# Час Пик

Герда Грассо

26 апреля 1986 года Лешка запрыгивает в последний автобус, покидающий Припять. Его мать остается дома – поливать цветы. Она не верит в опасность. Она больше не выйдет на связь.

Десять лет спустя по Киеву прокатывается волна загадочных смертей. Бывшие работники ЧАЭС, чиновники, свидетели трагедии – все они найдены мертвыми с детскими игрушками из эвакуированного города в руках. Официальная версия – сердце. Но следователь Горелов и Лиля, потерявшая в Зоне бабушку, выходят на след убийцы, которого не может существовать.

Мальчик в пионерском галстуке приходит по ночам. Он – голос тех, кого бросили под черным снегом. И он заберет всех, кто был в списке.

«Час пик» – мистический триллер о том, что радиация убивает не только тело. Иногда она дарует странную, пугающую жизнь. И где-то глубоко под землей до сих пор цветут цветы, политые рукой той, кто не захотела уезжать.

> Остановись. прохожий! Под этим камнем не прах, а семена. Их польют дожди, и они прорастут. И однажды, Час пик, автобус снова придет за нами.

> – Из дневника жителя Припяти, найденного в 1996 году

## Пролог: Двадцать шестое апреля. Часть 1. Последний автобус

26 апреля 1986 года, 14:00. Город Припять, остановка «Проспект Строителей».

Автобусов было много. Они стояли в три ряда вдоль проспекта – желтые «ЛиАЗы», синие «ЛАЗы», зеленые военные «Уралы» с брезентовыми тентами. Люди лезли внутрь, толкались, плакали, тащили чемоданы, узлы, клетки с попугаями, велосипеды, детские коляски.

Милиционеры с красными повязками на рукавах надсаживали глотки:

– Быстрее! Быстрее! Без паники! Только документы и ценности! Никаких вещей! На три дня уезжаете!

Никто не верил в три дня.

Черное облако на севере росло, закрывая солнце. Воздух стал каким-то тяжелым, металлическим. У многих першило в горле, но никто не обращал внимания – некогда было.

Седьмой автобус от остановки, синий ЛАЗ-695 с номером 14-51 ВЧЕ, стоял с открытыми дверями. Водитель, дядька лет сорока с усталым лицом и папиросой в зубах, курил, нервно оглядываясь на север. В салоне уже было полно народу – человек тридцать, не меньше.

– Давай, давай, заходи! – покрикивал он на тех, кто медлил. – Места еще есть!

Водительская дверца открылась, и в кабину влез парень лет семнадцати. Худой, вихрастый, в школьной форме – пиджак коричневый, брюки темные, рубашка белая. Только галстук пионерский на месте, и значок на груди.

– Дядь Миш, возьмите! – затараторил он. – Я с вами! Я помогать буду! Сумки таскать, бабушек подсаживать!

Водитель – Михаил Иванович, или просто дядь Миша – глянул на него.

– Ты чей?

– Я из сорок третьей школы. Лешка меня звать. Я все умею! Возьмите, дядь Миш!

– А родители где?

– Мамка… – Лешка запнулся. – Мамка не хочет ехать. Говорит, ничего страшного, завтра все наладится. Осталась в квартире, цветы поливает.

Дядь Миша сплюнул.

– Дура баба. Ладно, прыгай в салон. Только не отсвечивай. И чтоб без фокусов.

Лешка влез в автобус.

В салоне было душно, пахло потом, бензином и еще чем-то сладковатым – то ли духами, то ли дымом, тянущимся с севера. Свободных мест не было. Лешка протиснулся в конец, сел на пол у задней двери, поджал ноги.

Напротив него сидела старуха в цветастом платке. В руках она держала кошелку, из которой торчали головки лука и торчал любопытный нос кота.

– Тоже один? – спросила она.

– С мамой, – буркнул Лешка.

– А где мама?

– Дома осталась.

Старуха покачала головой, но ничего не сказала.

Автобус тронулся.

Лешка смотрел в окно. Город уплывал назад. Школа №3, где он учился. Стадион, где гонял мяч. Двор, где висели качели. Дом, где осталась мать.

Она стояла на балконе пятого этажа и махала рукой. Маленькая, в ситцевом халате, с мокрой тряпкой в руке – поливала цветы.

Лешка прижался лбом к стеклу, замахал в ответ.

– Мама! – крикнул он, но стекло было толстым, а автобус уже сворачивал за угол.

Больше он ее не видел.

## Часть 2. Возвращение

На выезде из города колонну остановили. Военные в защитных костюмах, в противогазах, с автоматами. Дозиметры в руках трещали, как кузнечики.

– Проверка! Всем выйти! Документы наготове!

Люди вываливались из автобусов, строились вдоль дороги. Военные поливали колеса какой-то жидкостью из шлангов, проверяли каждого дозиметром.

Очередь дошла до Лешки. Военный в противогазе поводил прибором вокруг него, посмотрел на шкалу.

– Чисто. Проходи.

Лешка отошел, но не сел в автобус. Встал в стороне, глядя назад, на город.

Там, над крышами, поднималось черное облако. Оно росло, заслоняло небо. И вдруг Лешке показалось, что он слышит голос. Материнский.

«Лешенька… Вернись… Я одна… Помоги…»

Он дернулся, прислушался. Нет, тихо. Только ветер шумит да дозиметры трещат.

– Садись в автобус! – крикнул военный.

– Сейчас…

Он сделал шаг к автобусу. Потом еще один. Потом остановился.

Развернулся и побежал. Назад, в город.

– Стой! Куда?! – заорали сзади, но Лешка уже влетел в лесополосу, петляя между соснами, падая, поднимаясь, снова бежа.

Он бежал долго. Через лес, через поле, через пустые улицы. Город был мертв. Ни людей, ни машин, ни звуков. Только черный снег сыпался с неба – крупными хлопьями, оседал на землю, на дома, на деревья.

Вот его дом. Подъезд. Пятый этаж.

Дверь в квартиру открыта. Лешка вбежал.

В прихожей никого. В комнате никого. На кухне – мать.

Она стояла у окна и смотрела на черный снег. В руке – тряпка, которой она только что протирала подоконник. На подоконнике – цветы. Герань, фикус, алоэ. Все в черной пыли.

– Мама! – закричал Лешка. – Ты зачем осталась? Там же…

Мать обернулась. Лицо у нее было спокойное, даже счастливое. Глаза блестели.

– Сынок, ты вернулся! А я думала, уехал. Смотри, как красиво. Снег идет. Черный, пушистый. Никогда такого не видела.

– Мама, это не снег! Это сажа! С реактора! Там радиация! Надо бежать!

– Куда бежать? – мать улыбнулась. – Здесь дом. Здесь цветы. Здесь ты. Куда же бежать?

Она подошла, обняла его. Руки у нее были горячими. Очень горячими.

– Мама, у тебя температура.

– Это от счастья. Ты вернулся.

– Мы уходим. Сейчас же.

Он схватил ее за руку, потащил к двери. Она не сопротивлялась, но шла медленно, оглядываясь на цветы.

Внизу, во дворе, было пусто. Они пошли пешком к мосту. Лешка тащил мать, а она все оглядывалась, улыбалась чему-то.

На мосту через Уж их встретил патруль.

– Стоять! Дозиметр!

Военный поднес прибор к матери. Прибор заверещал, зашкалил.

– Триста рентген! – заорал военный. – Она ходячий труп! Отойдите!

Лешку оттащили, мать оставили на мосту. Она стояла и смотрела на сына. Улыбалась.

– Я скоро вернусь, – сказала она. – Ты только жди.

Солдаты затолкали Лешку в машину, увезли.

Мать осталась на мосту. Одна. Под черным снегом.

Больше он ее не видел.

## Часть 3. Десять лет одиночества

Лешку привезли в Киев, в закрытую больницу на окраине. Три месяца он лежал в отделении радиационной терапии. Пил йод, глотал таблетки, сдавал кровь каждые два часа. Волосы выпали, но потом отросли заново. Зубы шатались, но удержались. Организм молодой, справился.

Выписали его в августе. Справка: «Годен к труду, ограничения – наблюдение у онколога раз в полгода».

Денег не было. Документов не было – сгорели где-то в эвакуации. Родственников не было – отец погиб на станции в ту ночь, мать пропала, бабушка умерла еще до аварии.

Он мыкался по общагам, по подвалам, по вокзалам. Потом нашелся дядька – дальний родственник по отцовской линии. Оформил опеку, дал фамилию, прописку, паспорт.

Так Алексей Коваленко (по отцу) стал Алексеем Петровичем Сидоренко (по дядьке).

Дядька был следователем прокуратуры. Устроил племянника в юридический техникум, потом в институт. Лешка учился – цепко, зло, отчаянно. Знал: если не выучится, сдохнет на улице.

В 1991-м, в двадцать два года, он уже работал в прокуратуре. Помощником следователя. Носил бумаги, писал протоколы, ездил на места преступлений.

А по ночам ему снилась мать.

Она стояла на мосту и улыбалась. Черный снег сыпался с неба, оседал на плечах, на голове, на ресницах. Она не стряхивала его. Стояла и смотрела на сына.

– Я скоро вернусь, – говорила она. – Ты только жди.

Он ждал десять лет.

## Часть первая: Мертвые письма. Глава 1. Следователь Горелов

26 апреля 1996 года, 22:00. Город Киев, улица Владимирская, здание прокуратуры.

Вадим Петрович Горелов сидел в кабинете один. Свет он не включал – сидел в темноте, пил коньяк прямо из горла и смотрел в окно. За окном была ночь. Обычная киевская ночь. Фонари горели, машины ездили, люди куда-то шли.

Сегодня была дата. Десять лет.

Горелов помнил тот день хорошо, хотя старался не вспоминать. Двадцать шестое апреля, воскресенье. Он тогда был молодым лейтенантом, только вернулся из Афгана, работал в военной прокуратуре. Утром позвонили: «Срочный выезд, Чернобыль».

Он приехал туда через неделю. Город был пуст, дома заколочены, на улицах – военные в респираторах. Его отправили в комендатуру, дали задание: расследовать причины аварии.

Два года он копал. Два года собирал документы, допрашивал свидетелей, писал отчеты. В 88-м дело закрыли. Сказали: «Хватит. Всех виновных наказали. Забудь».

Он не забыл.

Знал, кто на самом деле виноват. Знал, какие решения принимались в те ночные часы. Знал и молчал. Потому что если бы заговорил – убили бы.

Сейчас он был старшим следователем по особо важным делам. Сидел в этом кабинете, пил коньяк и смотрел в окно.