто только в их квартире не побывал: мама поддерживала отношения с третью девятиэтажки. Так вот, Коржик гостей не жаловал, как и сама Ульяна: стоило раздаться звонку или стуку в дверь, животину с насиженного места как ветром сдувало – как правило, в сторону вечно открытого шкафа или за диван. Ульяну сдувало к себе в комнату. В своих убежищах оба терпеливо пережидали нашествие «человеков» на собственную территорию. На пять ли минут те пожаловали или на два часа, оба не появлялись, пока визитеры не уходили. Но у Коржика имелось исключение, одно-единственное. И имя это исключение носило Егор. Уля понятия не имела, чем он так хвостатого покорил, да только стоило на пороге возникнуть Егору, как Коржик бежал его встречать. В глазах соседа, для которого устраивалась горделивая проходка из одного конца квартиры в другой, эта картина должна была выглядеть так: «Не подумай, что я тебе тут честь оказываю. Просто как раз мимо по своим делам шел». По крайней мере самой Ульяне написанный в такие моменты на кошачьей морде месседж был очевиден.

А еще Коржик повадился шастать в его квартиру, следуя по проторенному маршруту «балкон Ильиных – ветви близстоящего раскидистого каштана – балкон Черновых». Бывало, после таких набегов на пороге они появлялись уже вместе. Двое рыжих: один натурально рыжий, а второй таковым прикидывается. Каждому зрячему очевидно: от рыжего в Егоре только медовые крапинки на радужке да еле заметная россыпь веснушек на переносице и щеках; не приглядишься – не увидишь. Как несостоявшийся художник, цвет его волос Уля бы определила скорее как ореховый. Но половина двора зовет его не иначе как Рыжий, чем приводит ее в недоумение. Эта кличка мало того что не соотносится с его внешностью, потому что ее воображение при мыслях о рыжих сразу рисует огненных ирландцев. Эта кличка диссонирует с его фамилией, и Ульяна, которая все в своей жизни пытается разложить по полочкам, всему найти объяснение, логики не понимает.

Так вот, изредка двое рыжих появляются вместе – один под мышкой у другого. Егор молча сдает кота хозяевам, разворачивается и отчаливает по своим делам.

07:04. Кому: Юлёк: Привет! Соль у тебя есть?

07:14. От кого: Юлёк: Ильина, ты там че, с дуба рухнула? Какая соль в такое время? Я только глаза продрала.

07:17. Кому: Юлёк: Я примерно с этими же мыслями их продрала. Все утро Коржу под хвост. Прикинь, Егор с час назад приперся за солью. Мама полезла искать пачку и свалилась с табуретки.

07:21. От кого: Юлёк: Фига! А че ему не спится? А мама как?

07:23. Кому: Юлёк: А я почем знаю? И еще бодренький такой заявился! Может, он вообще вампир? Им, говорят, спать не нужно. Питается только не кровью, а чужим добрым отношением. С мамой обошлось, ушла уже. Ей сегодня к первой паре.

07:26. От кого: Юлёк: Вампиры дневного света боятся. Пора тебе «Сумерки»[2] перечитать, сдаешь, подруга:)

07:28. Кому: Юлёк: Нашла что вспомнить! Когда это было? Кстати, я тут одну занятную вещь начала, «Покорность» Уэльбека.

07:30. От кого: Юлёк: Ой-ой, не-не-не, все, Ильина. Это ты чатиком ошиблась.

07:31. Кому: Юлёк: Молчит что-то тот чатик. Четвертый день уже.

07:33. От кого: Юлёк: А ты у нас такая гордая, что ли? Возьми и сама напиши. Уль, ну как маленькая, честное слово.

07:33. Кому: Юлёк: Я не гордая, я тактичная. И людям навязываться не люблю.

07:35. От кого: Юлёк: И обнаружишь себя в сорок пять лет в компании десятка вот таких Коржиков, с тебя станется. И не говори мне потом, что я тебя не предупреждала.

07:36. От кого: Юлёк: Все, короче, сегодня вечером объявляется поисковая операция. Ничего не планируй.

07:36. Кому: Юлёк: Кто-то пропал?

07:39. От кого: Юлёк: Ильина! Чувство женского предназначения в тебе пропало (хотя подозреваю я, что и не рождалось). Пойдем искать того, кто в тебе его откопает.

07:39. Кому: Юлёк: Ой, все!

Опять она за свое! Ну хорошо же начали, при чем тут женское предназначение, что за бред?! Иногда Уле кажется, что Юля спит и видит, как бы подругу свою «в надежные руки» пристроить. Они с мамой могли посоревноваться за пальму первенства в номинации «Эффективный вынос мозга».

Мать при каждом удобном случае напоминала ей, что все мужики безответственные… э-э-э… шалопаи, что всем им только одно и подавай, и поэтому к поиску надо подходить крайне щепетильно и выбирать сразу спутника жизни, не меньше. В связи с чем информацию о собственном половом опыте Уля предпочла от мамы утаить. Во избежание, как говорится. Во избежание инфаркта.

Юлька же все пыталась открыть ей глаза на какое-то мифическое женское предназначение, а мамину позицию с пеной у рта осуждала. Подруга меняла ухажеров как перчатки и считала такой подход нормой жизни. Вот буквально на днях или раньше очередному от ворот поворот дала. Прямо трусы «неделька»: сегодня один, завтра второй, послезавтра уже третий. Ульяна оставила попытки запоминать их имена: толку-то?

Уле претило видение что одной, что второй, но и одну, и вторую она могла понять. Что касается мамы, она осталась совершенно одна, когда самой Уле было десять лет. Отец собрал манатки и ушел, свалив все на личностный кризис. Спустя полгода мама призналась, что у кризиса есть ФИО: Марина Павловна Захарова, его коллега. Насколько известно Ильиным, он женат второй раз и воспитывает двоих.

Что же до Юльки, той просто скучно. И шило в одном месте жить не дает. Ее никогда не держали в ежовых рукавицах, предоставляя фактически полную свободу действий, лишь бы училась и домой не позднее десяти приходила. С Юлькой Новицкой она знакома с детского сада, они живут в соседних домах, играли на одной и той же площадке. Юлька с младых ногтей строила вокруг себя шеренги восторженных поклонников, ничего эдакого не делая, и поклонники эти готовы были маршировать под ее дудку и ложиться штабелями к ногам по ее команде: природное обаяние и густые ресницы – страшное оружие. В общем, вертела она ими, как хотела.

И сейчас успешно вертит. Весь район Юлька поделила на две категории: «Годен» и «Не годен». Во вторую попали сирые и убогие, женатые, болезные и пенсионеры. Первую, конечно, возглавлял сосед, «потому что у него „Ямаха“». Но всерьез Юля вроде его не рассматривала, потому что «хрен знает, чего от него ждать». Она вообще всерьез никого не рассматривала, и Уля начала подозревать, что угомонится Юлька, лишь когда встретит человека, который не упадет ни по первому свистку, ни по десятому. Однако судя по тому, что сама подруга рассказывала о своей насыщенной личной жизни, счет выжившим шел на единицы.

А «поисковые операции» эти вообще ничем хорошим никогда не кончались. Уля чувствовала себя крайне глупо и нелепо, немела, бледнела, краснела, не могла связать двух слов и сбегала под различными благовидными предлогами. Каждый раз она клялась себе, что больше на Юлькины уговоры не поведется. Каждый раз Юльке удавалось убедить ее в том, что «просто тот парень оказался лохом, а в этот раз точно повезет».

А вообще, на мужчинах же свет клином не сошелся. Уля искренне полагала, что есть в этом мире вещи не менее интересные. Вот, книжки, например. Рисование. Танцы. Карьера. Юлька слушала ее пространные рассуждения, закатывая глаза к потолку или небу.

Пока Ульяна предавалась размышлениям о перипетиях своей личной жизни, совершенно забыв о том, что у нее, вообще-то, вот-вот начнется рабочий день, у соседа начало что-то происходить. Сначала послышался звон бьющихся тарелок, а затем…

– Ты нормальный?! – вскинулся возмущенный женский голосок.

Что ни говори, а слышимость в этих панельках просто превосходная. Правда, хоть какого-нибудь ответа не последовало. Или Ульяна не различила. Спустя минуту или две раздался оглушающий хлопок двери и рассерженный стук каблуков по коридорной плитке.

Уля торжествующе ухмыльнулась: еще одна прозрела.

> Музыка:

> Vas', Margosha – «Бинго»

## II (1). Чужие шашни его не касаются

Месяц спустя

– Рыжий, ты уверен? Может, ну его на фиг?

Вадим Стрижов, приятель Егора, топтался на месте, с опаской косясь на издохшего «зверя». За последние пять минут тезис о том, что мотоцикл лучше бы сдать на ремонт в мастерскую, прозвучал в его исполнении трижды, и Егор начал подозревать, что если этот нудеж продолжится, то он быстрее заведется сам, чем заведет своего коня. Что значит «ну его на фиг»? К реанимации он даже толком не приступал.

– Уверен. Мозги людям зачем-то ведь даны, Стриж. Руки – тоже штука полезная, в хозяйстве пригодятся.

Зажав в зубах сигарету, Егор в очередной раз попробовал включить зажигание. Внимательно прислушался, пытаясь обнаружить у «Ямахи» признаки «дыхания» и нащупать наконец вектор движения на пути к ее воскрешению. Еще вчера вечером все было в полном порядке, ночью не заливало дождями, в качестве бензина тоже сомневаться не приходилось, тогда что?

Датчик уровня топлива давно барахлил, поэтому первое, что пришло Егору на ум, – проверить наличие горючего визуально. Вид полного на две трети бака наводил на закономерную мысль, что дело не в этом.

«Подача топлива?.. Воздушный фильтр?.. Искры нет?.. Опять возня…»

Судя по тому, что приборная панель еле светилась, а реле не щелкало, проблема могла заключаться в аккумуляторе. Или заряда не хватало, или ток от него не поступал, что уже хуже, поскольку означало, что неисправна контактная группа в замке или сам электростартер. В любом случае – снимать, заряд и клеммы проверять.

– Откуда ты все это знаешь? – Стрижов зачарованно следил за его манипуляциями, и на лице его по-прежнему отражалось полное недоверие к происходящему здесь и сейчас. Брови, сведясь в сплошную линию, беззастенчиво хмурились, уголок рта приподнялся в недоверчивом изгибе. Взмахнув рукой, он озадаченно почесал затылок, поправил волосы, досадливо цокнул языком, а затем зачем-то сунул нос в прикрепленный к хвосту седла кожаный кофр, где хранились перчатки, шестигранники, аптечка, замок на диск и прочая мелкая лабудень, которая может понадобиться на дороге в любой момент. Вся мимика, весь красноречивый вид Вадима сообщали Егору о двух вещах: первое – его опыту никакого доверия нет; второе – Стрижу скучно и он отчаянно пытается привлечь к своей персоне внимание. Ну извините. Сам в гости напросился, зная, что у Егора, если он дома, всегда открыто, и, кстати, зная, что уж кто-кто, а Егор носиться с ним как с писаной торбой не станет.

Егор вообще частенько недоумевал, что такого болтуна и эгоцентрика, как Вадим, привлекает в общении с таким нелюбителем впустую сотрясать воздух, как он. Что их всех привлекает? Что бы то ни было, Стрижову тут словно медом мазано. Возможно, готовность слушать байки о себе любимом Вадик принимал за искренний интерес и верный признак дружеского отношения. Что одновременно не так уж далеко и довольно далеко от правды. Благодаря своей профессии – двум – Егор обзавелся тысячей знакомых, но никого не мог назвать другом. Однако к Вадиму был в целом расположен, как только мог быть расположен к постороннему. В душу Стриж не ломился, лишних вопросов не задавал, на концерты исправно приходил, приглашают или нет, по клубам за компанию тоже, собственными проблемами особо не грузил и вообще демонстрировал легкое отношение к миру. От остальных знакомых Вадима отличала повышенная эмоциональность, и пока это его качество вызывало в Егоре любопытство.

– Жизнь научила, – чуть помолчав, уклончиво ответил Егор. – Уметь работать руками полезно.

Жизнь многому его научила, например не распространяться о своей жизни. Он так и не смог побороть ощущение собственной ущербности, что сопровождало его с тех пор, как он все про себя понял. И внутренний цензор запрещал говорить о своем прошлом вслух, нашептывая, что и другие могут что-то понять и изменить свое к нему отношение. Глупо, конечно, но кто их знает, баловней судьбы этих. Реакция могла оказаться непредсказуемой. Он и сам не знал, как реагировал бы, если бы с младых ногтей пороха не нюхал, а тут кто признайся ему в подобном.

А еще жизнь научила Егора не привязываться к людям, поэтому его совершенно не волновало, как Вадим отреагирует на нежелание своего приятеля тратить энергию на дурацкую болтовню.

На озадаченной физиономии Вадима меж тем по-прежнему отображался весь скепсис мира:

– Ну а если ошибешься? Если разобьешься?

«Месяца три еще есть…»

Егор фыркнул под нос, неохотно давая воспоминаниям ход.

Ему семь. Ливень, темень, детский лагерь, отбой давно отгремел. Тусклый свет огонька свечи рисует причудливые дрожащие тени на доверчивых детских лицах и равнодушных облупленных стенах. Притихшие разновозрастные пацаны сгрудились вокруг коротко стриженной девчонки, возомнившей себя провидицей. На цыганский манер повязав на голову платок, она гадает на воске: плавит его и опрокидывает в щербатую тарелку с ржавой водой. Храбрецов, желающих узнать свою долю, немного, с учетом того обстоятельства, что за всю свою короткую «карьеру» ничего жизнеутверждающего местная Ванга никому не предсказала. Егор согласился то ли от скуки, то ли из детского любопытства, то ли из желания доказать главному задире, за всем этим цирком наблюдавшему, что не трус. Подержал в руках свечу, «передал свою энергию», как было велено, и вернул Владлене – так звали девчушку, как сейчас помнит. Спустя полминуты приговор прозвучал.

«До тридцати доживешь. Дождь, листья в лужах. Осень, Рыжий».

И можно было бы относиться к этому «пророчеству» как к дурацкой игре, да только сопровождали слова Влады глухой удар в оконное стекло, жуткий скрежет ни с того ни с сего распахнувшихся створок шкафа и скрип старых половиц, по которым никто в тот момент не ступал. Можно было бы забить, если бы на следующий день они не нашли под окном дохлого голубя. Можно было бы забыть, если бы Женьке, которому «цыганка» замогильным голосом пообещала, что вскоре его «переломят», на следующий день не сломали руку и нос в жестокой драке.

Егор очень не любил вспоминать тот отрезок своей жизни. Он предпочел бы, чтобы прошлое выветрилось из головы как бессмысленный сон, но в небесной канцелярии не предусмотрели опции стирания человеческой памяти по собственному желанию, а нейтрализатор[3] человечество пока не изобрело. К сожалению. И потому все, что ему оставалось, – пытаться закопать выцветшие картинки поглубже, подальше, пробовать «замазать» их новыми и новыми впечатлениями, событиями, людьми. Больше событий, больше людей! Еще больше! Иногда они, воспоминания эти, возвращались в ночных кошмарах, вставали перед глазами в самые неожиданные моменты, вновь и вновь напоминая о том, кто он такой.

Предсказание, что уж, тоже отложилось где-то на задворках сознания. Помнит, как, чуть повзрослев и получив возможность взглянуть на тот период отстраненнее и хладнокровнее, подумал о том, что отправиться к праотцам в тридцать в его случае даже можно считать везением. Такие, как он, имея перед глазами дурной пример – и не один, – нередко кончают гораздо, гораздо раньше. Спиваются, обдалбываются, замерзают на улицах. Ну или получают лет двадцать-тридцать за особо тяжкие, а на зоне уже и…

Сентябрь, значит. Или октябрь. Вряд ли ноябрь. А может, Влада ошиблась и все случится прямо сегодня. А может, она крепко промахнулась и он помрет в девяносто от обширного инфаркта. Сбудется или не сбудется – совсем скоро все прояснится. Фаталист в Егоре говорил, что чему быть, того не миновать. Конечно, хорошо бы пожить подольше, тут столько всего интересного и до сих пор неизведанного, но и Там наверняка есть чему поудивляться. Сюрпризом окажется, если Там нет вообще ни черта. Впрочем, в тот момент ему будет уже вообще все равно, тогда чего бояться?

Вслух же, чтобы немного успокоить Вадима, Егор произнес несколько иное:

– В Клуб 27 я уже опоздал, так что смысл торопиться на тот свет теряется.

– Что за клуб? – тут же оживился Стрижов. Этого хлебом не корми, дай поклубиться. Он не просек иронии в голосе, не понял, куда приятель его клонит. Мысленно, небось, уже вечер свободный искал, чтобы забуриться.

Егор поднял на Вадима глаза и прикурил вторую, ощущая, как теплый дым окутывает легкие и успокаивает нервы. Они со Стрижом совершенно точно из разных миров. В мире Егора каждая собака подзаборная знает, что это за клуб такой.

– Забей, – выпуская с выдохом сизое облако, пробормотал он. Раскручивать тему не хотелось: одно дело, когда ты сказал и тебя поняли, и совсем другое, когда ты сказал, тебя не поняли и придется потратить время на доходчивые объяснения. А времени у него сегодня не то чтобы много. Ему его вообще по жизни мало, особенно если брать в расчет всякие там «пророчества» от горе-гадалок.

Хрена с два Стрижов забьет теперь. Теперь он вцепится клещом.

– Я ведь ща гуглить полезу, будь человеком, – взмолился Вадим, подтверждая Егоровы нехорошие подозрения.

«Не отстанешь ты от меня, да?»

– Ладно, – смилостивился тот. – Что общего между Джими Хендриксом, Куртом Кобейном, Эми Уайнхаус и Махно[4]?

Стриж округлил глаза и крепко задумался: явно не в ту сторону изначально пошла его мысль, и пришлось на ходу менять ее движение. По сосредоточенному теперь лицу было видно: перебирал в голове имена, но что-то его смущало. Еще бы: про «Гражданскую оборону» этот любитель электропопа и инди вряд ли слышал. Про Хендрикса, скорее всего, тоже ничего, кроме фамилии.

– Ну… Музыка? – наконец пожал Вадим плечами.

– Точно, – кивнул Егор, с усилием проводя пальцами по торчащим во все стороны волосам. Они постоянно лезли в глаза, но вариант подстричься покороче не рассматривался принципиально: вечный шухер на башке символизировал шухер в душе, вечный протест, творческую натуру и полудохлого внутреннего ребенка, которого он все тридцать лет зачем-то пытается реанимировать – короче, много всякого. Кроме того, патлы эти – часть сценического образа, да и девушкам нравится.

– И почему ты опоздал? – ухмыльнулся приятель, до сих пор не понимая, к чему Егор ведет.

– Мне тридцать, и я все еще жив.

И тут – аллилуйя! – озадаченное лицо Стрижа озарилось догадкой:

– А они че, все умерли, хочешь сказать? В двадцать семь?

«Бинго».

– Ты чертов гений, Вадик, – мрачно заключил Егор, с трудом справившись с соблазном всласть постебаться. Зачем людей на пустом месте обижать? Тем более Вадим критику в свой адрес на дух не переносил: чувствительная натура, тонкая душевная организация, подвижная психика – как угодно.

– Я в курсе, – самодовольно ответил Стрижов. – Интересно! С этим ведь можно поработать…

Вадим занимал должность заместителя топ-менеджера в PR-агентстве своего отца, и, как Егор успел понять по его рассказам, их контора не гнушалась обращаться к таким вот спорным темам в своих проектах. С другой стороны, почему нет? Черный пиар – тоже пиар, нередко выстреливает.

– Поработай, – равнодушно бросил Егор, присаживаясь на корточки перед разложенными на земле инструментами. Вовсе не судьбы почивших музыкантов и грядущих рекламных проектов занимали сейчас все его внимание. Аккумулятор. Мысленно он давно уже его снял и проверил каждую клемму, а заодно и каждый винтик в брюхе своего немолодого уже коня, все фильтры, тросики, трубки, карбюратор и масла. Ключевое слово здесь – «мысленно», потому что все эти пустые разговоры мешали немедля приступить к делу.

– А это кто? – пробормотал вдруг Вадим куда-то в сторону.

«Да ты задолбал уже, Вадь!»

Резко распрямившись, Егор бросил короткий взгляд в указанном направлении. На лавке у подъезда сидела баба Нюра, а рядом с ней, закинув ногу на ногу и гордо демонстрируя голые коленки мимо проходящим мужикам всех возрастов, Новицкая из соседнего дома.

– Это баб Нюра, Стриж, – вздохнул Егор наигранно трагично. – Не думал, что тебя интересуют женщины столь уважаемого возраста.

– Да причем тут баб Нюра? Вон! – Вадим нетерпеливо передернул плечами и даже вихры свои беспокойно поправил.

«Однако…»

– А, ну рядом если, так это Новицкая из четырнадцатого дома. Познакомить?

– Да не рядом! На углу! В черном!

«Да где?! Ты че, издеваешься, что ли?!»

Вдо-о-о-ох. Затяжка вышла глубокой, четверть сигареты махом: ротовая полость, трахея, бронхи, легкие. Раз… Два… Три… Восемь. Удар. Никотин, даря своему рабу ложное, но столь необходимое сейчас ощущение спокойствия, просочился через альвеолы в кровь и всадил по мозгам.

Вы-ы-ы-ыдох.

Егор нехотя скосил глаза левее, в сторону небольшого магазина, который примостился аккурат за его домом и предъявлял сейчас их взглядам свой обшарпанный, осыпавшийся серый угол. Огибая торец здания, в сторону подъезда шла «то ли девушка, а то ли видение». Ну… Как шла… Неспешно подтанцовывала. С расстояния ста метров чувствовалось ее прекрасное настроение. Накладные наушники на голове, черный сарафан, белые кеды на ногах, живущих в этот момент какой-то своей жизнью. Впрочем, руки тоже жили своей: в них она, судя по мимолетным внезапным движениям, держала барабанные палочки или что-то вроде. Внезапный порыв ветра поднял и разметал длинные каштановые волосы, всколыхнул подол платья и через мгновение оставил в покое. Ее несла музыка, и она, подставляя ветру лицо, щурясь на солнце и время от времени чуть подпрыгивая, откровенно наслаждалась мгновением. Плевать она в этот момент хотела на то, о чем думают при взгляде на нее мимо проходящие и приросшие к земле зеваки.

Вот она. Эта тихая, домашняя девочка, которую не слышно, не видно, а если и видно, то с книжкой на лавочке или у мольберта – во втором справа окне третьего этажа. Вот эта – в розовой пижаме с мишками. Эта – с васильковыми глазами. Может совсем по-другому. Все еще может прогнуть гребаный мир к чертям собачьим, если пожелает. Но вряд ли сама это осознает.

Сюрприз.

Они с момента того инцидента с солью раз пять-шесть-то только в общем коридоре и пересекались, гремя ключами каждый от своей хаты. «Привет-пока». Егор в эти минуты чувствовал на себе полный укора и недоверия взгляд и отвечал насмешливым. Отличный у них обмен мнениями выходил. Молчаливый и в то же время красноречивый до безобразия. Ну да, легко представить, что малая о нем думает, сама же тогда на кухне сказала: «Я через стенку живу, догадываюсь». А когда там они последний раз по человечески-то общались? Лет эдак тринадцать-четырнадцать назад, когда дядя Вова от тети Нади ушел. Ей тогда десять, что ли, было, а ему шестнадцать. А потом «необходимость приглядывать отпала». А после и фокус начал смещаться. А еще через восемь лет все и вовсе по одному месту пошло.

Впрочем, какая уже разница, что она сейчас о нем думает? На понимание окружающих Егор никогда особо не рассчитывал. Чтобы тебя поняли, хотя бы попробовали примерить твою шкуру, надо переступить через себя, обнажить душу, поделиться тем, что болит, а делиться с миром он не готов. И с ней не готов: они давно чужие. Так что выбор этот – осознанный.

«Что у нее там в „ушах“, интересно?»

Повисшую на губе истлевшую сигарету Егор успел поймать зубами в последний момент. Отругав себя за не вовремя разинутый рот, перехватил фильтр пальцами, швырнул окурок под ноги и тут же смачно раздавил кроссовкой, словно вымещая на нем накопившееся за утро и – в особенности – за минувшие двадцать минут. И – в особенности! – за последние секунды. Пойдет домой – выбросит в урну то, что осталось от этого несчастного бычка.

Нечего там выбрасывать – мокрое место от него осталось.

– Это малая, – выдохнул он, чувствуя, как на поверхности вскипевшего котла с ядовитым зельем булькают и взрываются пузыри вновь поднявшегося раздражения.

«Какого черта сегодня весь день происходит?!»

– Кто-кто? – зачарованно переспросил Вадим. Ну все, приплыли.

«Святые угодники, за что мне это?!»

– Уля, – имя словно клещами из глотки выдрали. Впрочем, так оно и есть: по глуповатому виду приятеля было предельно ясно, что, пока Егор не предъявит имя, с него не слезут. С живого уж точно. – Соседка.

– Че, прям по этажу? – уточнил Стриж с нехарактерным придыханием.

«Дар речи теряешь? Может, оно и к лучшему, голова от тебя трещит».

– Прям по этажу, – нехотя подтвердил Егор, интуитивно чуя, что правда может обойтись ему дороже, чем хотелось бы. Лучше бы соврал, честное слово, а теперь… С какой стороны ни глянь – отстой.

– Вот с ней познакомь!

Егор покосился на Вадима.

«Так, стоп! В смысле – познакомь? Тебе сколько лет, але?»

Вопрос возник стремительно, вспыхнув из ниоткуда – сигнальной ракетой в мозгу. Черные дыры в глазах Стрижа ничего хорошего не обещали.

– Ей двадцать четыре, – гробовым голосом уведомил он Стрижова. Так, на всякий случай, вдруг Вадик ослеп на солнце и очевидного не видит. Мысли об аккумуляторе забились в самый пыльный угол сознания. «Всего двадцать четыре! А тебе тридцать два! Она ребенок, а ты баб как перчатки меняешь!» Вот что за вопли заполонили башку, на мгновение вытеснив из нее все остальное.

Кто угодно, только не Стриж.

– Шик, самый сок! – в голосе Вадима послышались нотки, которые Егор своим врожденным музыкальным слухом уловил безошибочно. Откровенно похабные.

«Какой она ребенок? Прозрей…»

Не ребенок, конечно, но все же…

– То есть разница в восемь лет тебя не смущает?

– Ну, не четырнадцать же ей, – хохотнул Стрижов. – Че ты разворчался как старый дед? Как будто я тут несовершеннолетних растлевать собрался. Может, у меня в этот раз самые серьезные намерения? Может, я завтра предложение ей сделаю!

– Я еще в коляске ее помню, – зачем-то уточнил Егор, исподлобья разглядывая соседку, которая к этому моменту успела подтанцевать к Новицкой и что-то оживленно ей рассказывала. Руки то и дело взлетали во все стороны, описывая дуги, и от этого мельтешения аж в глазах рябило, добавляя ощущений и без того отяжелевшей от ударной дозы канцерогенов голове. Неуемная энергия била фонтаном во все стороны, поражая вокруг себя все живое в радиусе сотни метров. Юля смеялась, баб Нюра демонстративно отвернулась в другую сторону, но с места вставать не торопилась.

В коляске? Это были лишние подробности, которые миру знать не обязательно, но которыми зачем-то он с этим миром поделился, пойдя против собственных принципов. Значит, хочет подкатить? Что ж…

– Без проблем, Вадь, – нахмурился Егор. – Но если услышу, что ты ее обидел, – убью.

Губы дрогнули и сжались в тонкую линию. Судя по тому, что идиотская улыбка с лица Ромео недоделанного схлынула, посыл, заложенный в интонацию и, как Егор в тот момент искреннее надеялся, во взгляд, донести удалось.

– Очень смешно, – надулся Вадим, с укором косясь на своего «бро» и явно оценивая, кто из них двоих крепче и насколько вообще такой сценарий реален.

«Не сомневайся. Убью».

– Я не шучу. Считай, что это моя вторая семья. Вот она конкретно, – кивком подбородка Егор указал в сторону Ульяны, – мне как младшая сестра. Типа того.

Ну, тут он перегнул, конечно, и, пожалуй, сильно. Давно все быльем поросло. Однако время, что они делят одну лестничную клетку, взаимоотношения между его семьей и Ильиными, проведенное вместе время и сердобольность Надежды Александровны, особенно ярко проявившаяся после гибели родителей, сделали свое дело. Если к кому он и был в этом доме номинально привязан, если он вообще был хоть к кому-то в своей жизни условно привязан, так это к ним и к старенькой бабушке. Невидимой нитью, о существовании которой предпочитал лишний раз не задумываться. Потому что так гораздо проще. Потому что тогда и на мотике разбиться не так страшно.

# Примечания

1

Отсылка к стихотворению Н. Некрасова «Крестьянские дети».

2

Отсылка к серии романов Стефани Майер «Сумерки».

3

Нейтрализатор – устройство для стирания памяти из кинофильма «Люди в черном».

4

Евгений «Махно» Пьянов (21 ноября 1972 – 28 декабря 1999) – российский рок-музыкант, наиболее известный как гитарист и басист рок-группы «Гражданская оборона». В «основной состав» Клуба 27 Махно не входит, но иногда его включают туда по принципу возраста.