Карина Демина
Громов: Хозяин теней —7

Глава 1

Настоятельно рекомендуем обратить внимание на чёрную канаусовую юбку, отделанную 13-сантиметровой полосой из гренадина с двойными складками, которые сверху и снизу украшены 7-сантиметровым канаусовым плиссе. Верхнее платье покроя «принцесса», сшитое из гренадина, дополнит вечерний образ, придав ему строгость и изящество. Вместе с тем как гренадин, так и каунас обладают исключительной лёгкостью и гладкостью, что делает их удачным выбором для шитья летних прогулочных нарядов.

«Модный свет»

– Вечера доброго, господа.

Шувалов-старший прибыл так быстро, что у меня сложилось впечатление, будто он только и ждал приглашения, если вовсе не в ближайших кустах притаился, кофий попивая.

– Рад видеть всех в добром здравии.

И букет заготовил. Небольшой, изящный. А к нему не менее изящную коробочку конфет, лентой перевитую. И то и другое было вручено Татьяне. Лучше б пирожков привёз, честное слово. Татьяна подарок приняла, но с таким выражением лица, будто делает сим высочайшее одолжение.

Не, точно.

Надо будет сказать, чтоб в следующий раз лучше пироги вёз. Или колбасу. Сыр опять же можно. Я тогда его от всей души поблагодарю, без всяких этих игр и расшаркиваний.

– Признаться, я так и не понял, что произошло, – тонко намекнул Шувалов, что не помешали бы пояснения.

– Да вот, упал неудачно.

Мишка потёр макушку. Шишка уже спала, волосы подсохли, но вид у него всё равно был слегка нездоровый.

– Я вам покойника привёз.

– Какая радость, – Шувалов это произнёс так, что не оставалось и тени сомнений, будто он действительно счастлив.

Хотя кто их, некромантов, знает. Может, и вправду им покойник в радость. Или это вежливость показывает? Ручку Татьяне облобызал. С Карпом Евстратовичем раскланялся. Мишке руку пожал, ко мне потянулся по голове потрепать, но вовремя осознал, что я этому буду не рад.

И вообще, не фиг переигрывать.

– Пирожки, – сказал я, глядя в глаза. – Везите. В следующий раз. А не эти конфеты с тюльпанами.

– Это альстромерии. – Шувалов явно смеялся, хотя и не вслух.

– Всё одно несъедобные. А вот пирожки были бы съедобные.

– Савелий!

– Что? У меня, между прочим, растущий организм. И поэтому постоянно голодный.

Нет, у Тени имелся надёжный и проверенный рецепт борьбы с голодом, но это будет чересчур.

– Кстати, да, – согласился Метелька и себя по животу хлопнул. – Я бы тоже чего сожрал…

– Понимаю. И в чём-то разделяю… и если молодые люди не нужны, то я могу распорядиться, чтобы их отвезли к нам.

Татьяна задумалась.

– Всяко лучше, чем здесь на ночь оставаться.

Искуситель.

Та ещё змеюка, если так посмотреть.

– Потом, – оборвал я разговор, свернувший не туда, а то и вправду решат, что дальше без нас обойдутся. И ведь обойдутся. Мне же гадай, что они там услышат от покойницы.

– Итак… – Шувалов к отказу отнёсся совершенно спокойно. – Могу я узнать подробности?

– Можете.

Карп Евстратович встал и одёрнул пиджачишко. Уж не знаю, откуда его выдернули, но теперь он походил на крепко побитого жизнью приказчика, то ли проворовавшегося, то ли проигравшегося, но тоже в конец. Некогда хороший костюм сидел криво, блестели засаленные рукава, а на лацкане пиджака проглядывало затёртое пятно. И пёстрый шейный платок скрывал некоторую неровность окраса рубашки. При этом вид и осанка выдавали человека не самого простого.

– Пока необходима ваша консультация, а в дальнейшем, возможно, потребуется, чтобы вы провели ритуал… и призвали душу.

– Душу? – уточнил Шувалов, кстати, довольно спокойно. – И разрешение Синода…

– Без разрешения Синода.

– Даже так?

– Михаил?

– Она в багажнике. Извините, я… я думал, так безопасней. А потом как-то вот… голова болела, и соображал плохо, не перенёс…

Я хотел сказать, что покойнице давно уже безразлично, где и как её везут, но, глянув на лицо Карпа Евстратовича, промолчал.

Ей – да.

Ему – нет.

– Я сейчас… – Мишка встал.

– Сиди, – распорядился Карп Евстратович. – Я сам. А пока, Савелий, возможно, вы сможете объяснить суть. Вкратце.

Вкратце.

Знать бы, как оно, чтобы вкратце и без лишних подробностей.

– Тут даже не поймёшь, с чего начать…

– Начните с трупа, – посоветовал Шувалов иным, серьёзным тоном. – Как показывает практика, если дело касается его, то важен в первую очередь он.

– Она. Это… крестница Карпа Евстратовича. Она исчезла вместе с отцом и братом, а потом мы её нашли в тайной… в одном скрытом от глаз месте. И планировали пригласить вас именно туда.

– А место это, полагаю, имеет связь с кромешным миром?

– Именно. И погибли они все в кромешном мире. Но не сразу.

– Как?

И это вряд ли праздное любопытство.

– От голода. Жажды. Или мир вытянул силы. Тут точно не скажу, что их в конце концов убило.

– То есть умирали медленно?

– А это…

Татьяна осеклась под взглядом Шувалова, в котором не было насмешки. Напротив, смотрел он виновато даже.

– Это и в самом деле важно, – сказал он тихо и мягко. – Иногда человек умирает и не успевает понять, что умер. Тогда душа, как правило, легко отделяется от тела. И уходит дальше. Тогда звать её можно долго, но она не отзовётся. А вот когда смерть долгая, мучительная и неестественная, если ещё и по чьей-нибудь вине, это… это привязывает. Многие души не хотят уходить. Одних держит ненависть к мучителю, желание отомстить ему. Других – жажда справедливости или необходимость рассказать. Передать что-то родным, близким. Незаконченные дела опять же… Причин много. Но они должны быть. Иначе ничего не получится.

– Я…

– Тань, тебе необязательно слушать. И вообще быть здесь.

– Обязательно. Он ведь это сделал.

Татьяна резко поднялась.

– Тоже не факт.

– Савелий…

– Если оттуда пришёл ещё кто-то, то что мешало ему прийти раньше? До… и тогда…

– Утешаешь?

– Отчасти.

– Не стоит. – Она покачала головой. – Это, конечно, не то знание, которое доставит мне радость. Но я уже один раз позволила себе быть слепой.

Шувалов не вмешивался в разговор. Но готов поклясться, что не пропустил ни слова. Что понял? Какие-то выводы для себя он сделает, но тут уж никак иначе.

Я вздохнул и продолжил:

– Точно не скажу, как и что было. Их похитили. Спрятали в кромешном мире, где и держали. Дни? Недели? Может, и месяцы. Скорее всего, детей использовали, чтобы их отец выполнил работу. А потом просто-напросто оставили. Бросили за решёткой. Я не осматривал тела. Всё равно ничего в этом не понимаю, но… просто сама вот ситуация… позы, в которых они лежали. Это походило на то, как если бы они умерли не сразу. Но…

Мучительно? Ещё как. И дело не в жажде или голоде, дело в отчаянии. В надежде, которая была, но тоже умирала вместе с ними. В безысходности. Во всём и сразу.

– Я понял. – Шувалов кивнул. – Тогда высок шанс, что душа откликнется. Но…

Мишка открыл дверь, пропустив Карпа Евстратовича внутрь.

– Лучше в операционную. – За ним появился Николя. – Это всё-таки палата.

– А здесь и операционная есть? – я удивился.

– Есть. Но пока не совсем готова к работе. Однако там и свет лучше. И изоляция хорошая. С учётом, что работать предполагалось с не совсем стандартными болезнями.

Операционная располагалась в подвале под флигелем. И была действительно больше палаты. В ней ещё пахло краской, побелкой и какой-то на диво едкой химией.

– Там и морг имеется, – Николя указал на коридор. – Там, в самом конце. А я, если позволите. Демидов просил его принять. И разговор, чувствую, будет непростой… поэтому…

– Иди. – Карп Евстратович кивнул.

Он так и не выпустил свою ношу.

Мишка завернул девушку в одеяло, и этот свёрток жандарм бережно уложил на блестящий металлический стол.

Кроме столов, здесь были какие-то шкафы, пара хитрых ламп, от которых исходил резкий свет, и груда ящиков у дальней стены.

– Позвольте мне. – Шувалов оттеснил Карпа Евстратовича. – Уверяю вас, я буду аккуратен. К сожалению, обряд я не проведу…

– Синод?

– Нет. – Он покачал головой. – Точнее, не только… С Синодом у нас отношения крайне сложные, поэтому и вы рискуете. Особенно в нынешние непростые политические времена. Но дело не совсем в них. Мне нужны будут кое-какие ингредиенты. И подготовить место. Конечно, идеально было бы вернуться туда, где они погибли… А остальные тела?

– Их унесли, – мрачно произнёс Мишка, явно ощущая свою за это вину.

– Плохо, но… да, лучше вернуться туда, где они погибли.

– А сейчас?

– Сейчас я просто попытаюсь понять, имеет ли это вообще смысл. Нащупать нить. Связь с душой. Вы отойдите, пожалуйста. И я бы попросил поставить щит.

– Как далеко? И какой плотности? – уточнил Карп Евстратович.

– Так, чтобы оградить меня и её вот… на всякий случай. А плотность… давайте, максимально возможную.

Шувалов снял пиджак.

Затем жилет.

Сбросил с рук серебряные браслеты, которые положил на ближайший ящик. Туда же отправилось обручальное кольцо, булавка для галстука…

– Сав, а чего он делает? – шёпотом поинтересовался Метелька.

– Не знаю…

– А бабка баила, что покойники страсть до чего серебра не любят. А потому, ежели есть подозрение, что в дом мертвяк вернулся, ну, заместо живого человека, надо его серебряной иголкою тыкнуть. Или вот распятием. Распятием даже верней!

– Здесь скорее дело в проводимости металлов и некоторых исключительно физических их свойствах, о которых вам с радостью поведает ваш друг-артефактор. Весьма одарённый юноша… При построении многовекторных фигур огромное значение имеет стабильность силовых потоков. И малейшее отклонение их чревато неприятностями. Вас этому не учили?

– Пока нет. Мы только начали.

И то вон две недели прошло, а тут уже покойники и динамит. Где тут в силовые потоки вникать.

– Значит, позже коснётесь. Тема крайне любопытная, отчасти спорная, поскольку далеко не все согласны, что посторонние предметы оказывают такое уж сильное влияние. Но конкретно я предпочитаю не допускать и теоретической возможности влияния на вектора…

– Но вы ж того… не собирались её… того… – Метелька вытягивал шею, не решаясь подойти ближе.

– Молодой человек, – Шувалов глянул сверху вниз и строго, – настоятельно рекомендую вам яснее выражать свои мысли, поскольку другой одарённый может понять вас превратно. И нет, что бы ни говорили о некромантах, в обычной жизни мы предпочитаем общаться с живыми людьми.

Он встряхнул руки.

– И это не обряд. Я лишь попробую оценить, будет ли отклик на мою силу. Если связь с душой сохранилась… Это как проба даже не настройки инструмента, но лишь проверка, имеются ли у него струны, на которых можно сыграть мелодию.

Шувалов развернул одеяло и сделал бережно, точно опасаясь, что неловкое движение причинит вред той, что пряталась внутри кокона. Метелька сделал шаг, но Карп Евстратович перехватил его за плечо.

– Назад. Не мешай.

– Я… так…

– Не надо. Татьяна Ивановна… Михаил Иванович, вы бы тоже отошли.

Правильно. Нечего специалисту под руку лезть. И вообще, ничего толком мы не увидим, а если и увидим, вряд ли поймём. Если уж доверили, то надо верить и дальше.

– Я поставлю два щита, – предупредил жандарм. – Второй – прямолинейный, на сопряжении.

Кивок был ответом. И тотчас лиловый плотный купол заслонил от нас Шувалова. А потом и стена появилась, пусть и прозрачная, но всё равно мешающая.

Стоять было… ну не особо интересно, скажем так. Уж не знаю, случайно оно вышло или же Карп Евстратович специально постарался, но купол вышел плотным, непрозрачным. И понять, чего же там за ним происходит, не получалось при всём желании.

Правда, в какой-то момент я уловил движение силы. И тени внутри заворочались. Возмущённо застрекотала Птаха, выбравшись сестрице на плечо. Но тут же успокоилась. А спустя мгновение и Шувалов появился у границы щита, рукой махнул, мол, можно снимать.

Карп Евстратович и снял.

И разом в нос ударил такой вот ядрёный запах лилий. Он был густым, плотным, обволакивающим. От него засвербело в носу, и глаза заслезились. И я, чихнув, отступил, прикрывая лицо рукой.

– Савелий?

– Лилиями воняет… – просипел я, пытаясь продышаться. – Извините.

– Лилиями? – Татьяна принюхалась. – Скорее уж церковным ладаном…

– Это всегда индивидуально. – Шувалов остановился на границе, по которой пролегал купол. И даже отступил на шаг. – Наша сила часто ассоциируется у других со смертью. А та в свою очередь часто связана с некими сугубо личными воспоминаниями и элементами из них.

– Дым, – произнёс Метелька. – Печка тогда дымила, я топить пытался, а она… и холодно очень. И ещё тулуп, овчинный, укрыть пытался, а он сырой, мокрый и вонял…

Он обнял себя.

Выдохнул.

И сказал:

– Тяжко, если так-то, некромантом быть. Кто ж захочет о смерти вспоминать?

– Ваша правда, молодой человек. – Шувалов сказал это совершенно серьёзно. – И потому я предпочитаю работать вдали от прочих, да и потом… Но мне показалось, что вы хотели бы узнать результаты. А потому отнесётесь с пониманием к некоторым моим особенностям.

Я теперь видел эту вот силу. Чёрная? Нет, напротив, скорее уж цвета старого снега, собравшего на корке своей и пыль, и грязь, и копоть. Она была неоднородна и в то же время густа. Сила стекалась к Шувалову, но медленно, нехотя, освобождая пространство комнаты. И треклятый запах лилий то почти исчезал, то снова прорывался, тянулся ко мне.

– Во-первых, с высокой долей вероятности могу сказать, что ритуал получится. Душа не только не ушла. Душа желает говорить и… скажем так, её желание столь отчётливо, что у меня получилось поделиться с нею силой. Всё-таки в подобных случаях тела не рекомендуется перемещать.

Он выдохнул и втянул в себя ручейки силы.

Закрыл глаза.

А ведь сегодняшнее представление далось Шувалову нелегко. Вон, пот блестит на висках. И сосуды вздулись. И пальцы чуть подрагивают, едва заметно, но всё же.

Значит, правильно, что его позвали. Димка не справился бы. Скорее всего.

– Но теперь душа знает, что её выслушают. И задержится.

– Как надолго?

– За месяц точно ручаюсь. Дальше… Она умерла не просто в другом месте, но в другом мире. Это… как понимаю, наложило свой отпечаток. Однако она не утратила и связи с тем местом. И с другими душами.

– То есть…

– Возможно, тела и не понадобятся. – Шувалов вытащил из кармана платок. – Вернее, их можно попытаться заменить, используя барышню и… и вам нужно отыскать личные вещи. Не просто личные, но значимые для тех, кого вы хотите дозваться. Нижнее бельё или старые туфли не подойдут, а вот любимая книга или, скажем, медальон, даже нательный крестик… что-то, к чему погибший был привязан при жизни.

Карп Евстратович задумался.

– Ещё как вариант можно использовать то, что когда-то являлось частью тела.

– Это как? – уточнил жандарм.

– Прядь волос, даже детская. Родители часто срезают и хранят. Или молочные зубы. Даже обрезанные ногти. По сути, это ведь тоже тело. Платок с остатками крови, если вот был разбит нос и его этим платком утирали. Но не пропотевшая рубашка. Пот – это немного иное.

– И тогда…

– Полной гарантии я дать не могу, но… Во-первых, они действительно умирали долго. И место пропиталось их болью, обидой и отчаянием. А они в свою очередь подобны цепям, которые держат души на месте. Так что эта встреча будет очень тяжёлой для вас. Если вы ещё не передумали становиться якорем.

– Нет, – сухо ответил Карп Евстратович.

– И здоровья она у вас отнимет изрядно.

– Я понимаю.

– Не понимаете… – Шувалов сделал глубокий вдох. – Это не объяснить словами… Вы когда-нибудь болели? Тяжко, так, чтобы на самой грани? Чтобы ощущать, как из вас вытекает жизнь? И не имея ни малейшей возможности остановить этот поток?

– Я… – Жандарм набычился. – Как-нибудь.

– Вы готовы рискнуть. – Шувалов глядел без снисходительности. – И решимость ваша мне понятна. Однако я потребую, чтобы Николай Степанович осмотрел вас. Их будет трое, Карп Евстратович. Три мертвеца на одного живого. И тут даже я не могу обещать, что они отнесутся к вам бережно. Для них ваша сила – это возможность вновь прикоснуться к жизни. И поверьте, искушение у них будет огромным. Синод не даром запрещает подобные обряды. Так что… вы рискуете стать четвёртым.

Карп Евстратович ничего не ответил, но я понял: не отступится.

Не передумает.

И Шувалов тоже это понял.

– Хорошо… Возможно, на той стороне всё пройдёт легче. Там их место, и там у меня куда больше сил, как и возможностей. Я постараюсь вас уберечь, но…

– Вам расписку написать, что я в здравом уме и понимаю, что делаю?

– И кому мне её потом показывать? – Шувалов вернулся к столу. – Вашим родным? Или Синодскому трибуналу?

Сказано было с ехидством.

– Так вы будете проводить ритуал или нет?! – рявкнул Карп Евстратович.

– Буду. – Шувалов бережно завернул тело. – Буду… Некроманты, чтоб вы знали, не поднимают мертвецов. Нет. Напротив. Наша сила дана, чтобы даровать им покой. Только цена у него может быть немалой. И потому я проведу ритуал, но на своих условиях.

Карп Евстратович выдохнул, как почудилось, с облегчением.

– Во-первых, ваше здоровье. Вы займётесь им. И без всяких откладываний, оговорок, что много иных дела и прочего. Во-вторых, я бы хотел, чтобы с нами, куда бы мы там ни собрались, отправился или Николай Степанович, или любой иной целитель.

Разумно.

На ту сторону, конечно, тащить его не след, но если вдруг чего пойдёт не так, то целитель пригодится.

– Ну и в-третьих… вы все слушаете меня. Если я говорю, стоять в уголке и не двигаться, то так и делаете. Если говорю уходить, вы уходите.

Это было сказано уже мне. И смотрел Шувалов в глаза не мигая. Ничего, взглядами меня не пробить. И он понял.

Не только он.

– Савелию необязательно…

– Боюсь, Татьяна Ивановна, именно ему и обязательно. У него свои возможности, верно?

И улыбка у него ехидная.

Вот точно зараза же…

Глава 2

Наиболее действенными средствами против всяких болезней в народе полагают всякого рода заговоры. Насморк и кашель лечат тем, что капают на синюю, и непременно синюю, сахарную бумагу[1] сала и привязывают к груди на ночь или оборачивают шею заношенным шерстяным чулком. Чтобы заговорить зубную боль, берут ветку черемухи. Целитель ковыряет ее острым концом в больном зубе, шепча притом молитву аль заговор, и зарывает на дворе. Больных детей спрыскивают водой с углем. А поскольку в простоте своей в народе бытует мнение, что большая часть болезней проистекает из-за дурного глаза, то опрыскивание делают изо рта, внезапно, чтобы испугать больного.

Методы народной медицины глазами целителя[2]

Тело Шувалов забрал.

И нёс не менее бережно, чем Карп Евстратович, а когда тот попытался возразить – мол, сам позаботится, то покачал головой.

– У меня ей будет спокойнее. А к вам ещё одна просьба… платье надобно. И подвеска. Она говорила о какой-то подвеске-птичке, которую ей отец обещал на именины. Если знаете, о чём речь, то, будьте любезны.

– У жены спрошу.

– Вот и отлично. Савелий, Козьма, я жду вас у машины. Если, конечно, вы не планируете остаться на ночь здесь.

– Идите. – Татьяна махнула рукой. – Действительно, тут оставаться смысла нет. Только позвони.

– Обязательно.

– И я пойду. – Мишка поспешно поднялся. – Загляну домой, а потом…

– А ты останешься. – Тон сестрицы не допускал возражений. – У тебя сотрясение было. Тебе нужен отдых. Покой. И поэтому…

– Карп Евстратович, – я подошёл к задумчивому жандарму, – нам бы обсудить.

– Я понял, Савелий. – Он потёр переносицу. – И в целом версия стоит того, чтобы её проверить. Но обсудим её не сегодня и не сейчас. Сперва и вправду надобно кое-что узнать… уточнить. Потому как теорий много, а вот факты…

– И с тем бы переговорить, с фотографии, помните? Который выжил.

– Помню. Там возникли некоторые затруднения… но решаем. И как только, я вам сообщу. Так что просто наберитесь терпения.

Ага. Просто.

Знать бы ещё, где его берут, это терпение.

В машине Шувалова пахло лилиями. И в маленьком салоне вонь их была столь удушающей, что я не выдержал и зажал пальцами нос, прогундосив вежливое:

– Извините.

– Ничего. Вы неплохо держитесь. Случалось, что некоторые и в обморок падали.

К моему удивлению, Шувалов сам сел за руль.

– И речь не о дамах… Да и обморок, если подумать, не худший вариант.

– Значит, некроманты упокаивают мертвецов? – Метелька устроился на заднем сиденье и по своей привычке поскрёб его пальцем, то ли пробуя кожу на прочность, то ли просто для порядку.

– В том числе. – Шувалов вёл очень аккуратно. – На самом деле дар наш весьма многогранен. И у каждого, как понимаете, свои особенности. К примеру, мой дорогой племянник Герман поглощает эманации смерти. Именно их вы сейчас ощущаете. Будь он рядом, подобных неудобств не возникло бы. Не говоря уже о последствиях. Поэтому Герману и общение с людьми даётся проще, и в целом пребывание в обществе. А сам по себе дар его ценен, поскольку позволяет менять энергетический рисунок отдельных мест.

– Кладбищ, что ли? – Метелька откинулся на спинку.

– Как раз кладбища и без нас неплохо обходятся. Церковь, молитвы. И зачастую куда более искренние, чем в тех храмах, куда заглядывают, чтобы показать себя. Нет, кладбища… там хорошо – это было сказано тихо, почти мечтательно. – Но вот, допустим, есть места сражений, гибели многих людей и гибели порой мучительной. Или катастроф, если они были сопряжены с большим количеством жертв. Или вот мор ещё… Мы порой выезжаем туда, где прошлась болезнь и собрала многие души, многие жизни. Подобные места, если их оставить как есть, будут притягивать боль и страдания, а там и до прорыва границы недолго. Я поднимаю мертвецов. Могу призвать душу. Или вот упокоить её. Нет, и Герман справится, как и я с его работой, но всегда что-то даётся проще… В нашем роду были те, кто видел смерть, отпечаток её на теле и мог сказать, какой эта смерть была, вплоть до ощущений человека. Хотя последнее неприятно. Были те, кто мог стирать печати её или вот ставить… Сила многообразна.

– Ага, – только и нашёлся Метелька.

– Кстати, весьма благодарен вам за племянника. Он ожил буквально на глазах. – Шувалов обернулся.

А ведь смеётся, зараза.

– Светочка достала? – догадался я.

– Весьма… своеобразная и деятельная особа.

Своеобразная. Деятельная. И дура. В чём-то. Наверное, мысли мои отразились на физиономии, если Шувалов пояснил:

– Живая стихия всегда своеобразна. К ней нельзя подходить с человеческими мерками.

Ну да. Верю.

– А как вам… с ней… рядом? – уточнил я на всякий случай.

Мне-то нормально, да и Мишка с Танькой не жаловались. Но мы, чую, особый случай. Шувалов – дело иное. Впрочем, и он сказал:

– Замечательно. А уж моя супруга просто счастлива. Она давно искала какое-то занятие…

– Школа?

– О да.

– И вы не против?

– Отнюдь. Я тоже рад. Рядом с подобными мне человеку, даже одарённому, тяжело. Мне самому бывает непросто справиться с даром. А уж моей супруге, как бы ни старался я не беспокоить её в отдельные моменты, но полностью не закроешься. Она чудесная женщина.

– Вы её украли. – Метелька подался вперёд. – Правда?

– Увы… Но не буду врать, что раскаиваюсь. Напротив. Это был на редкость правильный поступок. И выбор. Ни разу о том не пожалел, хотя мой отец был весьма недоволен.

– Собирался женить вас на другой?

Кажется, Метельку не смущала ни разница в возрасте, ни разница в положении, ни в целом-то. Но Шувалов только глянул и ответил:

– Нет. В нашем роду не принято заставлять и уж тем паче женить по воле родителей. Наш дар и без того накладывает существенные ограничения.

За дорогой он тоже следил.

– Скорее уж отец был недоволен моей поспешностью, которая дорого обошлась роду. Но это дело прошлое… Проблема в ином. Наша сила влияет не только на нас, но и на мир. И сколь бы я ни пытался ограничить её проявления, избавить от них вовсе я не могу. А для человека, даже одарённого, постоянно находиться в этом изменённом мире сложно. Артефакты защищают тело, но вот излечить хандру с тоской они не способны. А вот ваша… родственница… она вполне справляется. И потому, поверьте, мы более, чем кто-либо, заинтересованы в том, чтобы уберечь её.

Молчу.

Вот скользкая тема какая-то. Но Метельку это не смущает.

– А ваша жена, она одарённая, да?

– Да. Целитель. Увы, слабый. К тому же в Смольном полагают чрезмерное развитие женского дара вредным.

– Вы ведь пытались заключить помолвку Дмитрия с сестрой Серёги.

Метелька, кажется, пришёл к выводу, что, раз отвечают, надо спрашивать. В целом я его поддерживал. Молчаливо.

Никакое знание лишним не будет.

– Не совсем. Скорее предварительный договор о намерениях, который ни к чему бы не обязывал, но в то же время позволял бы детям проводить время вместе.

А чем больше времени проводишь рядом с человеком, тем ближе и роднее он становится. Особенно когда всех прочих твой дар отпугивает.

Ну да, никакого принуждения.

Так, лёгкие манипуляции.

Почти и не больно.

– Но если бы не сложилось или Дмитрий встретил бы кого-то иного, договор не стал бы препятствием…

– А откуда вы узнали, что Сиси – тёмная? – если уж можно спрашивать, то надо пользоваться.

Вопрос в самом деле интересный ведь.

Вряд ли он с ней встречался. Не принято здесь в гости с детьми ходить. Их вообще редко за пределы детской выпускают. А уж чтоб в эту детскую впустили ушлого некроманта? Тем паче.

– Скажем так… Один знакомый советовал обратить внимание.

– Не целитель часом?

– Нет. – Шувалов снова оглянулся. – У вас какое-то предубеждение против целителей? Или мне кажется?

– Не кажется. Что-то в последнее время, куда ни глянь, одни целители и все, как назло, какие-то недобрые…

Вот рассказывать ему про Демидовых или нет?

Или… Всё одно ведь узнает. А мы тут пытаемся играть в дружбу с доверием.

– У Демидовых возникла проблема… скажем так, не схожая с вашей, но тоже имеющая отношение к делу. И их целитель, прямо как ваш, в упор этой проблемы не замечал.

– Вы им сообщили?

– Ну да.

– Ясно. Надеюсь, мою супругу вы не станете подозревать? А то, кроме неё, у меня целителей в роду не осталось. Что до вашего предположения, возможно, оно не лишено здравого смысла.

Приятно, конечно, знать, что тебя считают умным, но не очень понятно, с чего такая доброта.

– Я тоже об этом думал, – признался Шувалов.

– И до чего додумались?

А машина-то остановилась. Стало быть, приехали.

– Ни до чего пока. Целители… Что вы вообще о целителях знаете? – поинтересовался Шувалов.

– Да… чего о них знать? Такие люди, которые берут и исцеляют других, – Метелька снова ответил за меня. – Их так-то немного. Добрые. Ну… вроде… добрые. Дорогие ещё.

Шувалов не стал смеяться.

– В целом верно. Добавлю несколько нюансов. Целительская сила – единственная, которая способна взаимодействовать как с тёмными, так и со светлыми дарами. С тёмными им, конечно, сложнее работать, но в целом могут.

То есть…

– Во-вторых, подчиняются они лишь Гильдии целителей.

– А та?

– Формально – Государю. А вот реально – вопрос сложный. Всегда непросто проконтролировать вещи, в которых ты не разбираешься. Главное, что это в высшей степени закрытое сообщество, где всё ещё многие знания передаются от учителя ученику.

– А университет?

– Он тоже нужен. Однако там преподают весьма общие вещи. Во многом он и возник по инициативе Государя, которому не нравилось, что в стране много людей, но мало целителей. Он и разрешил обучать даже тех, кого когда-то отвергала Гильдия. И продолжает отвергать.

– То есть… – я подался вперёд.

Ещё один момент, который я, оказывается, упустил. Почему-то казалось, что здесь всё устроено примерно так же, как в моём старом мире.

Университет.

Диплом.

Лечебница. Да и Николя рассказывал примерно то же.

Шувалов ненадолго задумался:

– Пожалуй, проще будет объяснить на примере. Возьмём вашего друга и будущего родственника. С одной стороны, он происходит из древнего и уважаемого рода целителей…

То есть является всецело своим в тусовке.

– С другой, он одарён и силён. И если бы не та история в молодости, которая подпортила и его репутацию, и отношения с Гильдией, он бы давно получил своего доктора-целителя. Скажу больше, его проблема даже не в том, что он принимал запрещённые препараты, а в том, что он позволил впутать в дело Третье Отделение. И оно тогда изрядно попортило крови. Да и те, кому нужно, ситуацией воспользовались. Если вспомнить, когда были приняты смягчающие поправки к правилам проведения вступительных экзаменов. Гильдия не любит, когда кто-то лезет в её дела. А уж тем более позволяет влезть в них другим. Но мы не о том. В противовес Николаю Степановичу возьмём кого-то, кто не происходит из столь же славного рода, но одарён и щедро. К нему будут присматриваться. Потом, возможно, если юноша покажет неплохие результаты, возьмут в ассистенты, в которых он застрянет на годы. Но в итоге получит и поддержку, и возможность заключить правильный брак, и шанс основать свою династию. И отпрыскам его будет легче. А вот что касается самородков с даром средней силы или вовсе слабых, то до недавнего времени они и вовсе не имели бы шансов даже на звание лекаря-целителя.[3] Их максимум – лекарский помощник, а большинство так бы и остались на уровне фельдшера[4] при армии.

Кажется, я начинаю понимать.

И как там покойный Роберт говорил? Клуб вторых?

– К слабому дару относились снисходительно, а порой и вовсе звучало мнение, что подобные таланты – это не таланты вовсе, но сорняки. И не стоит тратить время, пытаясь вырастить из сорняка нечто годное.

– Напротив, выполоть надо?

– Не столь радикально. Скорее уж не давать им дальнейшего развития.

Ну да, что там Метелька про целительскую доброту говорил?

– Но…

– Но, к счастью, при дворе возобладал здравый смысл, – произнёс Шувалов. – В кои-то веки… Даже Воротынцевы при всей их упёртости и верности традициям согласились, что с медициной надо что-то делать. Тогда и возник проект медицинского университета под крылом государевым. Интересно, что профессоров для него пришлось приглашать из царства Польского и Европы. Наши целители сперва наотрез отказывались признавать, что слабые одарённые, а то и люди вовсе без дара способны лечить других. Пусть и крестьян.

Но притом сами ехать в деревню, как понимаю, не рвались.

– Тем паче дополнительно было объявлено, что принимают всех. Более того, если студент выдерживал экзамен, а также показывал наличие дара, он переходил под руку Государя.

– Это как?

– Из крепости, да? – Метелька соображал быстрее меня и мне же пояснил: – Тогда ещё крепостные были, верно?

– Именно. Многие тогда были недовольны. Тем паче позже практика распространилась не только на целителей. Конечно, между студентом и университетом заключался договор. Государство платило хозяину откупные, а после человек должен был отработать обучение, но…

Это всё равно лучше, чем жить чьею-то собственностью.

– Скажем так, сейчас принято считать, что это была проба грядущей реформы. Но мы не о том. Компромисс был достигнут, когда выпускники университета стали называться просто лекарями, без права именовать себя целителями. Его можно было получить, сдав отдельный экзамен в Гильдии.

Но сделать это было, чую, крайне непросто.

– Также накладывались определённые ограничения на использование силы. Скажем, существовал перечень операций, которые не-целителям проводить было нельзя. Но…

– Проконтролировать такое сложно? Особенно в деревне?

– Именно, – согласился Шувалов. – Имели место отдельные случаи, и жалобы, особенно вначале, когда была жива идея закрыть университет…

А дискредитация его выпускников – лучший способ.

– Но тут уж в дело вступала комплексная комиссия, в которую в том числе входили и государевы люди.

И пусть о беспристрастности рассмотрения дел речи не шло, но и давить авторитетом не получалось.

– Тогда же несколько видных целителей из Гильдии были замечены в не самых… полезных для репутации делах.

– Это каких? – не удержался Метелька.

– Обычные грехи обычных людей. Прелюбодеяние, а то и вовсе разврат. Мздоимство. Клевета… Даже будто бы попытка использования дара во вред присутствовала, но это не точно. Подключилась пресса. Общество было возмущено, и в итоге глава Гильдии вынужден был подать в отставку. Замаячило дело о растрате, потому как выяснилось, что ряд амулетов, поставляемых Гильдией армии, не соответствует нормам… Но после всё утихло. Правда, в университете появились уже российские преподаватели, а правила приёма были смягчены, как и критерии экзаменов в гильдии.

И все стали активно улыбаться друг другу и дружить со страшной силой.

– Однако невидимые границы остались.

Я знал ответ, и Шувалов подтвердил:

– Верно.

– И в хорошее место, каким бы отличником ни был человек, его не возьмут…

– Именно, – сказал Шувалов. – Более того, чем дальше, тем сложнее будет получить очередную степень.

– Поэтому они ищут другой путь. Ваш целитель, он ведь из таких? Одарённый, способный, но без рода за спиной.

– И снова вы правы. Видите ли… вопросы здоровья всегда, как бы выразиться…

– Дело тонкое?

– Именно. И лишь бы кому подобную информацию не доверишь. Гильдия, конечно, поможет, особенно если есть деньги. Но…

Ей не верят. И давно.

– И многие, подобно вам, предпочитают заводить собственных целителей? Выискивать молодых да одарённых? Способных? И дальше? Заключать договор?

– Не просто договор. Это клятва на крови. И она привязывает человека к роду. Без возможности отступить и уйти.

Это Шувалов произнёс задумчиво. А я понял, что именно эта клятва, которая, полагаю, не первую сотню лет существует, доказала свою надёжность и не давала ему до конца поверить в предательство.

– Но в то же время род заинтересован в целителях. Ему платят. Его берегут. Порой находят наставников, готовых учить дальше. И поверьте, для многих это единственно возможный путь возвыситься.

Возможно.

Вот только это не значит, что такое положение их устраивает.

Глава 3

Прелестным украшением для дам, управляющих лошадью, может служить изящная брошка из оксидированного серебра с золотыми украшениями; она состоит из подковы и двух палочек. К числу эффектных принадлежностей туалета относится также изящная шляпа из белого фетра с высокой головкой и слегка загнутыми полями. Вокруг головки этой шляпы раскладывают черную бархатную ленту в 6 см шириной с пышным бантом на левом боку. За бантом прикалываются стоймя белые перья.

«Модистка»[5]

– И вот представьте, он говорит – что он некромант! – звонкий Светочкин голос заполнял обеденную залу. – И дети застывают! А потом начинают креститься!

Её смех справляется с сумраком лучше, чем электрические лампы. И как-то вот… Отвык я от неё, что ли. Или соскучился? Главное, что свет её настоящий.

И согревает.

И успокаивает.

И в кои-то веки уже не важно, что она – дура редкостная.

Или это усталость сказывается? Время-то глубоко за полночь, но никто не спит. То ли нас ждали, то ли в принципе некроманты ведут ночной образ жизни, но этот ужин в первом часу ночи никого, похоже, не смущал.

– Главное, – сказал я, – чтоб на кол поднять не попытались. Правда, Метелька?

– Ага, – Метелька согласился, с трудом сдерживая зевок.

– Пока вроде бы обходится. Хотя, безусловно, опыт весьма познавательный. – Герман сидел напротив Светочки. – Одно дело составлять и оценивать проекты с точки зрения разумности и рациональности использования ресурсов…

А я понял, почему Одоецкая сбежала. Нет, Герман Шувалов был хорош, порода, что говорится, чувствовалась, как и у Демидовых. Этакий тонкий, звонкий и томный ликом аристократ. Но до чего же занудный!

– …И совсем другое – люди. К сожалению, люди плохо поддаются анализу.

У него и голос спокойный, усыпляющий даже. Но при этом, когда он улыбается, лицо словно оживает, что ли? И понимаешь, что эта тонкость со звонкостью лишь маска.

– И что, в твоих проектах будут очередные изменения? Или усовершенствования? – старший Шувалов занял место во главе стола.

А по левую его руку устроилась супруга.

– Некоторые – да. Однако я пришёл к выводу, что имеет смысл найти баланс. Что совершенствование проекта – процесс, по сути, бесконечный, тогда как необходимость в реформе давно назрела. И важно не столько дать совершенную структуру, сколько – жизнеспособную основу, которая в дальнейшем может быть усложнена при необходимости.

Супруга у Шувалова была под стать Шувалову. Бледнолика и светловолоса. Ну и породиста, что чувствовалось и на расстоянии. Однако при этом держалась она подчёркнуто просто. И улыбка у неё хорошая, человеческая. А на Шувалова смотрела и вовсе с нежностью, которой эта зараза, как по мне, категорически не заслуживала.

Любовь, как говорится, зла.

– Народное образование на первом этапе должно быть простым и доступным всем детям. Это позволит значительно снизить уровень безграмотности, который в настоящее время удручающе высок![6]

А у него и глаза загорелись.

И значит, тема не только политически близка.

– Ни в одной цивилизованной стране нет ничего подобного[7], а значит…

– Герман, – Шувалов взглядом осадил распалившегося племянника, – не думаю, что это тема подходит для застольной беседы.

– Глупость какая. – Светочка, похоже, некроманта совершенно не боялась. Точнее, некромантов. И от старшего Шувалова отмахнулась с той же лёгкостью, что когда-то и от Мишки. – Никогда не понимала, почему за столом нельзя говорить о действительно важных вещах! Зачем тратить время на какие-то глупости вроде того, кто сегодня дебютировал и где и как спела Хатынцева на последнем спектакле.

Она явно кого-то передразнила.

– Что ж… убедили. Но, надеюсь, пока мой племянник готовит новую глобальную реформу, вы проследите, чтобы благодарный народ его на вилы не поднял. Превентивно, так сказать.

– Алексей, – Елизавета Игоревна произнесла это с лёгким укором, но глаза её смеялись.

– Да нет, с вилами в школу нельзя, – ответила Светочка. – А к крестам на стульях он уже привык. Наверное.

И главное, не понять, шутит она так или серьёзно.

– Рисуют? – уточнил Шувалов.

– Регулярно, – вздохнул Герман. – Когда мелом, ещё терпимо, а вот краской уже сложнее… не отстирывается.

– Это была освящённая краска, – пояснила Светлана. – Они её в храме украли.

– Для пущей святости? – Шувалов-старший всё-таки рассмеялся.

И сидевший по другую сторону стола Димка покосился на отца с явным удивлением. Впрочем, и он, и Орлов, который тоже здесь обнаружился, и Серега с Елизаром в разговор не вмешивались.

– Скорее по привычке. К сожалению, у них много не самых приятных привычек, – Герман произнёс это задумчиво. – И крадут много. Почти всё крадут. Тетради. Ручки. Книги. Светлану это огорчает, но, когда я хотел наложить заклятье, она воспротивилась.

– Это дети! Вы ещё на каторгу их отправить предложили бы.

– Это дети, которые когда-нибудь вырастут – это Герман произнёс мягко, но строго. – А привычки у них останутся. Что рано или поздно приведёт к беде. И к каторге, которая с такими привычками практически неминуема…

– Но это не значит, что их можно проклинать!

– Вы так говорите, будто я собирался смертельное проклятье использовать.

– А вы не собирались?

– Да… бородавки на руках выскочили бы. И те бы сошли через день-другой. Им бы хватило, чтобы понять, что не стоит брать чужое.

– Тебе тоже, – Шувалов-старший вмешался в спор. – Как думаешь, долго бы думали родители над вопросами вины и виноватости, узнав о проклятии? И некроманте, который оное наложил?

– Недолго, – ответил Метелька. – Точно бы за вилы взялись. Ну и ещё некромантов палить хорошо. Главное, только чтоб сразу. И чтоб, когда горят, крыша не рухнула. Ну или не сразу.

И сказал с тем знанием вопроса, которое заставило замолчать всех.

У Димки вон и физия вытянулась.

– Ну, просто… примета такая, что если палить колдуна и некроманта, а крыша падает, то, стало быть, не сама собою, а проклятая душа её ломает и вырывается на волю. Тогда она кого-нибудь найдёт и переродится в нового колдуна.

– Вы… это серьёзно? – Герман поглядел на Метельку, потом повернулся к Дмитрию в поисках родственной поддержки: – Он это серьёзно?

– А то… – откликнулся Метелька. – Правда, сам я не палил, но бабка сказывала, что в соседней вёске так одного и сожгли. Колдуна, стало быть. А после ещё молебен на пепелище отслужили. Во упокоение проклятой души. Но она всё равно не упокоилась, а стала вылезать ночами и выть. Так от… зловеще. У-у-у…

Я толкнул его под столом.

– Чего? А… ну да, это тоже, наверное, не очень правильно, о покойниках говорить за столом. Извините.

Метелька изобразил поклон. Вот ведь чучело. Нарочно дразнит. Впрочем, Шувалова не так просто вывести. И Метелькину игру он наверняка раскусил.

– А банманжа у вас вкусная.

– Это верно, – он ответил на поклон поклоном. – На будущее действительно не стоит говорить о том, как правильно сжигать некромантов, сидя за столом у оных. А бланманже и вправду сегодня удалось как никогда.

Согласен.

И остальное было неплохо.

– Вы ему на завтрак лягушачьих лапок подайте! – Орлов откинулся на спинку. – Правда, Дим?

– Или улиток, – поддержал правильную тему Шувалов-младший. – Отец, мы можем попросить, чтобы гостям подали улиток?

– Гостю, – уточнил я. – Я могу и блинами. Или яичницей. Или вообще обойтись, если так. Просто Метельке всегда было интересно попробовать что-то экзотическое, из высокой кухни… пожить по-графски.

По искоркам в глазах Шувалова вижу, что будут завтра Метельке и улитки, и лягушки.

По секретному семейному рецепту.

– Гадость какая! – искренне сказала Светочка.

– Да нормально… на курицу похоже, – Метелька против ожиданий и не смутился. – Жрал я лягух. Мы с пацанами их ловили и на костре… Ну, с голодухи так вообще нормально заходят. Правда, соусу не было, но если травинкой в муравейник потыкать, а потом облизать, то тож вполне. И улиток запекали. На каменьях.

Кажется, этот раунд остался не за Шуваловыми.

– Выходит, – Никита расхохотался первым и руки поднял, признавая поражение, – ты у нас граф от рождения!

– Ага. Я и ещё половина деревни…

Звонкий смех Елизаветы Шуваловой был ответом.

– Как вы тут?

После ужина нам был высочайше дозволено отправиться в детские покои, с мудрым наказом никуда по дороге не вляпаться, а сразу по прибытии отправляться спать.

– Да нормально. – Серега пожал плечами. – Я другого ждал…

– Зловещих застенков и неприкаянных душ? – хохотнул Орлов.

– Ну… как бы… понимаю, что глупость… Матрёна не очень умная… это нянька моей сестры. И она порой… говорит.

– Это точно, – подтвердил я, вспоминая. – Говорит она много. И, по-моему, Метелька, она твоей бабке дальней родственницей приходится.

– Вполне возможно. – Метельку это предположение ничуть не удивило. – У бабкиной матери было семнадцать детей… Правда, половина померла, но половина-то осталась.

– Так чего рассказывала?

Мне даже самому стало любопытно, не говоря уже о прочих. Серега порозовел, вздохнул и произнёс:

– Что у них гроб стоит. Прям перед парадной лестницей.

– Зачем? – Димка откровенно удивился и оглянулся, будто раздумывая, не стоит ли вернуться к парадной лестнице, вдруг да и упустил там что-то важное.

– Ну… – Серега окончательно смутился. – Твой отец в нём спит.

– Перед парадной лестницей?

– Или лежит. Матрёна говорила, что к вам в гости нельзя. Что вы нарочно зазываете, а как гости придут, вы из гроба скок и за шею зубами хватаете!

– По-моему, она слегка перепутала некромантов с упырями.

– Ага… и что вы девиц в подвалах держите.

– Димка?! – Никита подпрыгнул и, ухватив приятеля за плечи, тряхнул. – У тебя тут, оказывается, девиц полные подвалы! А ты молчишь!

– Я не молчу! Нет у нас девиц в подвалах!

– А ты хорошо искал?

– Хорошо! Там бочки с вином есть. Или с капустой квашеной. Репой. Мукой. Мёдом… А девиц посторонних нет!

– Прячут, – знающим тоном произнёс Метелька и увернулся от тычка в бок. – А вообще, это свинство. В кои-то веки к некромантам всамделишним попал, а у них ни девиц заточённых, ни гробов… Позор! Даже людям рассказать нечего!

– Вот и я о том же! – поддержал Орлов. – Дим, ты бы приготовился, что ли?

– Если бы знал, что вы сюда заявитесь, – невозмутимо ответил Дмитрий, – я бы всенепременно озаботился. И гробов бы прикупил…

– И девиц запер! – Метелька подхватил направление мысли.

Серега хихикнул, явно представив, как нас тащат в подвалы девиц смотреть, а вот Елизар только головой покачал, этак, с укоризной: мол, взрослые почти люди, а ведут себя совершенно непотребно.

– А ты вообще что тут делаешь? – поинтересовался я у Орлова. – И все вы. Вы ж к вам ехали? Не доехали?

– Доехали. Только отца к государю вызвали, а матушка с малыми на воды собирается, ей не до меня сейчас. И так-то… батюшка к Шуваловым обратился…

Передал, стало быть, из рук в руки, что весьма разумно в нынешних обстоятельствах.

– А машину хоть видели?

– Ага! И машину, и не только! – Серега подпрыгнул. – Там… там такие лаборатории!

– Здесь не хуже, – тихо произнёс Елизар, – но направленность иная. Никогда бы не подумал, что тёмная сила может сочетаться с медициной.

– Почему нет? – Димка удивился. – Мы давно с Гильдией сотрудничаем. Обеззараживающие артефакты кто, по-твоему, изготавливает?

– Не знаю. Я как-то и не задумывался… там… хотя нет, не Шуваловы точно. Я бы вспомнил. У меня хорошая память. Но там… погоди… – Елизар наморщил лоб. – «Васильев и сыновья». Точно. Компания.

– Наша. Просто… скажем так, некромантов не любят. И порой это мешает делам. Вот когда-то ещё мой прадед придумал назвать компанию нейтрально. А Васильево – это наше родовое поместье. В честь него и назвали. Кстати, Гильдия поддержала. Им тоже выгодно делать вид, что мы ни при чём. Сейчас как-то всё более или менее, а раньше и вправду порой случались… инциденты.

– С вилами? – не удержался Орлов.

– И с вилами. И с факелами. Наш завод под Тверью дважды поджигали.

Ответ Дмитрия заставил Орлова смутиться, ненадолго.

– Значит, и вы на выставке будете?

– Да. Небольшой павильон. Специализация всё-таки довольно узкая, не для публики, но…

– Интересная. – Елизар имел собственное мнение. – Скальпель, который сам обеззараживает и себя, ткани в месте разреза, мне кажется очень и очень важной инновацией.

– Это мелочи, – отмахнулся Димка. – На самом деле отец и дядюшка собираются представить систему очистки крови.

Ого.

И даже ага. Причём, видно, что все впечатлены.

– Правда, не от всего, но, скажем, при заражениях, особенно при гангренах, может изрядно помочь. Кровь будет забираться у пациента, проходить через систему фильтров и возвращаться обратно. И да, опыты проводились, и на животных, и на людях… Не на девицах, Никит! На тех, кто всё равно был обречён.

– И как?

– Из пятерых добровольцев один, к сожалению, погиб, а вот четверых удалось вытащить, причём двоих – даже без помощи целителя.

Димка помрачнел, вспомнив о целителе. А мне стало совсем-совсем любопытно.

– Артефактами обошлись, заряженным, – добавил он.

– А другие двое?

– Там нужна была поддержка. Наша сила и на живых сказывается. Как раз тот случай, когда лекарство может быть опаснее болезни. И Гильдия… В общем, они когда-то высказались весьма однозначно, что против вмешательства тёмной силы в жизненные процессы. Но отец полагает, что, если получится привлечь внимание Государя, то разработка получит шанс. Особенно если удастся откалибровать уровень воздействия, чтобы не было нужды в поддержке целителей.

То есть у Шуваловых с целителями идёт своя тихая маленькая война? Отсюда старший столько знает про Гильдию? И не удивлён. Вот ни нисколько не удивлён, что они конфликтуют. Гильдия, которая была когда-то монополистом, теряет своё влияние. А кому это понравится? Одно дело, когда ты держишь в руках нити жизни и здоровья. И совсем другое, когда тебя отчасти может заменить пусть сложный, дорогой, но аппарат.

– В общем… лучше пока об этом никому не рассказывать, – тихо произнёс Дмитрий. – До открытия выставки.

Выставка.

Опять выставка…

Та выставка, на которую и Демидовы припёрлись едва ли не полным составом, и Орловы вот заявились, и Шуваловы. И кто ещё?

– А на ней, говоришь, и государь будет? – поинтересовался я.

– Будет, конечно. На открытии, а потом ещё на награждении, – ответил Орлов. – Чего, думаешь, туда так все стремятся? Так с первой самой повелось, что Государь лично осматривает павильоны, вникает в суть проектов, а потом выбирает те, что считает самыми важными. И награждает. Причём награда такая, что даже неродовитый мастер потомственное дворянство может получить. Ну и ассигнование проекта, коль оно понадобится. И патент, само собой, на месте выправят, а то и выкупят права в казну, если толковое что-то… Ну и так, почётно очень.

– И почётно… – эхом повторил я.

– Да, там, конечно, потом отдельно будут награждать, скажем, те же целители свои медали чеканят, и купцы, и промышленники… и много кто ещё. Артефакторы своим конкурсом идут, и не одним, скажем есть среди школ, а есть уже среди училищ. Или даже подмастерий и мастеров… Там все три месяца каждое воскресенье что-то да будет, но…

Но это не то.

Это…

Другое. Совсем другое…

Чтоб вас…

– И когда состоится это награждение? – я прямо почувствовал, как мурашки по спине побежали. – Государево?

– Обычно через три недели после открытия. В первый день собственно открытие. Он произносит речь, потом губернатор, министры. Потом павильоны открывают, но только для Государя и свитских. Он проходит, слушает, а секретари отмечают, с кого и какие документы стребовать. Проекты ж изучать надо, – пояснил Димка. – Их загодя готовят. Там, краткое описание, сферы применения и прочее… много чего. Вот, по ним уже и смотрят, как и что. Отец говорит, что там целая экспертная комиссия заседает, разные специалисты…

– От нас в этом году отец пойдёт. – Орлов кивнул. – От вас будут?

– Нет. – Шувалов покачал головой. – Только союзники, потому что Гильдия однозначно выступит против, но…

Чую, в этой комиссии та ещё грызня предвидится.

Но важно не это.

– Дайте угадаю, о награждении извещают загодя, чтобы награждаемые не свалили вдруг куда-нибудь. И поскольку событие важное, то соберутся все: и причастные, и любопытные…

Потому как ни один придворный не упустит случая показаться на глаза венценосной особе.

– А ещё добавим простой люд…

– Как раз для простого люда павильоны в эти дни будут закрыты. – Орлов нахмурился. – За исключением, конечно, тех, кто непосредственно участвует в выставке.

Чудесно.

Просто чудесно.

Прям мечта революционера. Весь цвет аристократии и в одном месте. Будто по заказу свыше.

– А в этом году и награждение школьных проектов совместят, – подал голос Серёга. – Наверное. Алексей Михайлович говорил. Ну, раньше.

Ещё и школьные.

– А… не боятся? – осторожно уточнил я.

Спрашивать надо бы не у Сереги, а у того же Карпа Евстратовича, но его тут нет. А так спрошу. Вот как свидимся в следующий раз, так и спрошу, каким местом на верхах думают. Даже у задницы с головой какая-никакая связь имеется. А тут такое чувство, что издеваются. Причём не понятно над кем.

– Так ведь задержали террористов, – Никита понял, к чему я клоню. – Тех, кто Зимний взорвал, так давно уже. Следствие идёт. Скоро и судить будут. И в городе давно уже тихо…

Что правильно. Я бы в этом случае тоже не шумел, ну, не больше обычного.

– Сав? – Кажется, выражение моего лица подсказало, в каком направлении думать. И Орлов первым озвучил мысль. – Ты серьёзно? Там такая охрана… там… там мышь мимо не проскользнёт!

– Мышь – может, и нет, а заслуженный учитель лучшей гимназии города – это не мышь. Это куда как серьёзней, – тихо произнёс я и, обведя взглядом собравшихся, добавил: – Мы просто обязаны участвовать в этой, чтоб её, выставке!

Глава 4

Придя в школу, я, как научили меня дома крёстная и маменька, поклонился учителю в ноги, а крёстная поклонилась ему в пояс и, вручив в подарок принесенные крендели, просила его не оставить меня своею заботливостью, а главное – не дать в обиду моим товарищам. В первый же день меня поставили к так называемому форшту с буквами, довольно большого размера, наклеенными на палке, и я начал выкрикивать вместе с другими стоящими тут мальчиками; а, бе, ве и т. д. В первом приходском классе учение наше ограничивалось только букварём, начатками православного учения и писанием палок. Об учении и вовсе помню мало, зато хорошо помню, что розги у нас в то время очень часто пускались в ход, и ученики друг дружку пороли с каким-то удовольствием.

Воспоминания о школе[8]

– Вы делаете успехи, – Ворон вымученно улыбнулся.

Надо же, какой-то он весь мятый, невыспавшийся. Мы-то – понятно. Пока облеглись. Пока наговорились. И пусть спать нам дозволили аж до девяти часов и пропустить заутреню, но и этого было маловато. А потому Метелька то и дело позёвывал в рукав, и я, глядя на него, чувствовал, как начинает корёжить от желания тоже зевнуть, но держался из последних сил. Орлов вот не держался, но как-то так выворачивал голову, что его зевание заметно не было.

Но это мы. А Ворон-то с чего?

Или уходил из гимназии?

– Я стараюсь, – ответил я.

– И это похвально… весьма похвально…

Ощущение, что мыслями он далёк и от нас с грамматикой, и от латыни. Вон, то и дело взгляд к окну поворачивается.

А Демидов в гимназию так и не вернулся.

И это тоже вызывало беспокойство. Причём не у меня одного.

Но сижу. Пялюсь в книгу. Пишу чего-то, старательно выводя закорючечки букв. Рядом пыхтит Метелька. Орлов в дальнем углу грызёт перо, раздумывая над сочинением, которое ему Ворон задал. А вот Димка малых сопровождать отправился, в клуб артефакторный. И снова вот это ощущение мирной окружающей бытовухи. Липкое. Обволакивающее. Убаюкивающее. Так и тянет поверить, что на самом деле всё-то хорошо. А мои фантазии – фантазии и есть.

– Что ж, думаю, на сегодня хватит. – Ворон не выдержал первым, встрепенулся, мотнул головой и, сняв очки, протёр их. – Прошу меня простить…

– Что-то случилось? – поинтересовался Метелька. – Может, вам помочь чем?

– Чем? – Ворон усмехнулся.

– Ну… не знаю… можем стулья поносить. Или столы.

– Куда?

– А куда скажете! Ещё книги! Книги мы хорошо носим, правда, Сав?

– Ага, – я подтвердил. – Вон, давеча помогали этому… инспектору… Как его? Он нас с собою взял! Ездили в министерство. И после на типографию ещё!

Надеюсь, прозвучало в достаточной мере хвастливо.

– Пару часов проторчали! – пожаловался Метелька. – Чегой-то у них там то ли не готово было, то ли ещё не совсем, чтобы готово, то ли готово, но потеряли… а он нам опосля пирогов купил!

– После, – Ворон вяло улыбнулся. – Да, с инспектором нам повезло…

Как-то весьма двусмысленно это прозвучало.

– Ага. Хороший дядька. Только водить не умеет! Едет и молится! Прям в голос! – Метелька подул на тетрадный лист, чтоб чернила быстрей высыхали. – А так-то ничего… Так что подумайте, ежели вдруг, то зовите! Мы скоренько сделаем!

– Всенепременно воспользуюсь, – пообещал Ворон и, словно спохватившись: – Георгий Константинович сказал, что вы будете принимать участие в работе дискуссионного клуба? Мы как раз начинаем сегодня. Поэтому, собственно, я несколько и не в форме. Готовился…

Ага. Всю ночь над тезисами корпел.

Ну-ну… чтоб тебя. Не нужно было уезжать. С другой стороны, если б не уехал, что бы с демидовским дядькой стало? Вот то-то же. Хоть ты и вправду разорвись, а?

Или…

Или нужен кто-то, кто будет приглядывать за Вороном издали. Ну, на случай моего отсутствия.

– Какой-то он странный, – заметил Орлов, когда Ворон, откланявшись, вышел. – Точно пришибленный…

– Слушай… а твой папенька может сюда Еремея пристроить? – поинтересовался я.

И Никита вздрогнул и проснулся.

– Серьёзно? – уточнил он осторожно. – Тебе учёбы мало?

Не мало. Но Танька права. Нельзя объять необъятное. И, конечно, Орлов с компанией – это сила, но сила молодая, дурноватая и склонная к глупым подвигам.

По себе сужу.

А вот Еремей сумеет приглядеть, оставаясь в тени.

Минус…

Минус, что Еремей уже пытался с борцами за всеобщее благо контакт наладить. И чем это чревато? Думалось с недосыпу тяжко. Итак, сам Ворон с Еремеем не встречался, насколько помню. А вот наблюдатели, которые Светочку пасли, его должны были бы видеть. Донесли? Доложили? Кому? Ворону или ещё кому-то? И во втором случае связался ли этот кто-то с Вороном? Хотя… он и в госпитале был. И Светочкин условно-покойный приятель опять же. Нет, связь Еремея с нами давно не секрет. Но секрета мы и не делаем. Военное прошлое – тоже. А вот пристроить грамотного наставника к чадушкам, изнывающим от условного безделья, – это вполне в духе местной аристократии.

Тьма, которая выскользнула за Вороном, показала, как он нервно расхаживает вдоль ограды. Вот перебросился парой слов с охранником. Угостил того сигареткой. Надо же, а сам ведь не курит. Что-то добавил, шутку, похоже, если охранник расхохотался. Тьме я велел не приближаться, потому что… неспокойно как-то.

Вот охранник рукой махнул, выпуская.

Ну да, гимназия – это ведь не тюрьма, тем паче Ворон – наставник. Школяра бы задержали, а наставника-то зачем? Правда, далеко он не ушёл…

Я озвучил свои мысли Орлову.

– Пожалуй, – Никита умел быть серьёзным, хотя и не любил. – Ну да… тем более у меня нет возможности заниматься дома, а Орловы всегда служили… и весьма важно сохранять хорошую физическую форму. Я сегодня передам.

Хорошо.

И даже отлично. Даже если не пустят на постоянной основе, то заниматься в том же зале разрешат. Должны. А уж это даст повод появляться на территории школы.

Ворон нервно прошёлся к дороге и остановился, скрестив руки за спиной. Во всей фигуре его ощущалось какое-то нервное напряжение. Будто он того и гляди плюнет на всё и бросится бежать.

Куда?

Или откуда?

Вот он вытащил часы, откинул крышку. Постучал, потом поднёс к уху, прошептав что-то этакое. Убрал. Перекатился с пяток на носки и обратно. Оглянулся, убеждаясь, что один, и медленно двинулся вдоль улицы. Время близилось к полудню.

– Так… мне надо пройти… а то поводок… И так пришлось удлинить, но, если Ворон пойдёт и дальше, я его упущу.

– Сав… – Орлов щёлкнул перед носом пальцами. – Если надо выбраться, тут в одном месте дыра имеется.

– Далеко?

Ворон снова остановился. Он как будто размышлял, неспособный решить, куда ему идти и стоит ли ждать.

– Нет, тут рядом как раз. За кустами вот.

За кустами? Это хорошо, что за кустами.

– Давай, – согласился я.

Успел.

Бежали.

И Орлов сам раздвинул тяжёлые ветви чего-то зелёного и колючего с виду. Главное, что ветви эти, пробиваясь сквозь чугунную решётку, прятали дыру в оной. Не сказать чтобы большую, но хватило протиснуться.

– Ты надолго? – уточнил он.

– Думаю, что нет. Если вдруг кто искать станет…

– Придумаю чего-нибудь.

– Метелька, тут останься. Мне одному проще.

– Тогда мы в лабораторию, – сказал Орлов. – Раз уж на выставку собрались, то надо не с пустыми руками.

И верно.

Ворона я не упустил. Он прогуливался по проспекту – неспешно, как и подобает приличному человеку. Время от времени он оборачивался. И снова доставал часы. Смотрел в них. Потом на небо, которое ныне посерело, намекая, что дождь-таки будет. И снова на часы. А затем и дальше шёл.

Добравшись до перекрёстка, Ворон остановился. Покрутил головой и столь же неспешно двинулся обратно. Правда, теперь он останавливался у каждого магазинчика, то ли содержимым витрин любуясь, то ли своим в них отражением.

А вот мальчишку, вынырнувшего из подворотни, Тьма заметила первой. Тот, поднявши камушек, кинул в Ворона.

Попал.

И свистнув, помахал рукой.

– Ах ты! – наиграно возмутился Ворон и бросился за мальчонкой.

Чтоб вас… улица прямая, широкая. И просматривается отлично. В тень я нырну, но время сейчас не лучшее, да и…

Ладно, близко я подходить не собираюсь, тем паче что мальчишка перестал убегать, а Ворон догонять. В какой-то подъезд нырнули оба. И там затаились. Ну а я в соседний закоулок нырнул и в тени спрятался.

– Ты где был? – тихий голос Ворона был полон ярости.

– Ша. Руки убери. – А вот голос у мальчишки оказался совершенно не детским. – Хде и был, так там таперича и нету.

И не мальчишка.

Карлик? Нет, карлики – это другое. Это просто парень, мелкий, тощий, но отнюдь не детских лет. Тьма подобралась ближе, благо в подъезде сумрачно, есть где скрыться.

– Тебе передать просили, чтоб тихо сидел, – парень сплюнул под ноги.

– И?

– И передаю! – это было сказано с откровенною насмешкой.

– Ещё что? – голос Ворона был ледяным.

– А чего ещё? Аль думаешь, Касимка по тебе соскучился? Сидит и рыдает, сопли на кулак мотая, испереживавшись за дружка сваво милага?

– Прекрати юродствовать. Где Агнесса?

– Тю… вспомнили раки про дедовы сраки…

Удар Ворона был быстрым, и парень согнулся пополам, хватая губами воздух. А Ворон молча стиснул глотку, дёрнул, заставляя распрямиться.

– Забываешься, – сказал он ледяным тоном.

– Ты… т-тварюга…

– Агнесса почему не пришла? – Ворон повторил вопрос и горло сжал.

Для убедительности, наверное. По себе знаю, что, если человека за глотку хорошо взять, он становится куда более расположен к доверительной беседе.

– От… опт-с-ти…

Впрочем, парень не испугался, он дёрнулся, выворачиваясь из захвата, и ударил Ворона. В воздухе запахло кровью.

– Дерьмец.

Ворон пальцы разжал и встряхнул кистью, на которой появился глубокий порез.

– Сам такой! Ты… – парень отскочил и шею потёр. – Я Касимке расскажу…

– Я ведь тоже многое рассказать могу…

Ворон осклабился и подался вперёд резким текучим движением. У него ножа не было, но зато на пальцах вытянулись звериные когти, которые и задели мальчишку.

Раз – и три глубокие царапины прочертили шею.

– Ты чего творишь! – вопль перешёл на визг.

Ворон поднёс когти к носу, втянул запах и, высунув какой-то чересчур уж длинный язык, облизал их. И лицо его вдруг поплыло, словно изнутри воском поплавило.

– Ты первый начал. Скажи, а Касим знает, к примеру, о том, что ты его бабу имеешь? – низким грудным голосом поинтересовался он.

– Ты… – а вот теперь парнишку проняло. – Ты… ты…

– И что подворовываешь. Даже интересно, что его больше разозлит, а?

Мать моя женщина! Это что за жуть мне в прямом эфире показывают?

Кожа на лице Ворона поднималась пузырями и опадало, и плоть шевелилась, будто под ней завелись черви. Иногда кожа лопалась, но трещины тотчас зарастали. А лицо менялось.

– Хватит!

Парень зажал рот руками. Понимаю. Меня и на расстоянии замутило. Зато очевидно, что дар Ворона не ограничивается одной внешностью.

– Хватит. Я понял! Я… прошу прощения, что вёл себя неуважительно. Я… я не буду! Честно!

Движение плоти замедлилось.

– Я… она… твоя девчонка не пришла! Баронесса её до самого вечера прождала! А она просто вот… и послали к дому, но там вроде как тихо. По слухам, старику ночью поплохело, и его увезли.

Какому старику? И Агнесса… Уж не та ли Агнесса, которую Демидовы под другим именем знали? Нет, может статься, что старик совсем другой и в принципе всё другое, но не верю я в такие вот совпадения.

– Куда?

– Не знаю! Кто ж нам докладывает!

– И твои люди ничего не узнали?

– Касимка отправил мальчишек, чтоб покрутились окрест, да… там публика чистая, дворник их враз заприметил. А там и вовсе… из наших никого. Сами знаете, нас там не привечают, но так-то…

Лицо застывало.

Нет, жуть же.

Реальная.

Не лицо, а лишь намёк на него. Будто сумасшедший скульптор взялся лепить, глину помял, ткнул две дырки на месте глаз, кое-как пришпандорил шматок теста будущим носом, и всё. Не понять даже, как этот гомункул оживший разговаривает.

А нет. Плоть его расходится, и голос вырывается из трещины.

– Узнайте.

– Узнаем. Чай, не дурнее тебя люди… может, запалилась на чём. Про Демидовых всякое бают. Нюх у них звериный. И сами они…

Белая плоть втягивалась, возвращая утраченный было облик.

Интересно, он такой фокус с любым человеком провернуть способен?

– …В медведей…

– Байки.

– Не. У меня дружочек из тамошних, зауральских… так сказывал, что Демидовы-то с местными давно роднятся. А те вовсе не люди даже. И они тепериче не люди. И нюхло у них звериное, а значится, всё… каюк Агнесске твоей…

Пощёчина заставила парня заткнуться.

– Добавить? – сухо поинтересовался Ворон.

– Н-не… я… извини… ну, понимаю, дела сердечные и всё такое. Я… найду… у меня там есть знакомая, которая не у Демидовых, но рядом, кухаркою. Чужим ничего не скажут, а промеж собой прислуга треплется. Вот поспрошаю, чего там… для тебя… дружескою услугой. Идёт?

– Идёт. – Ворон и руку подал, которую, впрочем, парень пожал очень аккуратно. – И передай Касиму, что я хочу видеть Гераклита.

– Чего?

– Имя. Просто запомни и передай. На это ты способен. Я во всяком случае надеюсь, что способен. А про Демидовых забудь. В медведей они не обращаются, это точно. Но нюх у них хороший.

– Ага… – руку парень убрал поспешно. – А… как… ну…

Он замялся.

– Я буду молчать про твои делишки, – милостиво согласился Ворон. – А ты постараешься больше не раздражать меня. Хорошо?

Глава 5

На модели представлены штиблеты для велосипедного костюма. Их застегивают на левом боку маленькими пряжками из резины одного цвета со штиблетами и пуговках и делают из войлочной материи коричневого цвета. Полуботинку, изображенную в группе внизу, делают из кожи с коричневыми и зелеными клетками и обшивают черной лакированной кожей. Рекомендуется в качестве применения для велосипедного костюма.

«Модистка»[9]

К началу дискуссии Ворон вернулся. И вид у него был обыкновенный, в смысле, что человеческий совершенно. Вот если б своими глазами не видел, как у него морда лица плывёт, в жизни не поверил бы.

Как он это делает?

И вообще, что это за способность? Взять и забрать… лицо? Всё обличье? Нет, не только его. Он ведь вытянул из парня информацию. Подозреваю, что только ту, которая лежала на поверхности, но тем не менее это впечатляло.

Охренеть как впечатляло.

И… что делать?

Если он на такое способен, то… то что мешает ему завтра притвориться Карпом Евстратовичем? Или Мишкой? Или…

Так, Громов, спокойно. Сидим, внимательно слушаем ораторов и пытаемся не впасть в параноидальную истерию.

Чтоб…

Но как?

И Гераклит. Такое имечко знакомое. Нет, не по последним делам, но в принципе. Как там Танька говорила? Сократ вроде. Платон… Чую, Гераклит из той же оперы.

– Никит, – я пихнул Орлова в спину. – А Гераклита знаешь?

– Не лично, – шёпотом отозвался Орлов. – Если лично, то это тебе к Шуваловым надо. И то вряд ли, слишком уж давно…

– Не лично.

– Тогда знаю.

Оратор рассказывал, как славно живётся народу под рукой государя и верных слуг его, которые поставлены не столько, чтоб народ угнетать, но скорее, чтобы оградить его от неразумных поступков, потому как люди простые в простоте своей не способны отличить зло от добра. И дай им свободу, сопьются и в конец изворуются. И наступит кругом разруха вкупе с массовым падением нравов.

Нет, говорилось всё красиво и с вдохновением, но, как по мне, смысл примерно такой.

– И?

– Сав, вот с какого тебя заинтересовал вдруг древнегреческий философ? – Орлов даже повернулся.

– Не то чтобы философ… скажи, вот Платон и Сократ из той же банды?

– Интересное обобщение. Но, пожалуй, что можно и так выразиться.

Значит, Гераклит.

И… и мне повезло?

Или рано надеяться? Я, конечно, знал, что Ворон, может, и не мелочь, но далеко и не самая важная шишка. А Гераклит…

Совпадение?

В жизни каких только совпадений не бывает.

Второй оратор, откашлявшись, начал речь о важности сохранения традиций, которые как-то вообще не в тему. Но слушали его превнимательно, вон, Георгий Константинович кивал с предовольным видом. Мол, на традициях всё и держится. А реформы традиции рушат, позволяют вольнодумству проникать в головы и тем самым развращать слабые умы. И потому от них вред сплошной и духовный упадок.

Главное, и Ворон же этому бреду высокопарному внемлет. Того и гляди, встретит аплодисментами. Чтоб… какие тут дискуссии? Сплошное занудство и восхваление. И потому оратору, который своевременно завершил выступление, выразив надежду, что традиции будут крепнуть на радость отечеству, лично я аплодировал от всей души. Ибо сил не было дальше слушать.

Нет, точно ж…

– Возможно, – Ворон поднялся с места, – кто-то пожелает возразить?

Тишина. Такая вот напрочь верноподданическая, не допускающая и намёка на инакомыслие. И главное, меня прямо распирает от желания встать и сказать что-то этакое. Наперекор. Сугубо из принципа.

Но я держался.

Я.

– Это… – Метелька встал и огляделся. – Так… если послушать, то выходит, что ни рабочие, ни крестьяне сами думать не способны. Что если им не говорить, чего и как делать, то они и не догадаются.

– Прошу вас выйти, – Георгий Константинович указал на трибуну, поставленную специально для ораторов.

– Метелька… – я дёрнул его за штанину. – Чего ты творишь?

– Да ничего. Тут же дискуссия. Вот я и это… как его?

– Дискутируешь? – поинтересовался Орлов.

– Во-во…

К трибуне он вышел и оглядел притихших гимназистов, Георгия Константиновича, чьё выражение лица было по-прежнему спокойным и выражало исключительно внимание. Нахохлившегося Ворона.

А про него надо предупредить. И не только парней, но и… Интересно, как его дар работает? Кровь нужна, это я понял. А дальше?

Ладно, если внешность. Тут можно худо-бедно ДНК приплести, соединив с магией, логично выходит. А остальное? Знания эти? Память чужая? И как глубоко он способен в память нырнуть?

– Я не против Государя, – заверил Метелька, обведя всех взглядом. – Напротив. Государь – это… это Государь. На нём держава и держится. Только я хочу сказать не про него, а про другое. Про людей. Что, мол, они не понимают, что обмануть их легко. Правда. Их и обманывают. Каждый день. Обманывают хозяева фабрик, обещая одни деньги, а после высчитывая и за то, и за это. Обманывают, когда выдают на руки билеты или расписки, которые можно обменять только в заводской лавке. Да только там товар самый дрянной и втридорога. Обманывают, обещая страховку, а потом находя повод её не платить. Обманывают, когда клянутся, что фабрики защищены, да только там из защиты – купленные с рук иконки, от которых толку никакого…

Он выдохнул.

– И думаете, они не понимают этого вот обмана? Да всё прекрасно понимают! Только деваться некуда. Правды искать? Но где и как? Те, что грамоте хоть как-то обучены, жалобы пишут. Но хозяевам плевать на жалобы. Им дешевле фабричному инспектору заплатить, чем порядок навести. В суд? Так известно, на чью тот сторону станет. Вы говорите, что свобода породила вольнодумство, а оно обернулось бедою. Только… не свобода виновата в этой беде, а жадность одних и отчаяние других.

Метелька снова выдохнул и вдохнул.

– В деревне не легче. Земля кормит? Кормит. Только работать на ней надо от рассвета до заката и всем, что малым, что старым. Она силы тянет, эта земля. А родит едва-едва. И вот у тебя есть зерно, да приезжает скупщик и начинает толковать, что, мол, ныне год урожайный больно и пшеница копейку стоит, не говоря уже про рожь или там овёс. И ставит шкалик, а с ним бумаги. Подмахнёшь? И всё, продал. Только с этой, отсрочкой. Зерно отдашь сейчас, а деньгу получишь когда-нибудь потом. Они ж зерно припрячут и будут держать, пока цена впятеро не подымется, а то и вдесятеро. Или и вовсе за границу продадут. И плевать на недород[10]. А тот, кто поставлен над землями за порядком следить, от жалобщиков только отмахнётся. Да и то, не его это дело, споры крестьян с купцами разбирать. Хотя и своё, на него положенное, он не исполнит. Прорывы? Твари? Зараза кромешная? Выкосит деревеньку-другую? Разве что попечалится, что подати теперь не с кого собирать станет… А люди? Это ж мужики сиволапые. Сами чего-то утворили, по дури своей урождённой.

А крепко его задело.

– Вот как-то так…

Метелька огляделся и плечами повёл. И тишина была ему ответом. А ещё такой вот презадумчивый взгляд Ворона.

– Что ж, – Георгий Константинович поднялся. – Это весьма и весьма эмоционально. И разумно. Вот только как вы полагаете исправить ситуацию? Дать рабочим право самим управлять фабриками? Так они им не принадлежат.

– Не самим. Но закон принять, чтоб и фабрикант, и рабочий ему подчинялись. Как и крестьянин с купцом или барином. Все мы обязаны подчиняться закону. И Государю. Вот…

– Чудесно.

А вот Ворон смотрит на Метельку пристально. Кстати, только сейчас в мою голову пришла прелюбопытная мысль, хотя бы тем, что она была проста и многое объясняла. Но при всем этом я только сейчас понял.

Ворон узнал нас. Наверняка.

Но в теории мы не могли его узнать! Никак. Он ведь являлся совсем в ином обличье, которое благополучно сменил. А причин заподозрить в милейшем Каравайцеве Ворона у нас не должно было быть. И значит… Что это значит?

Что, с его точки зрения, разумно было бы держаться в стороне от нас. На всякий случай. Если, конечно, целью изначально были не мы с Метелькой.

– Вывод меня радует, – Георгий Константинович даже поаплодировал. – Как и ваша способность мыслить. А вот над речью стоит поработать. И да, вы правы, молодой человек… кое в чём определённо правы.

Интересно, с чего это вдруг?

И подозрительно.

Нет, с подозрительностью надо что-то делать.

Георгий Константинович прошёлся по аудитории.

– Похвально слышать, что вы в вашем юном возрасте осознаёте важность сохранения традиций. Слышать выступления предыдущих ораторов было приятно. Более того, до недавнего времени я бы согласился с каждым сказанным здесь словом…

Он сделал паузу.

Так, у кого-то ещё выходные прошли интересно и познавательно?

– Однако с прискорбием вынужден признать, что и в словах тех, кто ратует за перемены, есть своя правда, – он не дошёл до трибуны, показав, что не намерен выступать, – ибо нынешнее положение дел таково, что перемены неизбежны. И вопрос лишь в том, кем они будут совершены. И как…

Снова пауза.

Ворон и тот слушает превнимательно. А ещё следит за Георгием Константиновичем, и взгляд нехороший, с прищуром, будто примеряется он, как половчее ударить.

– И второе, что хотелось сказать… я надеялся услышать обсуждение проекта, подготовленного юным дарованием.

А вот лёгкая насмешка прям мёдом по сердцу, подтверждением, что дражайшего Георгия Константиновича не подменили.

Хотя…

Нет, таких, как Ворон, не будет много. Иначе революция давно бы свершилась. Вот что ему мешает принять обличье какого-нибудь генерала из свиты Государя?

Кстати…

А ведь мешает.

Зачем бомбы, когда в теории есть возможность просто подойти на расстояние удара. И дело не в страхе. Ворон, как я понял, из идейных. А эти не боятся ни тюрьмы, ни смерти. Стало быть, другое что-то.

С даром связанное.

Ограничение?

– …Но вместо этого что у одной стороны, что у другой взгляды, оказывается, сходны. И в отношении к власти, что, безусловно, заслуживает самой высочайшей похвалы, и в отношении проекта. А это уже печалит.

Ворон нервно дёрнул плечом. И жест этот вдруг показался мне неправильным, не соответствующим образу. Как фальшивая нота.

– А вы, Георгий Константинович, – крикнули с заднего ряда, – вы согласны? С проектом?

– Не со всем. Далеко не со всем. Некоторые моменты мне кажутся сомнительными, другие вовсе нереализуемыми, но в то же время проект заслуживает изучения. Именно потому я, посоветовавшись с директором и нашим любезным инспектором, которые не усмотрели в проекте никакой крамолы, взял на себя смелость выдвинуть его в число работ, достойных быть представленными на выставке.

Последние слова прозвучали в гулкой тишине.

– А… разве… разве это… ну… – нарушил её голос.

– Выражайтесь яснее, Василевский. И встаньте. Или вы собираетесь сказать что-то стыдное?

– Отнюдь, – Василевский из числа старших гимназистов поднялся. – Прошу прощения. Просто было несколько неожиданно услышать подобное. И я хотел спросить, что возможно ли выдвинуть такой сугубо теоретический прожект на выставку научную? Техническую? Ведь по правилам участники должны предоставить не только прожект и чертежи оного, но и модель, пусть даже малую. Или, как вариант, отдельные узлы, которые могут быть рассмотрены комиссией.

– Вот теперь я слышу речь не мальчика, но мужа, – Георгий Константинович не удержался от укола, и Василевский порозовел. – Ясную и внятную. И да, вы, Пётр Александрович, безусловно, правы. Были бы правы ещё несколько дней тому назад. Однако новый министерский рескрипт…

А вот яд в голосе он не пытается скрыть, явно показывая, что думает по отношению ко всяким там рескриптам, которые приходят и нарушают порядок учебного процесса.

– …Настоятельно рекомендует училищам и гимназиям принять участие в конкурсе, организованном Его императорским высочеством.

Высочеством?

– Высочеством? – не удержался кто-то. – А…

– Бэ, – передразнил его Георгий Константинович. – Питюжин, вот от вас как победителя Петербуржского ежегодного имени графа Толстого состязания чтецов я как ни от кого другого ожидаю толкового изложения собственных мыслей.

– Прошу прощения. Правильно ли я понял, что в нынешнем году наследник престола примет участие в выставке?

– Нет, принимать участия он не будет, – Георгий Константинович ответил с обычной своею ехидностью. – Он, как я уже упомянул, будет выступать судьёй на конкурсе ученических проектов, посвящённых теме благоустройства Отечества.

Социалка, стало быть.

Нет, разумно, конечно. Наука и техника – это сложно, тут быстро не подготовишься. Да и Государь тему за собой застолбил. А вот социалка – вещь такая. Сел. Подумал. Изложил мысли и подал, бантиком перевязавши.

– Сколь я понял, наследник, осознавая всю тяжесть бремени, что лежит на плечах Государя, долгие годы ему, – Георгий Константинович осенил себя крестным знамением, – желает облегчить ея, а тако же предоставить возможность иным отрокам разумным изложить своё видение будущего…

И тем самым, возможно, отвлечь их от весёлой игры в революцию.

Пусть лучше в специально оборудованной песочнице играют, реформы устраивая и обсуждая, чем делают бомбы. Глядишь, может, и вправду до чего хорошего додумаются.

Вот только Ворону идея не понравилась. Вот голову склонил. И снова дёрнул плечом, будто вдруг стал тесен ему однажды надетый костюм.

Кстати… а откуда у него кровь настоящего Егора Мстиславовича? Или тот вспомнил не всё? Или удалось, как я и предполагал, получить заранее?

А ему кровь на каждый оборот нужна? Вряд ли. Тогда бы пришлось запасы делать. Да и вопрос сохранности встал бы. Нет, скорее всего, он запоминает как-то.

Надолго?

И сколько масок-лиц он хранит в своей памяти?

Вопросы, вопросы…

– И вы полагаете, что этот проект подойдёт? – с места поднялся тощий парень, взгляд которого выражал категорическое несогласие с позицией преподавателя.

– Я полагаю, что проект в достаточной мере интересен, чтобы с ним работать. Безусловно, работать придётся, – Георгий Константинович отыскал меня взглядом. – Савелий!

Я поспешно вскочил.

– Свою способность работать вы уже доказали. А потому доверяю вам собрать группу… единомышленников…

Взмахом руки он показывал, где именно искать этих единомышленников.

– …И доработать. Подумайте. Возможно, вы будете готовы предоставить проект договора между фабрикантами и рабочими. Или конкретную модель того, как, по-вашему, должно быть устроено идеальное производство. И заодно уж, будьте так любезны, рассчитайте, во что обойдутся затраты и насколько это удорожит конечный продукт.

– Какой продукт?

– Какой-нибудь, – Георгий Константинович развёл руками. – Придумаете сами. Или вот… вдруг да найдёте кого-то, кто пожелает провести эксперимент на своём предприятии. Хотя, конечно, времени маловато, посему в этом году достанет и теоретических изысканий. Просто помните, что одних фантазий будет недостаточно. Вы должны написать не только ваш взгляд на проблему и её решение, но и то, каким образом это решение должно быть воплощено в жизнь: какие из ныне существующих министерств и комитетов должны будут участвовать в вашей реформе, откуда планируете брать на неё деньги и сколько их понадобится на каждом этапе, каких результатов надеетесь достичь и чем это будет полезно…

Я тихо застонал. Кажется, даже вслух.

– Если сумеете создать хотя бы подобие бюджета, это будет отдельным плюсом. Все прочие условия будут вывешены завтра на доске объявлений. И конечно, рекомендую обращаться за помощью к наставникам ли, к вашим ли классным руководителям…

Он указал на Ворона, мрачное выражение лица которого явно демонстрировало, что этакий поворот сюжета его не слишком радует.

– …Или к любым иным, чьи компетенции покажутся вам подходящими. В любом случае предварительную оценку проекта, даже на уровне идеи, будет проводить школьная комиссия.

Ага. Это чтоб ненароком не допустить крамолы.

– Но это шанс для каждого предстать пред будущим Государем…

Щека у Ворона дёрнулась.

– …И сделать наше дорогое Отечество лучше!

Хлопали ему громко и даже с виду искренне. Ворон и вовсе поднялся, наверное, чтоб пример подать. Ну да, ну да…

Глава 6

Также из достоверных источников стало известно, что парфюмерная фирма «Брокар» собирается повторить «Фонтан аромата», снискавший немалый успех на прошлой выставке. Фонтан с ароматной водой вновь будет установлен близ фирменного павильона. Однако на сей раз вниманию публики будет представлен не уже известный и полюбившийся многим одеколон «Цветочный», а новинка, о которой известно лишь название…

«Модистка»

– Сав, что думаешь? – поинтересовался Орлов после ужина.

Сперва, конечно, предложил прогуляться к нашей беседке, а уже как догуляли, то и поинтересовался.

– Думаю, провокация у них дюже жирная выходит, – буркнул я, озираясь.

Тьма, приставленная к Ворону – а вдруг опять куда-нибудь сходит или скажет чего-нибудь интересного, передавала скучные учительские будни в виде горы тетрадей. Проверял их Ворон весьма тщательно. Правда, время от времени всё же отвлекался, чтобы поскрести себе шею и матюкнуться. То ли содержимое не вдохновляло, то ли в целом работа.

– Ты о чём? – уточнил Орлов. – Какая провокация?

Ну да, придётся объяснять.

– Ну… смотри. Сама эта выставка. Куча народу в одном месте. Все, как понимаю, более-менее значимые аристократы попрутся на других смотреть и себя показывать. Так?

– Так, – согласился Орлов. – Там много полезного увидеть можно. И мастера выставляют, иногда бывает, что вроде и одиночка, а идея отличная. Плюс можно присмотреться к тому, кто и чем занимается. Новые направления, интересы. Возможности. К выставке ведь задолго готовятся. И втайне.

А тут завесу тайн приоткроют.

– Да и в целом, новые знакомства, связи. Приличное общество, в котором не грех показаться… и присмотреться.

– К чему?

– К чему ещё Орлов может присматриваться, – Шувалов сел в самом тёмном углу. – К девицам, конечно.

– Отец говорит, что я единственный наследник, поэтому нужно искать невесту, – энтузиазма в голосе не слышалось.

– На научно-технической выставке?

– Можно, конечно, и на балу. Но я пару раз был… Они такие дуры! – сказано было весьма эмоционально, хотя Орлов тотчас уточнил: – Однако порой красивые. Но всё равно редкостные. Ты им слово, а они глазками хлоп-хлоп, потупятся и только вздыхают томно.

– И ты надеешься, что на выставку придут те, кто поумней? – спросил я.

– Скорее, полагаю, Никита пытается сказать, что на балы выводят девиц, получающих, как правило, домашнее воспитание, – пояснил Шувалов. – А оно традиционно несколько ограничено. Тогда как на выставке явно будут и курсистки, и институтки.

Прозвучало как-то не слишком. Но вряд ли Шувалов имел в виду то самое, невольно рифмующееся.

– Да и прочих хватит, – согласился Орлов. – Тем более там вполне прилично говорить не только во время танца. Но прогуляться, обсудить то да сё. Никто дурного не подумает.

С этой точки зрения я как-то научно-техническую выставку не рассматривал. Но, пожалуй, что да.

– Ты ж служить собрался, куда тебе жениться? – Шувалов явно был удивлён.

– Ну, ещё не факт, что пойду…

Орлов вытянул длиннющие ноги и уставился на них. Ступни разъехались в стороны, потом сомкнулись и нервно задёргались, будто он барабанную дробь отбивал.

– Так-то я не против, наоборот даже, но батюшка как раз поэтому и не хочет, что тогда жениться нельзя будет. А я один наследник.

– Так и женился бы, – проблема была мне категорически непонятна. – В процессе службы. Не?

– Офицерам нельзя, – пояснил Метелька. – Сав, ты чего? Все ж знают, что офицерам и студентам жениться нельзя.

Да? А я вот впервые слышу.

– Совсем?!

А как тогда Карп Евстратович? Или жандармы – это не совсем, чтобы офицеры? А Слышнёв, он же… или он тогда в отставку подал? И опять же, по жандармской линии. Хотя… у Сереги ж отец точно офицер. И женился. Без женитьбы ему б не позволили.

– Студентам – совсем. А офицерам – по-всякому.

У Орлова ноги продолжали жить собственной жизнью, то вычерчивая на пыльном полу узоры, то выстукивая какой-то одному ему понятный ритм.

– Одно время до двадцати трёх нельзя было, а после можно, но с разрешения командования и если содержание жене положить. А потом опять до двадцати восьми вовсе запретили, но теперь вроде как снова можно, только содержание изменили[11]. Так что…

Ноги опять дёрнулись.

– Как бы отец может получить высочайшее дозволение ввиду особого положения, но…

Он не горит желанием рисковать единственным сыном.

И я вполне его понимаю.

– Раньше и мысли не было, что я куда-то пойду, чтоб не на военную службу. А теперь вдруг заговорил, что в университете много иных полезных специальностей. И теперь не надо саблей махать, чтобы доказать свою полезность трону. А ещё в университете дозволение на брак проще получить, если через попечителя…[12]

– А ты?

– А что я? Я вообще жениться не хочу, – Орлов снова помотал ногами. – Я только жить начал! А они сразу долг исполнять… Вот Шувалову хорошо. Его никто не заставляет!

– Хочешь силой поменяться? – усмехнулся Шувалов. – И стать некромантом, от которого все шарахаются. А девиц маменьки не тащат, как к тебе, а, наоборот, прячут, чтоб не сглазил ненароком. Если ж какую и ведут знакомиться, то, стало быть, или бесприданница, или вообще дальняя родственница, которой вроде как и не жаль. А сами девицы на тебя глядят так, будто ждут, что ты прямо посеред бальной залы жертвоприношение устроишь. И от этого всё только усложняется. Когда тебя боятся… в общем, дар сложнее контролировать. Он откликается и на страх, и на отвращение. Им становится хуже. Мне тоже… Сложно всё. Поэтому, если у Германа получится наладить отношения с невестой, все будут рады.

Даже так?

– То есть он ещё считает её невестой?

– О помолвке не объявляли, но договор был подписан. А после Герман не стал его расторгать. И сейчас твоя сестра… она помогает с письмами.

А мне не сказала.

– Это проще, чем передавать через тебя, – сказал Дмитрий, явно извиняясь.

– Да я не против. Действительно проще… А репутация не пугает? Слухи ж пойдут. Всякие. А если выплывет, что она среди революционеров жила… сам знаешь, что об их нравах говорят.

А выплывет обязательно, потому что дерьмо. И всякое дерьмо имеет обыкновение выплывать. Особенно когда кому-то оно надо. Врагов же, чуется, у Шуваловых хватает. И не упустят они случая репутации подгадить.

– Тю… напугал ежа голым задом, – фыркнул Никита. – Когда это Шуваловы на репутацию внимание обращали? Его дед вон у цыганского барона жену украл!

– Прадед. И не жену, а дочь, – поправил Шувалов. – Младшую.

– Но украл же…

То есть это у них в крови? Баб воровать? Или от того самого прадеда и пошло? А потом передалось потомкам, так сказать, закрепившись цыганской кровью[13].

– А его сын уже боярыню со двора свёл! Замужнюю, между прочим, – продолжил Орлов.

– Только сговорённую, венчания не было.

– Ну да. Он на него гостем прибыл, и всё. Мне отец ещё когда сказывал, что с Шуваловыми надо ухо востро держать… Если чего, то я в деле!

– В каком?

– Ну, как определишься, кого красть станем, так и зови! Вместе всяко сподручнее!

Куда-то у нас не туда разговор ушёл, хотя, конечно, познавательно до крайности. А ещё понятно, почему вдруг сестрица к Одоецкой прониклась. Поняла, что её можно сбагрить в заботливые руки некроманта, а стало быть, подальше от Николя…

Женщины.

Но эти мысли я при себе оставил.

– Я пока не уверен, – Шувалов явно смутился.

– Вот как уверишься, так сразу зови! Украдём в лучшем виде! Можно прямо с выставки. Сав, или ты сам хотел? Но тебе вроде бы рано пока невесту красть.

Вот откуда, скажите на милость, у высшей аристократии уголовные замашки?

– У меня невеста имеется, – проворчал я. – Так что никого красть не надо. Я о другом. Выставка эта. Куча аристократов. Взрослых. Молодых. Государь. И наследник. Сомневаюсь, что они в разные дни поедут.

Потому что организовать выезд первого лица – это та ещё головная боль для охраны. Не говоря уже о сопровождающих, встречающих и участвующих во всяких разных, протоколом положенных церемониях.

– В то же время для простого народа павильоны прикроют, чтобы не создавать столпотворение. И вот самое оно, по-моему, чтоб рвануть пару-другую бомб…

Причём я ведь уже говорил об этом, тогда, у Шуваловых. И потом не раз возвращался и к разговору, и к самому этому мероприятию, которое будто нарочно устроили, чтобы подразнить гусей. И к тому, что нарочность эта настолько очевидна, что… Неужели Карп Евстратович бы не додумался? Или Слышнёв? Или кто там ещё террористами занимается?

Додумались.

И не отменили. Ладно, не выставку, так хотя бы конкурсы эти. Или вот торжественную раздачу слонов Государем? Перепоручили бы высокую честь кому-нибудь из семейства. А нет.

Тогда почему?

Мало того, что не собираются ничего отменять или заменять, так ещё и конкурс этот объявили, с наследником в главной роли. А к нему, глядишь, и младший из братьев присоединится.

Государыня.

Всё семейство вместе, для пущей благости и удобства той стороны. И вот теперь это уже выглядит откровенной издёвкой. Только кого и над кем?

– Это ведь своего рода приглашение, – произнёс я. – Или вызов, если правильнее? Заявление, что их не боятся. Что вот они, Романовы, если уж так нужны. И место известно загодя. И время объявят. Прям… только открытки не хватает, такой, как на свадьбу шлют.

А значит, игра началась, та, которая про то, что мы знаем, что они знают и готовятся, а они догадываются, что мы знаем, но всё равно будут готовиться и придут, потому как не в силах устоять перед такой возможностью?

– В чём-то, несомненно, прав, – Шувалов задумался. – Это и вправду выглядит очень странно. Удобно, чтобы нанести удар. Но нанести его непросто. Если речь идёт о бомбах, то я о них думал.

– Не только ты, – согласился Орлов.

– Бомбы не так просто заложить.

– Павильоны проверяют. И охрана…

– В Зимнем тоже была охрана, – возразил я. – И проверяли его регулярно.

– Только не слишком тщательно, – завершил фразу Орлов. – Что? Я слышал… в общем, там на прислугу внимания не обращали совсем. Считалось, что все свои и своих устраивают. И не смотрели, ни кто приходит, ни для чего. А теперь всё много строже. Там даже сделали так, что дальше своего этажа не выйдешь и в целом-то…

Как всегда, превентивные меры, принятые постфактум. Но да, верю. А Орлов продолжил.

– Ещё детекторы сделали. На динамит реагируют. Их мало, большие, дорогие, но павильоны обходят каждый день. А перед приездом государя и вовсе трижды перетряхнут…

– Дело даже не в этом, – Шувалов позволил себе воспользоваться паузой. – Я допускаю, что взрывчатку протащить смогут. Другое дело – количество. Это ведь надо не пуд и не два[14]. Там расположение помещений другое. И пространство. В Зимнем был расчёт на довольно направленный удар, а здесь сложно предсказать, где именно будет стоять Государь. Как и куда он двинется. Часто это и свитские не знают. Поэтому для надёжности динамит надо закладывать везде. А это речь о десятках пудов…

Начинаю понимать.

Пару чемоданов протащить реально. А пару десятков чемоданов?

– Добавь взрыватели, причём довольно точные, поскольку не известно, в котором часу Государь прибудет и как надолго останется. То есть химические не подойдут, как и механические. Остаётся электрический, который кто-то должен будет замкнуть. Смертника они отыщут, но вот сами провода, протянутые куда-то, заметят…

– Если только там не будет сотни-другой иных проводов. Выставка-то научно-техническая. – Орлов задумался и тряхнул головой. – Нет… всё равно это сложно. Муторно. Кроме того, Сав, дело даже не в динамите. Дело в том, что там и вправду будет много одарённых, а их просто динамитом не взять.

Верно.

Помнится, Карп Евстратович бомбу щитом накрыл, и всё.

Но…

Так, ладно, если не успеют, то будет взрыв…

– Многие носят артефакты, которые сработают сами собой. Особенно сейчас. В том же Зимнем, если вспомнить, пострадали большей частью нижние чины.

– И Воротынцев.

– И Воротынцев, – согласился Никита. – Он погиб, насколько знаю, не от взрыва. Просто надорвался, когда щит поставил. А ставил, чтобы стены удержать. Там они рушится начали, потолок, и всё. Ну и… говорят, бомба была непростой.

Именно.

– А если… – мысли кипели, но всё одно не складывались.

Та дрянь, что уничтожила гостиницу?

– Если бомба будет не динамитная? А… скажем… такая, которая… – я запнулся. – Не так давно под Петербургом в гостинице одной прорыв случился. И живых не осталось. Твари кромешные всех высосали. А ещё мор. Или как в госпитале… там даже не бомба, там…

Там не динамит, но один человек, который вскроет себе горло, разбивая границу между мирами.

– Прорыв – это хуже динамита, – согласился Орлов. – С тварями сложно. Их не видно, и вообще… дар против них не так, чтоб помогает. Мой во всяком случае. Но в свите есть Охотники.

– Больше для порядка, – Шувалов покачал головой. – Если прорыв где и случится, то не рядом с Романовыми. Само присутствие Государя защитит от кромешных тварей.

– А не от кромешных? – очень тихо спросил Метелька. – Если… если твари будут не оттуда?

Он указал на пол.

– А… – палец повернулся к небесам. – Там… тоже всякое ведь водится.

Вот-вот. И мне интересно.

А ещё… ещё почему-то подумалось, что у наследника, как и у Государя, свой целитель имеется. И как знать, сработает ли их чудесных дар, когда будет нужно.

Глава 7

Санкт-Петербуржское ярмарочное общество взаимного страхования от огня открывает приём страхования товаров на грядущей выставке.

«Купец»

Учёба.

Заговоры заговорами, но и от занятий нас никто не освобождал. Так что учёба идёт своим чередом.

Понедельник. И мы с латынью мучаем друг друга, заставляя наставника кривиться, вздыхать и мученически прикладывать ко лбу бледную руку. Но в итоге не двойка, что уже радует.

Ворон бодр и весел, будто ничего-то этакого накануне не было.

А Яр так и не вернулся.

Вторник.

Георгий Константинович ещё раз долго и занудно рассказывает о том, как важно поддерживать добрые начинания, которые волей государевой и наследника дают стране и, конечно, нам, неразумным, шанс…

И Яра всё ещё нет.

Орлов нервозен. И нервозность эта передаётся Шувалову, прорываясь сгустками силы. Их благо подъедает Призрак.

Честно пытаемся перенаправить лишнюю дурь в творческое русло и создать хотя бы набросок проекта. Проектов, потому что Георгий Константинович преехидно осведомился, работаем ли мы.

Работаем.

Правда, криво выходит. Нервы они такие. И все идеи вязнут, даже не дотянув до воплощения на бумаге. Никита язвит. Шувалов огрызается. Тени довольны. Лишней силы им перепадает с избытком.

Среда.

Эразм Иннокентьевич ко всеобщему тихому ликованию отменяет занудную лекцию, в которой, конечно, много полезного, но в такой форме, что нормальный среднестатистический мозг зависает. Вместо этого мы всем классом идём в лабораторию, где каждый, получив странную конструкцию в виде хрустального шара, пытается вызывать внутри оного движение.

Получается не у всех.

У меня вот не получается, хотя я честно сижу вперившись в шар взглядом. Да что там, я чувствую, как камень нагревается под ним, но толку? Муть внутри остаётся неподвижной. Метелька смахивает пот со лба и косится на довольных одноклассников.

У Серёги в поредевшем тумане мечется бледная лиловая искра. Елизар и вовсе выписывает зелёные вензеля. Кто-то там, дальше, вызывает мигания и моргания, росчерки, вспышки… В общем, почувствуй себя отстающим.

– Важна не сила. – Эразм Иннокентьевич застывает за спиной, отчего легче не становится. – Важна концентрация. Силы у вас с избытком, и контроль в принципе неплох, если окружающие вас люди не ощущают негативного воздействия, однако, как вижу, дозировать её вы не умеете.

Я вообще, как понимаю, ни хренища не умею, если сам, без теней.

– Минутку…

Один шар сменяется другим, и мне позволяют его коснуться. Внутри моментально начинает клубиться чернота.

– Вот видите? Это обычный измеритель уровня силы…

Голос Эразма Иннокентьевича заставляет остальных повернуться.

– Он реагирует просто на силовой поток, причём внешний эффект прямо пропорционален вашему воздействию, тогда как калибратор требует от вас умения выделить из потока нить, которую вы и должны протянуть к чувствительной поверхности, чтобы вызвать реакцию.

Ага. Вот прям взял и всё понял. Но киваю на всякий случай.

– И при превышении установленного порога силы просто сработает предохранитель, который и отсечёт…

Просто. И сложно. Нет, я понял, что от меня требуется, но понять – это полдела. А реализовать? Сила у меня была. Она даже текла туда, куда надобно. Вроде бы.

Но вот разделяться. Отделяться. Ужиматься. И вообще делать что-то иное она отказывалась. У меня аж спина вспотела, башка от натуги начала трещать, а оно никак.

– Что ж, – Эразм Иннокентьевич, обойдя всех по кругу, вернулся. И за спиною встал, вот как раз так, как я терпеть не могу. – Полагаю, случай сложный. Вам ведь доводилось силу применять?

– Да.

– И выплёскивали вы её щедро.

– Ну… как получалось.

– Пробовали формировать что-то?

– Так…

И что говорить? Правду и только правду? А можно ли? И нужно ли? И вообще стоит ли ему верить? Ладно, даже не ему, тут же любопытствующих целая лаборатория собралась. И все смотрят. Главное, понимаю, что им не столько мои потуги интересны, сколько факт, что у меня, такого наглого выскочки, ничего не получается.

Хоть ты тень прояви.

Нет, это не моё желание. Обычная подростковая придурь с надеждой хоть на минуту показать всем, какой ты крутой. И потому давлю её нещадно.

– Пробовали, – Эразм Иннокентьевич сделал свой вывод. – И не стоит стесняться, в конечном итоге рисунок вашего источника и степень развития каналов говорят сами за себя.

Ага, то есть та шаман-машина рассказала обо мне больше, чем я хотел бы выдавать.

– В конечном итоге для любого одарённого нормально изучать собственный дар. Точно так же, как новорожденное дитя изучает своё тело, размахивая конечностями или засовывая пальцы в рот.

Кто-то захихикал.

Так себе сравненьице.

– Одарённый, столкнувшись с естественными всплесками активности источника, поневоле учится контролировать собственную силу. Однако первые годы проблема спонтанных выбросов для многих актуальна.

А вот теперь не смеются.

– И само собой, что в какой-то момент появляется желание сформировать из рыхлой силы что-либо…

Он раскрыл ладонь и дунул. Крохотный вихрь заскакал на руке, наклоняясь то влево, то вправо. А потом, повинуясь воле Эразма Иннокентьевича, вытянулся, уплостился и изогнулся, превращаясь в серп.

– Этот момент крайне важен для обучения, поскольку выбросы силы и привычные методы её контроля напрямую связаны с формированием энергетического рисунка.

То есть это не я тупой, это просто пробел обучения?

– Кто из вас способен показать воплощение?

Эразм Иннокентьевич обернулся. И Елизар, поднявшись с места, вытянул сложенные лодочкой ладони, над которыми появилась проекция сердца.

Подозреваю, что человеческого, но это не точно.

Серёга встал рядом.

Ага. А у него шахматная ладья. И цвет знакомый такой, лиловатый. А я ведь, кстати, не спрашивал, что у него за дар. Хотя ладья и не чёткая, такая, у основания плотнее, а выше – размывается.

Огонёк свечи на кончиках пальцев.

И воздушный змей, что заплясал над головой Потоцкого, вызвав восторженный вопль. Красивый, зараза, получился!

Какой-то то ли шарик, то ли кубик грязного цвета и смущённое бормотание:

– Пока только так…

Искры разноцветные.

– Чудесно, – Эразм Иннокентьевич доволен. – Полагаю, сегодня вы все заслужили высший балл.

Радости стало больше.

– А теперь, Савелий, ваша очередь. Покажите, что ж такого вы воплощали, что теперь не способны оперировать малыми потоками.

Чтоб… и почему в этом вежливом вопросе чуется совсем не вежливая подстава? Я переглянулся с Метелькой. Хотя… мы ж уже не прячемся, так? Нам уже прятаться поздно? Поэтому я медленно выпустил из ладони тьму, позволив силе воплотиться в явь. А потом на глазах у одноклассников – буду врать, что не доставило это удовольствия, – сотворил саблю.

Махнул влево.

Вправо.

Неспешно так, красуясь, а потом крутанул, поднял над головой и опустил. Клинок с мягким сопротивлением прошёл сквозь дерево, и кусок стола с хрустом обвалился. Чтоб же ж!

– Интересно! – сказал Эразм Иннокентьевич тоном, который свидетельствовал, что ему действительно интересно. – И как долго способны держать?

– Ну… не знаю. Так-то я не замерял, – честно признался я.

– А когда впервые создали?

Эразм Иннокентьевич наклонился, чтобы поднять обрезок столешницы. Потрогал. Понюхал. Вот чуется, он был бы не против и лизнуть, но сдержался.

– Давно уже… ещё в детском доме. Там… тварюка такая. Сумеречник. В кухарку вселилась. И в ней пряталась. Вот… сожрать нас хотела.

– Ага, – добавил Метелька. – Так-то она хорошей тёткой была, ну и вообще… подкармливала ещё. Жалела. А потом из неё одного дня как полезло! И такое страхолюдство, что прям мамочки родныя! Я думал всё, отбегался. А Савка хвать эту штуковину и давай в тварюку тыкать…

– То есть воплощение произошло самопроизвольно в состоянии высокого эмоционального и, полагаю, физического напряжения? Едва ли не предельного? Верно?

– Пожалуй, – согласился я.

Напряжение было ещё тем. Даже сейчас вспоминать не хочется.

– Интересно… и потом?

– Ну… потом я её убил. И сам чуть не помер. Но откачали.

– Энергетическое истощение вполне логичный итог, – кивнул Эразм Иннокентьевич. – Однако этим случаем дело не ограничилось?

– Не ограничилось.

– И вам снова пришлось использовать этот клинок…

– Ну… почему этот? Так-то любой можно. Вот.

Я сделал из сабли нож, а потом заставил его вырасти до размеров хорошего такого тесака. А прикольно. Это вам не линии в шарике гонять. Всё просто и понятно.

– Главное, чтоб я знал, какое оно устроено. Как выглядит. Ну, точно знал.

– Верно. Чем лучше одарённый представляет себе какой-либо предмет, тем проще ему его воплотить. И да, поэтому неосознанно большинство начинает создавать именно те вещи, которые хорошо им известны или вызывают некий эмоциональный отклик. И да, снова, чем проще предмет, тем легче… следовательно, по внешнему виду можно многое сказать. Позвольте?

– Я не уверен, что могу отдать…

– Не можете, просто держите прямо. И прошу вас сотворить какую-нибудь стабильную форму. Хоть бы и нож.

Нож так нож.

– Отлично. Класс, подойдите сюда.

Подходили ко мне без особого энтузиазма, но и ослушаться Эразма Иннокентьевича не смели. В итоге одноклассники окружили нас, впрочем, не слишком напирая.

– Обратите внимание. На первый взгляд ничего необычного, но… смотрите, клинок имеет довольно сложную геометрию. – Он провёл пальцем, впрочем, не касаясь моего творения. – Это не просто полоса сырой силы, имеющая некий усредненный облик. Отнюдь. Пропорции соблюдены весьма точно. Выражен обух, и даже скос есть.

Его палец двинулся вдоль ножа.

– Остриё не размыто, как часто бывает. Линия удивительно чёткая. То же касается лезвия. Именно острые углы при построении конструктов даются сложнее всего. За счёт столкновения силовых линий при недостаточной точности внутренний каркас дестабилизируется, что внешне проявляется в размытии черт.

Теперь за пальцем Эразма Иннокентьевича следили все.

– У Савелия же воплощены все элементы. И дол, и даже, если присмотреться, можно уловить отблеск рисунка…

Да? Я и сам не видел. А и вправду, будто чеканка проступает.

– Полагаю, рукоять выполнена не менее детально. И о чём это говорит?

– Ну… – промычал кто-то. – Он сильный дарник?

– Безусловно. Кто из вас смог бы продержать воплощённый конструкт стабильным так долго?

Тишина.

– Убирайте, – дозволили мне, и я поспешно развеял клинок, пока он в нём ещё чего-нибудь этакого не разглядел. – Так что сила Савелия безусловна. Как и то, что он привык использовать её одним, вполне логичным в условиях его жизни, как я понимаю, способом. В то же время… вы можете создать иглу?

Иглу?

– Или булавку? Скажем… вот. – Эразм Иннокентьевич вытащил из обшлага рукава булавку. – Вечно забываю вытащить. Попробуйте.

Булавку.

Я взял её в руку. Что сказать… булавка – это… это проще, чем нож. Кругляш. И длинная тонкая ножка. Остриё. Только… сила потянулась, задрожала.

И рассыпалась.

– Не выходит, – точнее, получилось нечто похожее, но раза этак в три больше указанной булавки, а в мою голову пришло понимание. – То есть я привык создавать ножи и шпаги, где надо много силы, а вот когда мало, то не получается.

– Верно.

– И надо тренироваться?

– Тоже верно. – Эразм Иннокентьевич склонил голову. – Хотя должен предупредить, что будет непросто. Изменить устоявшийся паттерн возможно, но не радикально.

– То есть микроскоп я не создам…

– Если вас утешит, микроскоп никто не создаст. Чем сложнее устройство прибора, тем тяжелее его воспроизвести. Да и для чего?

На сей вопрос у меня ответа не было.

– Кроме того, полагаю, охотнику не так важна высокая точность и умение оперировать тончайшими потоками силы. Это скорее имеет значения для целителей. – Эразм Иннокентьевич поклонился Елизару. – И потому переживать не стоит, равно как и отвергать эту возможность развития.

Отвергать не собираюсь. И киваю.

– Так что будем работать. Для начала попробуем…

Он отошёл к преподавательскому столу, открыл ящик и долго в нём копался, что-то бормоча себе под нос.

– Вот… пожалуй.

Из ящика появилась пара широких браслетов.

– Ограничители? – Серёга сразу опознал.

– Именно.

– Но они же блокируют…

– Верно, – Эразм Иннокентьевич не стал спорить. – Ограничители, как правило, используются, чтобы блокировать выбросы силы тогда, когда человек сам не в состоянии проконтролировать их. Савелий?

Вот совершенно не хотелось экспериментировать, однако я протянул руки.

– Спокойно. Вам они не повредят. Более того, вы в любой момент сможете их снять.

Эразм Иннокентьевич протянул мне ограничитель и раскрыл его, а потом закрыл с тихим щелчком, показывая, что никаких замков тут нет.

– Первые ощущения будут неприятны.

Мягко говоря.

Причём даже сравнить не с чем. Будто… будто пыльным мешком по башке шибанули. И зрение вдруг поблекло, мир выцвел, а лица одноклассников сперва подёрнулись пеленой, а потом и вовсе превратились в размытые пятна.

– Погодите, – Эразм Иннокентьевич перехватил руки, не позволяя скинуть браслеты. – Это надо перетерпеть. Кроме того, обратитесь к своей силе.

Терплю. Тьма оживает внутри. Ей тоже не по вкусу это украшение. И Призрак, приглядывающий по привычке за Каравайцевым, нервничает.

Успокаиваю всех усилием воли.

В конце концов, не будут меня при всех убивать. Не должны во всяком случае.

– Ограничители блокируют силу, однако, как мы помним, одарённые бывают разными, что приводит к логичной мысли о том, что…

– И ограничители разные?

– Именно, Алексей. – Эразм Иннокентьевич кивнул однокласснику. – Уровень их различается в зависимости от силы дара. И что будет, если использовать слишком слабые?

– Они не заблокируют всю силу.

Если дышать глубоко, то становится легче. Хотя вот этот серо-белый мир несколько напрягает. Я успел отвыкнуть. И выходит, что не глаза у меня восстановились, а дар компенсировал проблемы? Или оно одно с другим связано? Глаза точно восстановились, потому что больше вроде никто не шарахался. Но вот про мозги так прямо и не скажешь.

– Именно. Сейчас мы просто отсечём часть потока, оставив малую толику исходного… Попробуйте теперь поработать с концентратором.

Чтоб…

В этом был смысл. Определённо. Я всё-таки выдохнул и положил ладони на поверхность хрустального шара. Сила… да, теперь я ощущал её.

И стену, которая встала на пути.

И тонкие потоки, что умудрялись просочиться на ту сторону.

– Получилось! – радостный крик Серёги позволил выдохнуть. – Сав, у тебя получилось…

Внутри шара клубился дым, в котором вспыхивали и гасли искорки силы. А стоило потянуться к ним, как они склеились в одну нить. И пусть нить эта бултыхалась в дыму этаким червяком, но всё же она была.

– Отлично, – Эразм Иннокентьевич отступил. – Теперь понимаете?

– Да, – признался я. – Чувствую. Но я не уверен, что смогу повторить.

– С первого раза, несомненно, не сможете. Давайте так. Я оставлю вам ограничители и концентратор. Вы ведь проживаете при школе?

Я кивнул.

– Вот и отлично. Постарайтесь тренироваться каждый день минут по десять-пятнадцать. Хотя бы перед сном.

– Спасибо, – я оторвал руки от шара. – Я… буду.

– Только не переусердствуйте, – Эразм Иннокентьевич отступил. – Десять-пятнадцать минут и не более! И не вздумайте носить ограничители постоянно!

И не собирался. Кто ж в здравом уме эти кандалы постоянно носить станет?

Я снял их с облегчением и зажмурился, до того ярким показался вдруг окружающий мир. Сила, ощутив, что я избавился от ограничений, тоже рванулась, желая пообщаться с внешним миром. Но я её придавил.

Что не осталось незамеченным.

– И контроль, – предупреждение несколько запоздало, и вот снова в том привиделся подвох. – Не забывайте о контроле. В момент снятия ограничителей возможны инерционные выбросы силы.

– Спасибо, – я успокоил теней и выдохнул-таки. – За всё.

А в четверг произошло сразу два события: утром вернулся Яр, а под вечер к Каравайцеву заявилась гостья.

Глава 8

22 августа, в 6 часу вечера по линии Московско-Виндаво-Рыбинской ж/д на 6 версте от Петрограда произошло давно небывалое по количеству жертв столкновение поездов. На пересечении товарной ветки с главной магистралью с обычной скоростью из Царского Села шел пассажирский поезд № 60. В этот же момент с товарной станции проходил товарный поезд № 101. Паровозы врезались один в другой с такой силой, что на рельсах образовался из паровозов треугольник. Один вагон 1 класса превратился в щепы, один вагон 2 класса свален под откос с высоты 2-х сажен. 3 следующих вагона 2 класса поломали площадки, буфера, корпуса и другие части. Пострадали почти все вагоны. Убиты 3, 2 служащие дороги: контролер, студент Политехнического института Надворный, машинист пасс. поезда Кузнецов. Личность третьего еще не выяснена[15].

«Ведомости»

– Привет, зараза ты этакая! – Орлов хлопнул Демидова по плечу. – Ты где был? И вообще, прогуливать занятия – это моя привилегия!

– Да… чуть приболел.

Яр покосился в сторону. В столовой было людно, шумно и в целом место не казалось подходящим для беседы.

Больным он не выглядел.

– А потом выздоровел, – Шувалов молча подвинулся, освобождая место за столом.

– Ага.

– Как дядя? – поинтересовался я.

– Спасибо. Много лучше. Послезавтра отбывает домой. Отец проконсультировался с… Николаем Степановичем. И согласился, что дома дяде будет лучше. За ним найдётся кому присмотреть.

И хорошо.

Пусть я и не так близко знаком, но то ли из-за Тимохи, то ли просто вот… Надеюсь, Демидов восстановится. Хоть сколько бы восстановится.

– Завтра Юрку переведут в госпиталь. Кузена моего.

Завтра пятница?

Чудесно.

– В субботу и наведаюсь к сестрице в гости, – сказал я. – Заодно проверю, как там ремонт идёт.

Шувалов хмыкнул.

И сказал:

– Теперь быстрее. Матушка переключила внимание на школу. Светочка попросила помощи, что-то ей там не нравится в нынешних учебниках.

Мне в них тоже многое не нравится. Особенно лишние буквы.

Ну и латынь.

– Там с текстами вроде бы ерунда какая-то. С теми, которые рекомендованы для чтения, они совсем простые, детские, а надо, чтобы были для разных возрастов[16]. А у матушки отличное образование. Она может составить своё собственное пособие с отрывками из классических произведений, рассказами, стихами, поэмами. Сделать подборку.

– И тетрадки рабочие пусть добавит, – сказал я.

– Это как?

– Ну… теперь пишут в обыкновенных? А сделать так, чтоб, скажем, сперва палочки напечатаны, которые надо поверху прочертить, потом – буквы или их части, чтоб обводить. А там уже ниже и вовсе прописать целиком. И у каждого ученика – своя. Тогда видно будет, кто как пишет. И домой задание давать проще, даже если он прийти не может, то сам дома позанимается. И в целом-то… по математике – с примерами. Чтоб решали.

– А это, пожалуй, интересно, – Шувалов задумался. – Надо будет сказать… тем паче что и у Германа мысли есть.

– Занудные.

– Не без того, – согласился Димка. – Он своеобразный, но говорит, нужно больше специальных курсов, которые готовили бы учителей. И ещё обеспечение нормальное положить, чтоб не от земств содержание, а из казны. И чины давать, даже женщинам.

Это слишком уж революционно.

– Школа – это хорошо… – Никита стащил с тарелки задумчивого Демидова сырник. – Надо будет отцу сказать. Он как-то думал, не открыть ли при заводе, чтоб детей там рабочих обучать. И самих можно, грамотные мастера нужны.

– Но не открыл?

– Побоялся. Сейчас на это смотрят… нехорошо. – Орлов тщательно подбирал слова. – Могут обвинить, что смуту поддерживаем.

– А если проект подать? На тему пользы обучения детей рабочих? Но не лишь бы как, а по единой государственной программе? Чтоб отсечь этот момент революции и, наоборот, усилить воспитание в духе любви… ну там, к государству? – предложил я. – Если собирался, то ведь расходы прикидывал?

– Было дело, – Орлов тоже задумался.

– Тогда самое оно. Скажем, подвести обоснование: что производства растут, как и нужда в образованных рабочих, которые могут создать новый класс…

– Про новый класс писать не следует, – влез с мнением Шувалов. – Это уже политика.

Ну да.

– Хорошо, тогда про трудовую преемственность, от отца к сыну. Чтоб каждый рабочий, трудясь, знал, что не только для себя, но и для детей, которые при этом заводе получат образование, возможно, врачебную помощь, если больничку открыть…

Демидов поморщился. Похоже, тема больниц и врачей до сих пор была болезненной.

– Ну и в целом с малых лет будут вникать в профессию, это, с одной стороны, откроет новые перспективы как для них, так и для фабрикантов.

– Это какие же?

– Как минимум преданность трудящихся. Вот смотри, если я знаю, что обо мне позаботятся, моих детей обучат, дадут им работу и помогут устроиться в жизни, то зачем мне бунтовать? Зачем ломать станки, портить продукцию? Стачки устраивать?

– В этом что-то есть…

– Вот! А ещё, чтоб совсем уж красиво, написать, что программа должна быть единой, от министерства…

Я запнулся, потому что забыл, как это самое министерство называется.

– Просвещения? – подсказал Орлов. – Ну да. Только отдельную надо, краткую…

– Вот! Плюс твой кузен, – я обратился к Шувалову. – Он тоже данные собирал? По грамотности, там, по тому, как оно за границей и у нас? Тоже поделится. Смотри, государству этот проект тоже будет выгоден. Ему не надо самому открывать школы, платить учителям. Расходы лягут на плечи владельцев предприятий. А им можно дать какую льготу. Ну или орден на худой конец. За участие в реформах.

– Орден, – фыркнул Демидов. – Тоже скажешь… Хотя… у нас есть школа, там, на Урале. Детей где-то учить надо, да и прав Савка. Когда о людях заботишься, то и они понимают. Не все, конечно. Всяких хватает. И пропойцы никуда не денутся, и бездельники, и горлопаны… но да. А что за проект? Не школы. В смысле, на кой он надобен?

– О! – Никита прям расцвёл. – Ты ж, Яр, в своих болезнях всё-то пропустил! Но не переживай, сейчас я тебе расскажу. В общем, всё довольно просто! Надо создать проект реформы, которая бы принесла пользу державе, но не сильно так, чтоб устои ненароком не поколебать…

На Демидова я поглядел с сочувствием.

Уже потом, после ужина, получилось поговорить в нашей беседке, где снова пахло сигаретами и Орлов, нырнувши под лавку, вытащил мятую пачку папиросок.

– Найду – уши оторву, – сказал он, разрывая пачку и содержимое её на мелкие куски. – И главное, это ж не табак! Это мусор какой-то.

– Дядьке и вправду лучше, – заговорил Яр. – И ты прав был, Савка… дело там дерьмовое. Отец так-то не сильно рассказывал, но такой… я чую, когда ему неспокойно. Тяжко рядом быть. Дядька вовсе стены треснул. В одной зале даже обвал случился.

Да уж. Кто-то на нервной почве посуду колотит, а кто-то стены рушит.

– А с… ну… – Никита посерьёзнел. – Удалось что-то… узнать… от девушки?

– Умерла она.

Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть то, что в голову пришло. Яр же глянул исподлобья и заговорил:

– Это не мы. В общем, дядя её повёз на выставку. Там чай… короче, кой-какие травы, и она уснула. А там уже перевезли. И не надо так смотреть! Никто её не пытал! И не собирался. Мы ж не звери какие-то!

Ну да, почти цивилизованные люди.

А про пытал… Не думаю, что Яра на допрос пригласили бы. Не то это мероприятие, которое для детей, даже почти взрослых. Но снова же молчу.

– Дядя её привёз… в общем… в одно место.

Тихое, полагаю, и куда более подходящее для подобных дел, чем особняк Демидовых.

– Распорядился переодеть. Ну, чтоб никаких там спрятанных ножей, шпилек или пузырька с ядом. Вот… перстень тот сняли. И другие украшения. Собирались будить, но… у неё остановилось сердце.

Неожиданный поворот.

– Я вообще знаю потому, что отец на дядю кричал. Он редко позволяет себе. Да почти и не позволяет, так-то. Но тут… в общем, злился очень.

Понимаю.

Тут уехал на денёк, поручив школяров обедом накормить да развлечь, а на выходе такое вот. Подозреваю, скоро меня перестанут приглашать в гости.

– А дядя оправдывался, что проверил её и на артефакты тоже. Что он в них разбирается, поэтому и привязку увидел бы. И не это её убило.

– А что?

– Тень – это Демидов произнёс очень тихо. – И не только её.

– И семейный целитель?

Демидов кивнул.

Быстро они.

Но как?

Взяли девицу максимально тихо. Наблюдать? Кто-то из слуг в доме приглядывал, а потом…

– Из дома звонили?

– Нет. Это проверили первым делом. Прислуга у нас своя, но тоже всякое бывает. Это мы понимаем. Однако из дома никто не звонил. Связь в целом-то перекрыли сразу, дядя распорядился на всякий случай. Только в его кабинете отдельная линия и осталась. Но он был заперт. А охрана следила, чтобы никто и не выходил.

Магия?

Нет. Тогда что? Наблюдали снаружи? Тоже маловероятно. Вряд ли Фанни у них одна такая, а за всеми наблюдать… Или она на особом положении? У Демидовых? Почему, кстати? Просто случай? Не устояли? С больных да увечных, из которых она обычно силы тянула, много не возьмёшь. А тут хоть и искалеченный, но по сути полный сил мужик. Одарённый к тому же.

Но нет.

Всё одно овчинка выделки не стоит. Постоянное наблюдение – это люди. А тут я склонен верить Карпу Евстратовичу, что не так уж много у них людей. Тем паче многие и в госпитале полегли, и после уже, при взрыве дома. Ворон в гимназии занят. Тем паче он сам узнал о пропаже девицы позже, и не только он, если тому парню верить.

Но тогда как? Как они поняли?

А главное, как нашли? Ладно целителя, но её вот?

И этот вопрос занимал не только меня.

– Это всё с дядей связано, – Яр вздохнул. – Меня поэтому и не отпускали, что разбирательство шло. Отец вообще порывался домой отправить, с дядей. Так безопаснее. Но потом поостыл. В общем, Фанни дяде на запястье ниточку повязала, красную, с бусинкой. От сглаза вроде как. Только бусинка заряженная, она часть артефакта, а само устройство находилось в комнате. И оно следило, где эта бусинка. Поэтому Фанни так легко находила дядю. Вот…

А когда дядю увезли, связь разорвалась.

И прозвучал сигнал тревоги.

А кто его должен был бы услышать первым?

Доктор.

Это логично ведь. Но… бусинка, артефакт… Слишком ненадёжно, чтоб прямо с ходу в суицид бросаться. Тем паче что дядя и прежде сбегал.

Ладно.

Сигнал звучит. Что бы сделал любой нормальный человек? Проверил бы. Как минимум позвонил бы Демидовым узнать, не приключилось ли чего-нибудь с пациентом. А то, мол, сердце не на месте…

Он и звонит.

Но связь отключена.

Подозрительно? Да. Но настолько ли, чтобы ударяться в панику?

Нет.

Если речь о нормальном человеке. А был ли целитель Демидовых нормальным? Он ведь наверняка зелье принимал, а оно по башке шибает. Николя вон говорил, что нервы становятся ни к чёрту. А тут добавим, что он фактически привёл Фанни в дом. Боялся бы, что её раскроют? А то… он ведь не тупой, наверняка прокручивал в голове всякие случайности и неслучайности.

А придумать оно легко, мозгам только направление дай, в какую сторону думать-то.

И нервы накрученные ещё докручивали.

– Там такое вот. Странное, короче, – сказал Яр. – Когда… в общем, к нему отправили людей, но вроде бы как вызовом, сказать, что в павильоне несчастный случай произошёл, срочно помощь нужна… вот… Он не открыл. Уже собирались дверь ломать, когда там бахнуло. И закричали. Женщина. Вот… охрана туда, а там горничная в обмороке, а он лежит, прям перед лестницей.

– Упал? – Орлов прям вперед подался, желая подробностей.

– Ага. Выпустил себе мозги и упал. Пистолет там же нашли.

– Сам?

– Сперва решили, что сам, но…

Но.

Прям интрига.

– Там и горничная рассказала, что вроде бы всё как обычно было. Он с утра встал. Позавтракал. Ещё ворчал, что омлет вышел водянистый, а масло явно мешаное. И грозился кухарке расчёт дать. Но он так каждую неделю грозился. Потом к себе поднялся. Музыку включил. Ещё напомнил, что вечером в оперу собирается, чтоб его костюм был к выезду готов.

В общем, нормальный день нормального же человека.

– А после что-то зазвенело, она аккурат к обеду накрывала, когда раздалось. Сказала, что звук неприятный, даже подумала, как бы от него хрусталь не треснул.

Это когда мы дядюшку из дома вытащили.

– И хозяин выбежал, крикнул, что если кто его спрашивать будет, то его дома нет… Она слышала, как он с кем-то ругается по телефону. А потом в дверь позвонили.

Мы сидим, слушаем.

Триллер, мать вашу. Звонок, но с местным колоритом.

– Она к двери шла, когда он появился. Встал на лестнице, по её словам, прям весь перекошенный и с револьвером. Его в рот сунул, и всё…

И всё.

– Там от головы ничего почти не осталось. – Яр повернулся к Димке. – Твой отец приезжал. Сказал… в общем, что ничего не получится. И что пуля такая же.

Ага, то есть оружие им выдают? Вот интересно как? Мол, вот вам сила могучая, вот задание секретное, а вот револьверчик, из которого вы застрелитесь в случае провала? И все, как один, соглашаются? Или… вот сомневаюсь. Вслух могут и согласиться, но чтоб реально найти суицидников, готовых на этакие подвиги?

Не верю.

– Отец… в общем… я ж говорил, что он слышит. Он, уже когда с Шуваловым разговаривал, то и упомянул, что там тварью пахло. В смысле, тенью. И что, скорее всего, в доктора тварь вселилась. Она и заставила… ну…

Демидов руками махнул.

А мне вот ещё момент любопытен. Вряд ли папенька при Яре вёл этакие разговоры. С другой стороны… у всех свои секреты. И вправду не стоит задавать другу вопросы, которые его точно смутят.

– И Шувалов согласился, что тянет. И что в прошлый раз он тоже ощущал что-то этакое, но смутно. Решил, что фон от пули. А потом доложили, что и Фанни… вот…

– У неё ж пистолета не было? – Орлова явно разрывало от желания что-то сделать.

– Не было. Но и в голове… в общем, Шувалов пытался, но сказал, что тут влияние, как это… выражено сильнее. Вот. И тварь ей мозги сожрала. Как-то так.

И этак.

И главное, что ничего-то нового мы и не узнали. Ну, не считая факта, что кто-то научился дрессировать тварей.

То есть к целителям добавились ещё и охотники.

Коллаборация, чтоб её.

Додумать я не успел, потому что Тьма встрепенулась.

– Егор Мстиславович! – я увидел её глазами сторожа, который спешил навстречу. – Егор Мстиславович! Там к вам пришли! Дама! Говорят, что сестрица!

Глава 9

Новгородцев рассказывал интересную вещь. Студенты держат экзамен за других за плату. За политическую экономию берут по 5 руб. за экзамен, за финансовое право по 20 руб. Случалось, что в день один и тот же студент сдавал экзаменов 5 у разных экзаменаторов и получал от товарищей изрядный куш. Когда это открылось, решили применить такую меру: студенты должны предъявлять билет с своей фотографической карточкой. Как в охранке.

Из дневника студента[17]

Тёмное строгое платье, украшенное лишь аккуратным белым воротничком. Смуглая кожа и чёрные волосы, зачёсанные гладко. Волосы поблескивают, отливают будто вороньи перья.

Ворона?

Или вороница, если не та, которая сама по себе, а подруга ворона? Хороша так-то. Нет, на первый взгляд личико обыкновенное, да и сама женщина в этом своём неказистом наряде выглядит так, что и смотреть не хочется.

Но мы с Тьмой смотрим.

И подмечаем поджатые губы, будто она крайне недовольна. Чем? Тем, что её не пропустили на территорию школы? Или тем, что ей вовсе пришлось сюда идти? Вот качает головой. Вздыхает томно. Поднимает руки, словно невзначай касаясь губ, проверяя, не стёрлась ли помада. Вытаскивает из аккуратной, пусть и не новой, сумки зеркальце. Открывает, косится на себя и снова морщится. Ей не нравится это выцветшее изображение.

Очень не нравится. И губы она кусает по привычке, но тут же себя останавливает, запоздало вспоминая, что приличные дамы себя так не ведут. А вот появление Каравайцева она спиной ощущает, не иначе.

– Егорушка! – она поворачивается, спешно роняя зеркальце в сумочку. – Егорушка… прости, что отвлекаю, я…

– Я рад тебя видеть, – он обнимает женщину. – Сестрица моя. Троюродная.

И фальшь режет уши. Её улыбка тоже кажется притворною.

– Я тебя давно уже жду. Прям испереживался весь.

– Уезжала!

Они говорят это громко, не друг для друга, но для сторожа, который вот тут стоит, развесивши уши. И как знать, кому он перескажет увиденное и услышанное.

Спектакль.

Но чуется, что актёры устали до смерти.

– Прогуляемся? – предложил Ворон, разжав объятия. – Ты как, Аглаюшка?

– С превеликим удовольствием…

– А где тут кафе какое есть? Или кондитерская? Чтоб посидеть прилично? – это уже Ворон у сторожа спросил, и тот, довольный, что может помочь, подкрутил ус.

– Так это… там, вот, если напрямки, то прямо, а после уж налево. И будет не ресторация, а так. Там и кофий, и еклеры дають! – произнёс он важно.

А я… я понял, что должен это услышать.

Чтоб вас…

– Орлов, – я выглянул из беседки. – Мне надо… в общем, надо. У нашего друга гостья.

– Понял. Проводить к дыре?

– Проводи. И…

– Если вдруг тебя станут искать, то придумать чего-нибудь правдоподобного?

– Скажи, что я в парке где-то. Думаю о смысле жизни и Отечестве.

Орлов фыркнул.

– Может, – Шувалов привычным жестом скрестил руки за спиной, – тебя проводить? Не до дыры, а дальше?

– Не стоит… или…

– Вечер, – Метелька его поддержал. – А ты по форме. Мало ли что… гимназиста и побить могут.

Это да.

Драк мне точно не надо.

– Решено, – Орлов принял решение. – Дим? Я пойду? Тебе не след подставляться, а мне привычно. Да и веры, если так, тебе больше. Так что… побдишь?

– Куда я денусь. В мастерских побуду, – Шувалов потянулся. – Яр, ты, помнится, говорил, что есть мысли по основе, чтобы не из железа ковать. Что? У нас всё-таки выставка. Проекты.

Это было произнесено с лёгкой укоризной. Я даже немного усовестился, ровно настолько, чтобы пообещать:

– Вернусь и обсудим…

Выставка.

Проекты.

И Ворон, который неспешно удалялся, поддерживая под руку девицу.

– Точно. Вернёмся и сразу обсудим. И… если что, свалите на меня, – Орлов принимал решение быстро. – Я эту дыру нашёл, я и подбил… скажем, в конфетную лавку сбегать. Или ещё куда. По пути придумаем, чего говорить.

Прикрытие вполне логичное.

Ворона мы догнали.

Не мы. Тьма.

А мы, выбравшись из дыры, в которую Орлов протиснулся уже не без труда, последовали за ними, хотя и чуть в стороне. Поводок был достаточно длинным, чтобы мы не попадались на глаза.

Да и сама Тьма не приближалась.

Девица… была одарённой. Сила её отливала перламутровым блеском. Но при этом порой будто бы гасла, чтобы потом снова вспыхнуть. А вот Ворон всё равно казался обычным.

И странно.

Одоецкая ведь говорила, что он одарённый, что она ощутила этот вот дар. А я его в упор не видел. Тоже особенность маски? Может, он принимает и состояние человека, которого копирует?

Или Ворон опытнее и наловчился дар скрывать?

– И долго ты меня выгуливать собрался? – теперь девица позволила прорваться раздражению.

– Я ждал другого гостя.

– И вправду думал, что он сюда заявится? – фыркнула она. – У него других забот хватает, не говоря уже о том, что это будет неуместно…

– Хорошо. Я готов приехать сам. Скажи куда.

– Нет.

– Почему?!

– Тише, – она изобразила улыбку. – Дорогой троюродный братец, держи себя в руках…

– Вы выяснили, где Агнесса?

– Её больше нет.

– Что?!

Ворон остановился. И резко так. Руку стряхнул, впрочем, девица была явно не из тех, от кого легко избавиться. Она спокойно сама подхватила Ворона под локоток и дёрнула.

– Не здесь.

– Я…

– Ты выдохнешь и возьмёшь себя в руки, – произнесла она с улыбкой. – И не будешь пугать людей.

А и вправду на щеке Ворона проступили тёмно-вишнёвые пятна, которые стремительно расползались.

– Контроль, – голос девицы стал сух.

– Я…

– До квартиры недалеко, поэтому будь добр. Постарайся продержаться ещё немного.

– Сейчас, – он выдохнул сипло и резко и закрыл глаза, потом руку высвободил и заслонился руками. – Погоди…

Мы с Тьмой вглядывались в него, пристально, жадно, но нет, ни искорки силы. Это что-то другое, совершенно.

– Дыши глубже, вспомни…

– Заткнись, – сухо оборвал её Ворон. – И не мешайся. Я… сейчас.

Он стоял около минуты, и женщина нервно переминалась рядом. Она оглядывалась, и видно было, что ей с трудом удаётся сдерживать раздражение. Но вот Ворон отнял ладони от лица.

Надо же.

Это настоящее? Серый, блёклый человек. Бывают такие, на которых взгляд совершенно не задерживается, настолько они невыразительны. И сейчас вот смотрю, пытаюсь запомнить, а ощущение такое, что стоит отвернуться – и всё, не смогу описать.

– Да уж, – девица скривилась. – Надо было дождаться…

– Надо. Веди, – теперь уже он говорил сухо.

И почему-то появилось чувство, что именно эта конкретная девица его несказанно злит.

Чем?

– Сав? – дёрнул меня Орлов.

– Чего?

– Сбитня взять?

– Возьми, – я согласился. – Только пойдём тут…

Надеюсь, что идти недалеко. И что надолго они не задержаться, всё-таки у Ворона тоже работа.

Квартира, в которую привела его девица, располагалась на втором этаже доходного дома. Был тот не сказать, чтобы роскошен, но вполне себе приличен. Она раскланялась со старушкой, что-то объяснявшей печальному дворнику, и с самим дворником. Улыбнулась выходящей из парадного даме, которую сопровождал тощий щеголеватый тип. Он придерживал даму за ручку и что-то говорил, но и нашу девицу не оставил без внимания, проводил профессионально оценивающим взглядом. И счёл недостойным внимания.

– Дорогой! – закричала девица с порога. – Смотри, кого я привела! Твой брат приехал!

Что-то они легенду забывают.

Или меняют?

Она дважды надавила на кнопку новомодного электрического звонка, потом выждала и снова нажала. И спустя мгновенье ещё дважды, так, что трель получилась длинной, заливистой.

Это у нас, кажется, не просто так квартира.

Тьма подобралась поближе.

И нырнула в узкую щель, чтобы чихнуть уже там, внутри.

– Что за… – Ворон тоже зажал нос. – Вы чего творите? Вы с ума сошли?!

– Не ори, – оборвала его девица. – Саш! Ты дома?

– Ушёл.

Из комнаты выглянул помятый тип, обряженный в одни штаны. Да и те были закатаны по колени. Подтяжки врезались в распаренную красную кожу, но типу это не мешало.

– Вызвали.

– Вы… да вы ненормальные! – Ворон метнулся вглубь квартиры. – Серьёзно? Розалия! Ты-то должна понимать, насколько это опасно!

– Успокойся уже, – она упала в кресло и вытянула ноги. – Истеричка.

– Я? А ты дура! – рявкнул Ворон. – Устраивать лабораторию прямо в квартире! В жилой квартире! В центре Петербурга![18] Да ты…

– Заткнись! – девица швырнула в Ворона подушкой. – Не твоего ума дело.

– Ну да, куда уж мне, – он подушку отбил.

– Не бузи, – мужик широко зевнул и почесал пузо. – Мы ж аккуратно. Да и Сашка процесс блюдёт.

– Это, безусловно, успокаивает… А он знает?

И сейчас Ворон спрашивал явно про неизвестного Сашку.

– Многие знания, многие печали. – Роза дёрнула плечиком. – Ты, помнится, о другом поговорить хотел? Или уже неинтересно? Кстати… Ян, принеси мой кофр, будь любезен.

– Чего?

– Сумку. Чёрную. У окна. Только аккуратно. Тебе просили передать.

Последнее уже предназначалось Ворону.

Кофр этот Ян нёс на вытянутых руках, и на лице его было такое выражение, что стало ясно – будь его воля, он бы в жизни к нему не прикоснулся. А вот Розочка взяла. Поставила на туалетный столик, сдвинув скопившиеся грязные чашки и какие-то листы.

Она прижала пальцы к широким металлическим застёжкам, и те щёлкнули.

– Вот. Он просил расходовать бережно. Возникли кое-какие… затруднения.

Коробка. Простая, деревянная. И тянет заглянуть, и прям руки чешутся отправить Тьму поближе, но нет. Она разлилась вдоль стены.

– Орлов, – я воспользовался минутой. – Там дом. И на втором этаже квартира. Сдаётся мне, что там мастерская.

– И чего мастерят?

– Бомбы.

– Серьёзно?

– Стоять, – я ухватил его за рукав. – Близко соваться не след. Но вот узнать, что там и как, надо бы.

– Я схожу. Погодь. – Метелька стащил гимназический картуз и принялся расстёгивать гимнастёрку, которую сунул Орлову. – Так… мне б пару копеек, чтоб с дворником подружиться.

– Сейчас…

Ворон не удержался и откинул крышку.

И вытащил…

Я прикусил язык, чтобы не выматериться.

В узкой колбе, заткнутой пробкой, тускло мерцала знакомая белая жидкость. Ворон поставил шкатулку на стол, поднял колбу, а потом добавил и вторую. А вот эту тёмную я сперва и не узнал.

Потом же…

Чтоб! Что-то такое было в тех банках, из лаборатории.

Вода мёртвая и… живая?

Или ещё какая?

Или не вода, но хрень алхимическая.

– Здесь хватит недели на две от силы. – Он соединил обе колбочки, проверяя уровень. – Мало.

– Потом будет ещё, – Розочка наблюдала с интересом.

– Когда?

– Когда-нибудь, да будет.

– Роза, это не смешно. Ты понимаешь, что если я…

– Покажешь людям своё настоящее личико, они испугаются? – Роза хохотнула.

– Скорее весь план пойдёт по… – Ворон убрал колбы в шкатулку. – И это не шутка.

– Какие тут шутки… – вздохнула Роза. – Что-то произошло, но, сам понимаешь, нам не скажут. Тебе рекомендовали не пользоваться закрепителем постоянно. Скажем, зачем тебе держать маску во сне?

– Хотя бы затем, что мало ли кто и с какой надобностью меня поднять может. Я всё-таки учитель.

– Да, да… конечно… учитель – народный попечитель, – отмахнулась Розалия. – Запирайся тогда. И вообще, моё дело маленькое. Велено передать? Я и передала.

Ворон провёл ладонью по крышке. И пальцы его отчётливо подрагивали. А вот Роза за ним наблюдала с немалым интересом. Я бы сказал даже с хищным.

– Что случилось с Агнесс? – Ворон так и не сумел убрать руки от шкатулки.

– Агнесс… мне жаль, – она потупилась.

Лично я ей не поверил. И Ворон тоже.

– Как?

– Да… не знаю… не смотри так, я действительно не знаю. И запугать меня ты не сможешь, как и влезть в голову… – Розалия задрала юбку и потянула чулок. – Сползают постоянно… В общем, где-то она провалилась.

– Она не…

– А кто? Дядя Яша? Он тоже погиб, между прочим.

– На от. – Мужик принёс из комнаты алюминиевую кружку. – Жаль, конечно. Но она погибла за правое дело! И мы её не забудем.

Прозвучало пафосно и фальшиво.

– Уйди, – Ворон мотнул головой и пить не стал.

– Не срывайся. Ян дело говорит. Она знала, на что шла, когда соглашалась. И хранителя в себя подсадила добровольно. И если уж так получилось, что он сработал, то это судьба. Подумай о другом. Это была быстрая смерть. Лёгкая. Ни допросов. Ни тюрьмы. Ни каторги. На каторгу она бы точно не хотела попасть.

Никто не хочет попасть на каторгу.

– Утешаешь?

– Нет, – Розалия вздохнула. – По себе знаю, слова не успокоят, но… я о нём помню. Мы все тут о ком-нибудь да помним.

Она сунула руку под платье и вытащила цепочку с простеньким кольцом.

– А ещё помним, ради чего всё это.

– Она…

– Погоди, – Роза встала и вышла, чтобы вернуться со штофом из зелёного стекла и двумя высокими рюмками. – Это не самогон. Бальзам. На травах. Спирта в нём немного, тебе не повредит.

– Я…

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Тебе нельзя возвращаться. Не в этом состоянии. Ты сорвёшься. Даже если тебе кажется, что ты всё контролируешь.

Ворон молчал.

– И твоя смерть ничего не даст. Разве что сделает её жертву бессмысленной. А это глупо… Так что выпей. Посидишь тут. Успокоишься. А на работе скажешь, что провожал меня и задержался. Или ещё что соврёшь.

Она наполнила рюмку бальзамом и протянула Ворону.

– Мы с ней не особо ладили… и с тобой тоже. Но сейчас я тебе сочувствую, – Роза подняла свою. – Пусть душа её найдёт себя в новом мире.

– Пусть, – эхом отозвался Ворон и выпил. Зажмурился. Потом потряс головой. – Я… что за… ты что… что ты туда налила?

– То, что тебе не повредит.

Свою рюмку Роза отставила нетронутой. Так, Ворона уже спасать или погодить ещё?

– Ты… – он снова тряхнул головой и начал заваливаться. – Ты… без… согласия… ты… права не имела… ты же… она же…

Роза сморщила нос и, поднявшись, сказала:

– Пойдём, провожу в спальню.

– Что?

– Господи, у тебя, как у всех мужиков, одна дурь на уме. Просто отлежишься. А я чаю сделаю. Чай хорошо снимает напряжение. Другого не предлагаю. Знаю… ты ж у нас верный. Идее.

Это было сказано с явной насмешкой.

– Тебе… не кажется это подозрительным?

Ворон моргнул и вцепился в подлокотники кресла. Он явно пытался держаться.

– Что именно? Что Агнесса попалась? Случается. Сам знаешь, с одарёнными всегда непросто. Кто-то что-то увидел, заметил… или просто не повезло. Бывает.

А Ворона конкретно так повело. Вот он покачнулся и начал заваливаться налево. Но удержался, выпрямился с немалым усилием и сел прямо. На мгновение, потому что тотчас начал заваливаться уже направо. Надо же, с такой малости. Выпил-то всего ничего, а на ногах еле держится. И главное, быстро так… алкоголь бы и всосаться не успел.

Вот и вопрос, что за дрянь она ему плеснула.

– Давай, вот так… закрывай глаза. Потом легче станет. Придёшь в себя, и вместе мы… – Роза пересела поближе и погладила его по волосам. – Всё обсудим. Обязательно.

– Отм…

– Отомстим. За всех отомстим. Потихоньку… закрывай глаза. Засыпай. Ян!

Мужик подхватил полубеспамятного Ворона, который явно порывался свернуться калачиком прямо в кресле, и отволок его в соседнюю комнату. Там и позволил упасть на диван.

– Что ты… – в какой-то момент Ворон пришёл-таки в себя и глаза открыл. – Ты что… тв… твр… нельзя…

– Тихо, – Роза склонилась и нежно провела пальцами по щеке. – Тебе нужно отдохнуть.

– Мне… мне в-зв…

– Вернёшься. Позже. А пока просто поспи. Хорошо?

– Не… нель… нельс… Мне нл…

Он всё-таки отключился, глаза закатились, голова запрокинулась, и рот при этом раскрылся.

– Роз, что ты ему плеснула-то?

Ян, встав в дверях, скрестил руки на груди. Он наблюдал, как Роза стягивает с Ворона обувь, как бережно укладывает его на диване, укрывая грязноватым пледом.

– Опий и кое-какие травы… – она присела рядом. – И ещё один компонент. Но на тебя он не подействует. Не так, как надо, подействует.

– Думаешь, если Агнесса померла, он про тебя вспомнит?

– Вряд ли.

– Тогда зачем?

– Жалко его, дурака… Она была совсем не таким ангелом, как ему представлялось. А теперь страдать станет.

И это было до боли странно, потому что в моём представлении не походил Ворон на человека, который способен страдать, тем паче из-за женщины.

– А ты его утешь…

– Как-нибудь без тебя разберемся.

Тон её изменился, стал суше и строже. И Ян сделал шаг назад, подняв руки, мол, ничего-то этакого он в виду не имел.

Так, и вот что делать?

Дальше торчать?

Ждать, когда Ворон проспится, или возвращаться? Он ведь и пару часов может проваляться, а то и вовсе до утра.

Женщина вышла, прикрыв за собой дверь.

– Сходи погуляй, – сказала она.

Ян поморщился, но спорить не посмел. Стало быть, вот кто тут главный.

– Оденься только. Не хватало, чтоб тут вопросы начали задавать.

– Так… а если вдруг проснётся? Буянить станет? – уходить Яну категорически не хотелось.

– Иди, – она поглядела в глаза, и Ян поспешно выскочил за дверь.

Интересная женщина.

Глава 10

На днях во время простоя на ст. Казатин пассажирского поезда жандарм задержал на перроне мужчину в женском платье – в юбке, кофте и с шерстяным платком на голове; в руках у переодетого была сумка с мужским костюмом. При обыске у него найден бесплатный билет 3-го класса, выданный жене и сыну служащего для бесплатного проезда в Киев и обратно. Задержанный оказался, как сообщает «Киев. м.», почетным гражданином и домовладельцем гор. Могилева (на Днестре) И. В. Ч. и показал, что переоделся с целью воспользоваться бесплатным билетом, полученным от служащего. По билету этому ему уже удалось проехать переодетым в Киев, после чего он возвращался в Могилев.

«Известия»[19]

Розалия, дождавшись, когда в замке повернётся ключ, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. И чтоб её… Я поспешно дёрнул Тьму, заставив её расплыться тонкой полоской тени под книжным шкафом. Впрочем, нам и оттуда неплохо было видно.

Её лицо не изменилось так, как у Ворона. Разве что самую малость. Чуть припухли щёки. Чуть запали глаза. Губы стали уже, а нос – больше. И то не поручусь, что это мне не мерещится. Ноздри её раздулись. Она втягивала воздух шумно, тяжко, выдыхая через приоткрытый рот. И при том водила головой, будто и вправду принюхивалась к чему-то.

Кому-то?

Тьма замерла.

– Совсем плохо дело, – голос у неё сделался низким, мужским. – А я ведь предупреждала, что не стоит слишком уж увлекаться. Стабилизатор не выход. Но нет, кто меня слушает? Я же женщина. Всего лишь женщина. Что женщина может понимать в серьёзных вещах?

Она бормотала это тихо, под нос, и порой слова становились почти неразличимы.

– Сав? – Орлов дёрнул за руку. – Ты в порядке?

Да как сказать.

– Никита, скажи, а было такое, чтоб твари людьми притворялись?

Роза сгорбилась, голова её вытянулась вперёд, причём подбородок вывернулся почти до прямой линии.

– Сейчас, дорогая, сейчас. Потерпи немного.

Она и шла-то как-то неправильно, словно само тело стало вдруг неудобно. Вот и подёргивались руки, то растопыривая локти, то вовсе выкручивая неестественно, за спину.

– Сейчас мы всё исправим. Всё-всё. И поможем. Он ведь дурак. Сам не примет, но мы всё равно поможем.

– Ну, иногда твари вселяются в покойников, – произнёс Орлов, вытягивая меня из той реальности. – Это ещё та мерзость.

– Знаю. Видел. А так, чтобы в живых… Хотя и тут знаю.

Я вспомнил нашу повариху, одержимую сумеречником.

– Но иначе… чтоб… проклятье! Не могу описать. Так, не дёргай пока. Там такое…

Главное, чтоб не стошнило. Не знаю почему, но сам вид этой женщины вызывал во мне глубочайшее отвращение. И настолько мощное, что, будь я там, не удержался бы, убил.

А вот Тьма застыла.

Роза доковыляла ещё до одной комнаты. Когда-то та была гостиной, в ней сохранились ковры, изящные кресла, сдвинутые к стене, и даже столик для игры в шахматы, с шахматами же. Правда, половина фигур отсутствовала, но это же мелочи. Зато шторы были плотно задёрнуты, но Тьме сумрак не помеха. Она потекла следом, изо всех сил стараясь держаться вне поля зрения женщины.

Или того, что женщиной притворялось.

Или…

Ладно, потом подумаю.

Роза подошла к книжному шкафу. Книги из него вытащили, бросив тут же, кучей. И сверху кучу прикрыли жёлтой скатертью. А вот на полках теперь разместились разномастные склянки – частью пустые, частью заполненные, но не очень ясно чем. Были совсем крохотные флаконы и аптечные пузырьки из тёмного стекла. Какие-то колбы. Пробирки на штативе.

Ручная мельница для приправ, но сомневаюсь, что ею перец мололи.

Пара ступок.

Она просто сдвинула содержимое в сторону, не обращая внимания на звон стекла.

– Где же… где же… сейчас, милая. Проголодалась? Мы сделаем… ему хорошо будет, и нам хорошо. Всем хорошо. И хорошо, когда хорошо.

Смешок заставил меня поёжиться.

А ведь по первому впечатлению вполне адекватной казалась.

Деревянный ящичек, скрывавшийся за колбами, Розалия прижала к груди. Локти при этом растопырились, и женщина проворчала:

– Да не рвись ты. Сама всё равно не сможешь.

Это она кому? Тени?

Или… нет. Ни Призрак, ни Тьма не пытались завладеть телом. Но в теории… в теории я слишком мало знаю, чтобы такие теории строить.

Однако она не охотник. У неё был дар. Я же видел. И сейчас вижу. Он не исчез, но будто втянулся в тело, скрылся, как огонь скрывается под шубой пепла.

Вернувшись в комнату, где храпел во весь голос Ворон, Роза нервно оглянулась, пристроила ящичек на край дивана и вышла, чтобы вернуться с парой табуреток. На одну она переставила ящик, причём пальцы Розы дрожали, как у наркоманки со стажем. И выражение лица было соответствующим.

А если она его прибьёт?

Может, пора спасать Ворона?

Нет. Убрать её успею в любой момент. Пока наблюдаем.

Из коробки, подтверждая мои догадки, появился шприц. Такой вот, серьёзных размеров с весьма солидной металлической иглой. Её Роза кое-как опалила на огне свечи, которая тоже лежала в коробке.

Как и жгут.

Рубашку с Ворона она буквально сдирала, едва ли не урча от предвкушения. Главное, что сам Ворон не шелохнулся, лежит, посвистывает.

Роза протёрла сгиб локтя ваткой, потом вполне себе профессионально затянула жгут. При этом движения её стали уверенней, чётче. То ли тварь уступила место человеку, то ли сама уже научилась. Игла вошла в синюшную вену, и в стеклянное тело шприца полилась кровь.

Вот… она реально такая чёрная?

Или это я так вижу?

Или дело в том, что у Ворона уже и кровь не совсем та, человеческая?

– Иди, давай… сюда…

Роза медленно тянула поршень, жадно облизываясь. А Ворон вдруг замер. Ноздри его дёрнулись, точно принюхиваясь.

И она замерла.

– Спи… спи…

Роза оглянулась и, сунув руку в декольте, вытащила склянку, запечатанную резиновой пробкой. Её она вынимала зубами. А потом, поднявшись, оттянула губу Ворона и вытряхнула на неё пару капель. Тот, заворочавшийся было, застыл.

– Вот так. Плохо не будет. Будет хорошо… Агнесс… трусиха… слышишь? Не слышишь. Испугалась. Тогда надо было понять, чего она стоит. Только и способна, что болтать, а на большее… простейшее дело поручили, а она… но спи, спи. Я понимаю.

Она вернулась на табурет и подняла шприц. Крови в нём набралось на две трети.

– Хватит? Хватит. Нам надо немного… сейчас.

Роза вытащила иглу, ловко прижав к месту прокола ватку. И руку Ворону согнула, даже повернула его на бок, чтоб рука эта не разогнулась ненароком.

Потом поднесла иглу к носу, понюхала.

Подняла взгляд на потолок. И вернулась на табурет, чтобы задрать подол платья. Ну да, на ногах тоже вены есть, но это как-то… совсем извращённо?

Я ещё могу понять наркоманов, однако это… это в голове не укладывается. Я наблюдал, как она ловко, выказывая немалый опыт, вгоняет кровь Ворона себе.

Зачем?!

– Хорошо? Да и мы к нему привыкнем. И он начнёт нас чуять. Как своих. Правда?

Роза облизала губы, а потом, встав на четвереньки, подползла к лежащему Ворону.

– И поймёт, что нужны мы… только мы… ты и я.

Ты и я.

Значит, она как минимум отдаёт себе отчёт, что в ней есть тварь. И пытается с этой тварью ужиться? А если… Если вдруг кто-то нашёл способ…

Целители универсальны в воздействии на обе стороны силы.

Это как-то одно с другим увязывается, но как?

И главное, на хрена?

Вопрос, кстати, основополагающий.

– У-ы-ы-р… – низкий вибрирующий звук заставил Розу обернуться, а Тьму едва не зарычать в ответ.

Так… ну, ожидаемо, как по мне.

Ворон всё-таки очнулся и сел.

Или уже не Ворон?

Его лицо шевелилось. На нём то появлялись черты лица, точнее лиц, то исчезали. Вот нос стал тоньше и изящней, губа приподнялась, чуть припухла и тут же вытянулась ниточкой. Заострился подбородок, выпуская рыжие кучерявые волоски. И те исчезли, сменяясь гладкостью девичьей кожи.

– Ар-р-р…

Существо наклонилось и почти свалилось с дивана, но успело подставить руки.

– Проснулся, да? – Роза, правда, не испугалась совершенно. – Устал взаперти сидеть? Смотри, что у меня есть.

Она вытащила из ящика очередную склянку, а из неё – пробку.

Запах…

Тьма и та замерла, потому что, по её ощущениям, аромат был совершенно волшебным. Он манил. Он дурманил. Он заставил Ворона замереть.

– Сейчас… – Роза сунула палец и мазнула себя по шее. – Вот так…

И сама опустилась на корточки.

– Чуешь? Свежая.

Он подполз.

Я закрыл глаза, правда, это не помешало смотреть, потому что картинка была в голове. Но Ворон, который жадно обнюхивает шею Розы, не то, что я бы хотел запомнить.

– Тише, тише…

А вот она смеялась. И сама же обняла его. Притянула. Впилась в губы, опрокидывая на пол.

Нет, это уже для конченых извращенцев. И я потянул Тьму из комнаты. Пока они тут, надо квартиру обыскать. За дверью раздался рык, визг и снова вой.

Потом скулёж.

– Сав? – Никита очень вовремя вытащил меня. – Ты чего? У тебя такое лицо…

– Какое?

– Будто сожрал чего-то порченого. Не отравился часом?

– Впечатлился, – сказал я. – Там… в общем. Потом. Всем. Чтоб не дважды… такое… надо будет…

Передавать через Шувалова, потому что, если я прав в своих догадках, это многое меняет. И… дерьмо. Редкий случай, когда я не хочу быть правым!

В ванной было грязно. Чем-то воняло. Какие-то банки, но уже не лабораторные, а куда больших размеров. Труха. Мешки с непонятным содержимым. Весы, впрочем, не аптекарские, а обычный безмен.

В соседней комнате чемодан.

В нём – бруски мыла, ленты какие-то, платки. Пачка листовок, перетянутых бечёвкой. Одежда. Обувь. И тетрадь с записями. Мы заглянули.

Стихи? Средней паршивости, как по мне. Но написаны аккуратным почерком. Почерку завидую.

Фото на столе. И мелкие ассигнации, придавленные булыжником. В дальнем углу – железные коробки, мотки проводов…

В общем, странная квартира.

Мягко говоря.

– Ты… – голос Ворона отвлёк нас от изучения шкафа, где рядком висели чёрные платья. – Ты что творишь, дура!

– Полегче.

– Ты…

– Тебе стало плохо, я помогла…

Надо же, к разговорам перешли. Стало быть, можно возвращаться. И Тьма послушно заглянула в замочную скважину. Очень удобно, оказывается, когда у тебя нет постоянной формы. Ворон стоял, дрожащими руками пытаясь застегнуть рубашку.

Правда, в ткани виднелись дыры, но его это не смущало.

Как Розу не смущала её нагота. Она растянулась на полу, запрокинув руки за голову, разглядывая Ворона с насмешкой.

– Ты это устроила!

– Что именно?

– Это… это… – он не найдя слов обвёл комнату. – Зачем? Думаешь, для меня это что-то да значит?

– Если не значит, то зачем так переживать?

Роза накрутила на палец локон. А за Вороном она наблюдала превнимательно. Ну а мы – за ними.

– Ты тварь!

– Можно подумать, ты другой.

– Я…

– Сядь – это прозвучало жёстко, но Ворон не спешил подчиниться, и Роза вздохнула. – Да успокойся ты. Не в тебе дело.

– А в чём?

– В них. Их тянет друг к другу. И я просто позволила… позволила, – она выделила это слово. – В конечном итоге нам ведь говорили, что это хороший способ сбросить внутреннее напряжение.

По лицу вижу, что не убедила.

– Ты поплыл, – Роза потянула на себя покрывало. – И это плохо. Я понимаю, что ты вынужден использовать его

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду плотная бумага, в которую при продаже заворачивали сахарную голову – большой кусок сахара.

Вернуться

2

Реальные методы народной медицины конца XIX века., по мотивам Н. П. Вишнякова Н.П. «Из купеческой жизни».

Вернуться

3

В нашей реальности лекарь— низшая медицинская степень, которая присваивалась выпускникам высших медицинских учебных заведений.

Вернуться

4

Изначально фельдшер – нестроевой чин в армии, первых фельдшеров набирали из толковых солдат и обучали уходу за ранеными. Затем при Московском военном госпитале была открыта фельдшерская школа, на 150 человек, из которых 50 были будущими костоправами. Позже появляются училища с четырехлетним обучением при госпиталях.

Вернуться

5

«Модистка». 1898. № 1

Вернуться

6

На самом деле вопрос грамотности населения в тот период весьма неоднозначен. Так, по сведениям Центрального статистического комитета, процент неграмотных новобранцев в России в 1877 году составлял 74,22. И на первый взгляд это много, но если посмотреть разброс по стране, то ситуация выйдет крайне неоднозначная. В Финляндии, Петербурге и Москве уровень грамотности был высок, но в то же время имелись области, где менее четверти населения старше 8 лет умели читать. В царствование Николая II ситуация начала выправляться. Количество грамотных людей увеличивалось, во многом потому, что активно шло развитие промышленности. Так, по данным Миронова, процент грамотных мужчин в целом по империи возрастает с 31 в 1889 году до 54 в 1913-м, а женщин – с 13 до 26.

Вернуться

7

Тот же Миронов приводит данные для Великобритании (только метрополия без учёта колоний) – на 1889 год грамотных мужчин был 91 %, в Германии – 97 %, в США – 88 %. Женская грамотность отличалась буквально на пару процентов.

Вернуться

8

На основе цитаты из «Воспоминания пропащего человека» А. В. Свешникова.

Вернуться

9

Модистка. 1898. № 1, раздел «Одежда для спорта».

Вернуться

10

Импорт зерна традиционно приносил доход. Но следует отметить, что в 1891–1892 годах, когда стало понятно, что из-за погодных условий страну ждёт голод, импорт зерна был запрещён. (С 15 августа 1891 года был запрещён экспорт ржи, ржаной муки и отрубей; 16 октября и всех остальных хлебов и продуктов из них, кроме пшеницы; 3 ноября был запрещён также и экспорт пшеницы и продуктов из неё.) Запреты продержались почти год, до выравнивания ситуации.

Вернуться

11

3 декабря 1866 года утверждены правила, по которым офицерам запрещалось жениться ранее достижения возраста 23 лет. До 28 лет офицеры могли жениться с разрешения своего начальства и только в случае предоставления ими имущественного обеспечения – реверса, принадлежащего офицеру, невесте или обоим. Обеспечение должно было приносить в год не менее 250 рублей чистого дохода. Позднее эти правила были подтверждены и развиты. По-прежнему сохранялись названные возрастные ограничения и внесение реверса офицерами, получающими до 100 рублей в месяц, а с 1901 года и вообще всеми офицерами, получающими менее 1200 рублей в год, независимо от возраста, а сумма реверса была к тому же повышена. Кроме того, отдельно рассматривались вопросы «благопристойности» брака. У правила были свои исключения, а также оно не распространялось на военных чиновников или врачей.

Вернуться

12

Студентам тоже запрещалось жениться, а женатым – учиться в университете. Женитьба в процессе учёбы становилась возможна с разрешения ректора при условии, что студент имел отличные отметки и родители против женитьбы не возражали.

Вернуться

13

Кстати, имелись исторические прецеденты. Так граф Фёдор Иванович Толстой-Американец выбрал в супруги Авдотью Максимовну Тугаеву, цыганку, с которой он уже несколько лет жил. На цыганке Александре Осиповне женился в 1866 году князь Сергей Михайлович Голицын. Правда, развёлся. Женились и на крепостных крестьянках. Или выходили замуж за крепостных же.

Вернуться

14

Для взрыва в Зимнем использовали около 2 пудов взрывчатки. При этом расчёты показывали, что данного количества будет недостаточно. Однако Халтурин побоялся затягивать, поскольку обыски становились более частыми, а любой мало-мальски серьёзный осмотр мог выявить, что в сундуке, прямо в комнате, хранится динамит.

Вернуться

15

Реальное объявление касается катастрофы, случившейся 2 января 1915 года. Интересно, что в этой катастрофе серьёзно пострадала ближайшая подруга императрицы и большая поклонница Распутина Вырубова. По воспоминаниям Аликс, ноги Вырубовой были практически раздавлены. Имелись сомнения, что она в принципе выживет. Распутин заверил, что всё будет хорошо. И остановил кровь.

«Помню, как меня пронесли через толпу народа в Царском и я увидела императрицу и всех великих княжон в слезах. Меня принесли в санитарный автомобиль, и императрица вскочила в него и, присев на пол, держала мою голову на коленях, а я шептала ей, что умираю» (из воспоминаний Вырубовой).

Вернуться

16

Имеется в виду учебник Баранова «Книга для классного чтения, используемая для обучения родному языку в начальной школе» (1889), содержавший сборник текстов, которые рекомендовалось читать и разбирать на уроках. Тексты в книге довольно простые, рассчитанные на детей. Однако проблема в том, что в народные школы приходили и подростки, и взрослые люди. А крестьянам читать о том, что за птица утка или где водятся лягушки, было не только не интересно, но и в целом странно.

Вернуться

17

Из личного дневника Екатерины Кизеветтер, 1907 год.

Вернуться

18

В нашей реальности так и было. В доме на 11-й линии Васильевского острова, в квартире, снятой якобы молодожёнами, молодые народовольцы устроили лабораторию по изготовлению динамита. Процессы велись на месте, несколько раз чудом не самоподорвались, но по итогу у них получилось сделать бомбу. Планировалось покушение на полицейского жандарма, но группу арестовали в полном составе.

Вернуться

19

Реальная заметка, датированная 1908 годом.

Вернуться