Антон Суслов
Обратная диагональ

Пролог

Вот как это обычно бывает.

Сначала ты просто живёшь. Ешь, спишь, ходишь на работу, ссоришься с близкими, миришься, строишь планы. Иногда смотришь в потолок перед сном и думаешь: «За что мне это всё?» Не потому что плохо, а просто так – спрашивается само.

Потом ты замечаешь, что некоторые сны повторяются. Не целиком, а кусками. Один и тот же коридор. Одна и та же фраза, которую кто-то говорит за стеной, но слов не разобрать. Одно и то же чувство – будто опаздываешь, но не поймёшь куда.

Ты говоришь себе: это просто память так работает.

Проходит время. Ты уже не уверен, где проснулся сегодня утром – там или здесь. Кто-то из знакомых говорит тебе: «Слушай, мне странный сон приснился. Там был ты…» – и обрывает фразу, потому что не может объяснить.

Ты хочешь спросить: «А что я делал?» – но почему-то боишься ответа.

А потом однажды ты просыпаешься среди ночи и точно знаешь: то, что ты считал сном, – не сон. А то, что считал явью…

Только, это уже чья-то история. Не твоя. Пока не твоя.

Когда хочешь острых ощущений – всегда ступаешь на грань. Когда хочешь покоя – уходишь от всего. А когда сомневаешься… когда сомневаешься – всё время что-то ищешь, что-то ускользающее. И когда вот-вот готов уже найти, вдруг всё становится ясно.

Впрочем, обо всём по порядку.

Скамейка запасных

«Когда просыпаешься, мир не исчезает. Он просто перестаёт тебя видеть.»

Лида и её куклы

У Лиды было тридцать кукол.

Это много, если подумать. Целое кукольное население маленького города. Они сидели на полках, лежали в коробках, выглядывали из-под кровати – у каждой было своё место, своё имя, свой характер, который придумывала Лида. Или не придумывала. С куклами ведь никогда не знаешь наверняка.

Родственники дарили их на каждый праздник. На день рождения – куклу. На Новый год – куклу. На Восьмое марта – опять куклу. Бабушка говорила: «Девочка должна учиться быть мамой». Папа пожимал плечами: «Нравится ей – пусть играет». Мама молчала и иногда подолгу смотрела, как Лида сидит в углу комнаты и разговаривает с ними шёпотом.

Сегодня Лида собирала на работу куклу-маму.

Не ту, которую ей подарили вчера (та ещё пахла магазином и стояла особняком, присматриваясь). И не ту, с оторванной рукой, которую Лида жалела больше всех. А ту, самую главную, которую она называла просто «Мама». У неё были тёмные волосы из настоящих волос и закрывающиеся глаза. Когда кукла ложилась спать, глаза закрывались, и становилось немного страшно – будто она умирала до утра.

Лида надела на куклу синее платье в горошек. Критически осмотрела. Сняла. Надела красное. Снова сняла. Оставила в белом, потому что белое – это для работы, так мама говорила.

– Ты наденешь белое, – объясняла Лида кукле. – И возьмёшь сумочку. В сумочку положишь ключи и помаду. Ключи, чтобы открыть дверь, а помаду – чтобы красивой быть. Хотя ты и так красивая.

Кукла молчала. Куклы вообще редко разговаривают, когда их не просят.

Лида усадила её в машину.

Машиной служила старая мамина кастрюля, которую Лида утащила с кухни ещё неделю назад и так и не отдала. Кастрюля была большая, эмалированная, с синими цветочками по бокам. Кукла помещалась в ней ровно – как в настоящем автомобиле, только без крыши. Но для машины крыша необязательно. У папиной машины, например, крыша есть, а у дяди Колиной – нету, он называл её «кабриолет». Лида не совсем понимала, что такое кабриолет, но звучало красиво.

– Ты поедешь на кабриолете, – сказала Лида кукле. – Потому что ты важная.

– Пока, мамочка, – сказала Лида. – Приходи скорее с работы. Я буду скучать.

И подтолкнула кастрюлю.

Кастрюля проехала по ковру, объехала диван, нырнула под кровать и застряла между коробкой с конструктором и старым Лидиным тапком, который она потеряла ещё в прошлом месяце.

Лида заглянула под кровать.

– Ну вот, – вздохнула она. – Опять пробка.

Она достала кастрюлю, поправила кукле платье, которое задралось, и поставила её на подоконник.

– Ладно, – сказала Лида. – Работа отменяется. Будем дома сидеть.

Она посадила рядом с куклой-мамой ещё двух – ту, что с оторванной рукой, и новую, которая всё ещё присматривалась. Получилось тесно, но ничего. В тесноте, да не в обиде. Бабушка так говорит.

За окном темнело. В соседней квартире заиграла музыка, кто-то громко разговаривал, то ли ссорились, то ли мирились – не разобрать. Лида прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз, во двор. Там горел одинокий фонарь, под ним стояла скамейка, на скамейке сидела женщина в белом пальто и курила. Долго сидела. Смотрела куда-то вверх.

Лида помахала ей. Женщина не ответила.

– Наверное, тоже с работы, – сказала Лида куклам. – Устала.

Куклы молчали. Но Лида знала: они всё видят. Они всегда всё видят. Просто не говорят.

Потому что если куклы начнут говорить – это уже будет не игра, а что-то другое. А другого Лида пока не хотела.

Она только хотела, чтобы мама приходила с работы пораньше. Настоящая мама. Которая сейчас была где-то там, за окном, в большом городе, в большой жизни, о которой Лида ничего не знала.

– Приходи скорее, – шепнула Лида в стекло.

И ей показалось, что женщина в белом пальто под фонарём подняла голову и посмотрела прямо на неё.

Но, может быть, показалось.

Мама

Она вышла из дома в семь пятнадцать.

Лида в это время уже сидела на полу в своей комнате и завязывала бантики кукле-маме. Белое платье в горошек. Кастрюля-кабриолет. «Пока, мамочка, приходи скорее».

Мама ничего этого не знала. Она стояла у лифта и думала о том, что забыла выключить утюг. Или не забыла? Выключила, точно выключила. Или только проверила? Она нажала кнопку вызова ещё раз, хотя та уже горела.

Лифт приехал пустой, с зеркалами в царапинах. Мама вошла, посмотрела на себя: под глазами синее, волосы собраны наспех, пальто белое, но уже немного помятое – вчера в автобусе прижали. Ничего, сегодня получится, сегодня она успеет, сегодня всё будет хорошо. Она так думала каждое утро.

Машина стояла во дворе, серая, облепленная мокрыми листьями. Осень в этом году пришла рано. Мама села, завела двигатель, включила дворники. Листья поползли по стеклу, оставляя мокрые следы.

Она выехала со двора и на секунду подняла голову. На седьмом этаже горел свет. В окне кто-то стоял – маленькая фигурка, прижавшаяся лбом к стеклу. Мама не могла разглядеть лица, но знала: это Лида. Лида всегда смотрит, когда она уезжает. И всегда машет.

Мама помахала в ответ. Хотя из машины, наверное, не видно.

Потом она нажала на газ и выехала на проспект.

Дорога была длинная. Через весь город, через мост, через пробку у торгового центра, через ещё одну пробку у светофора, который всегда ломается по утрам. Мама ехала и думала о разном. О том, что надо забрать пальто из химчистки. О том, что у Лиды, кажется, температура вчера была? Нет, показалось. Просто устала после школы.

Она включила радио. Там говорили о погоде. Обещали дождь.

– Как будто без них не видно, – сказала мама вслух.

Она часто говорила вслух, когда была одна в машине. Это не считалось.

На мосту она притормозила – впереди мигали аварийкой. Кто-то встал прямо в левом ряду, хотя на мосту нельзя останавливаться. Мама вырулила правее и, проезжая мимо, посмотрела: женщина в белом пальто стояла у открытой дверцы и смотрела на воду. Просто смотрела. Лицо спокойное, руки опущены.

Мама хотела остановиться, спросить, нужна ли помощь. Но сзади уже сигналили, и она поехала дальше. Только в зеркало заднего вида ещё долго видела белую фигуру на фоне серой воды.

Странно, но впереди была работа, отчёт, совещание в одиннадцать, обед наспех, вечером забрать Лиду из кружка, потом ужин, потом уложить спать, потом посидеть на кухне с чаем и ни о чём не думать.

Потом завтра снова.

Она въехала на парковку, заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, глядя перед собой. Потом взяла сумку, вышла и захлопнула дверцу.

На подоконнике в пустой комнате сидели три куклы.

Новая всё ещё присматривалась. Кукла-мама спала с закрытыми глазами – наездилась за сегодня. А та, с оторванной рукой, просто смотрела в окно. Она всегда смотрела. У неё не закрывались глаза.

Внизу, под фонарём, уже никого не было. Женщина в белом пальто ушла. Или её там никогда не было.

Кукла с оторванной рукой смотрела на пустую скамейку и, кажется, о чём-то думала. Хотя куклы не думают. Это просто игра.

Где-то далеко, в другом городе, а может быть, в другом времени, мужчина проснулся и сел на кровати.

Было темно. За окном шумел дождь. Он протянул руку, чтобы включить лампу, и замер.

Рука была на месте.

Он смотрел на неё долго, не дыша. Потом пошевелил пальцами. Пальцы послушались. Сжал в кулак – кулак сжался. Провёл ладонью по лицу – ладонь была тёплая, живая.

Он не помнил, когда в последний раз видел эту руку. Не помнил, когда она исчезла. Не помнил, как привыкал жить без неё. Всё, что было до этой секунды, – сон, тяжёлый и длинный, из которого он только что вынырнул.

Он включил лампу. Комната была чужая, но он почему-то знал, где лежат его вещи, где дверь, где окно. Встал, подошёл к стеклу. За окном – дождь, фонарь, скамейка. На скамейке – никого.

Он посмотрел на свою руку. Правую. Которая была.

И вдруг подумал: если она есть, значит, всё остальное – тоже есть? Значит, можно жить сначала?

Он не знал, что ответить. Он вообще ничего не знал. Только чувствовал, что внутри – холодно и пусто, как в комнате, где только что перестали играть.

Где-то на седьмом этаже, в другом городе, в другом времени, маленькая девочка уже спала. А на подоконнике сидела кукла с оторванной рукой и смотрела в дождь.

Она видела всё.

Скамейка

Скамейка стояла под фонарём сколько она себя помнила. А помнила она много.

На ней сидели влюблённые, которые потом расходились и больше не встречались. Сидели старики, которые выходили подышать перед сном. Сидели женщины с колясками, пока дети спали. Сидели пьяные, которые никуда не спешили. Сидели те, кому некуда было идти.

Скамейка не выбирала. Она просто стояла.

В тот вечер на ней никто не сидел. Фонарь мигал – старая лампочка, давно пора менять. Дождь моросил, мелкий, противный, октябрьский. Скамейка мокла и думала о том, что дереву, из которого её сделали, раньше было лучше. Дерево хотя бы чувствовало корни. А у неё – только четыре ножки, врытые в асфальт.

Потом пришла женщина.

Она села на самый край, достала сигарету, долго щёлкала зажигалкой – ветер задувал. Наконец прикурила, глубоко затянулась и посмотрела вверх, на окна. Ей показалось, что в окне на седьмом этаже кто-то махнул рукой. Или не показалось.

Скамейка знала этот взгляд. Так смотрят, когда ждут. Или когда прощаются.

Женщина была в белом пальто, уже мокром на плечах. Волосы прилипли к вискам. Лицо спокойное, даже слишком, как будто всё уже решено.

– Долго ты здесь сидишь? – спросил кто-то.

Скамейка не сразу поняла, что вопрос не к ней. Женщина тоже не сразу поняла – оглянулась.

Рядом стоял мужчина. Лет сорока, в тёмной куртке, руки в карманах. Тоже смотрел на окна.

– А ты кто? – спросила женщина.

– Никто, – сказал мужчина. – Просто тоже смотрю.

– На что?

– На седьмой этаж. Там девочка. Всё время машет. А я никак не пойму – мне или просто так.

Женщина посмотрела на него внимательнее.

– У тебя что, тоже там кто-то?

Мужчина пожал плечами.

– Не знаю. Может, и нет. Просто хожу иногда. Смотрю.

Он помолчал.

– А ты чего под дождём?

Женщина не ответила. Докурила, притушила о подошву и спрятала окурок в карман. Скамейка это заметила – она любила таких, которые не мусорят.

– Я сегодня на мосту стояла, – сказала женщина. – Думала прыгнуть.

Мужчина кивнул, будто это была самая обычная новость.

– И чего не прыгнула?

– Машина проехала. Женщина за рулём. Посмотрела на меня так… будто узнала. И я вдруг подумала: а вдруг она меня помнит? А вдруг мы встречались? Глупость, конечно. Но пока думала – расхотелось.

– Бывает, – сказал мужчина.

Они постояли ещё немного. Дождь усиливался. Фонарь мигнул и погас совсем.

– Пойду я, – сказала женщина. – Промокла.

– Иди.

Она пошла. Медленно, не оглядываясь. Белое пальто таяло в темноте.

Мужчина остался. Посмотрел на седьмой этаж – там уже не горел свет. Посмотрел на скамейку. И вдруг сел на мокрое дерево, как будто ему тоже было всё равно.

Скамейка почувствовала его тяжесть. Тёплую, живую.

– Знаешь, – сказал он тихо, будто скамейке, будто себе, будто той женщине, которая уже ушла. – У меня сегодня рука появилась. Которой не было. И я не знаю, радоваться или бояться.

Он помолчал.

– Наверное, бояться.

Посидел ещё немного. Потом встал и ушёл в другую сторону.

Скамейка осталась одна. Фонарь не горел. Дождь моросил.

Где-то на седьмом этаже спала девочка, и на подоконнике сидела кукла с оторванной рукой. Она смотрела вниз, на пустую скамейку, и, кажется, всё понимала.

Хотя куклы не понимают. Это просто игра.

Река

Она стояла на мосту сорок семь минут.

Она знала, что сорок семь, потому что смотрела на часы в телефоне. Каждые несколько минут. Там было время, заряд батареи, пропущенные звонки от мамы (два), от бывшего (один – удивительно, что вообще вспомнил), от работы (пять – ну это понятно, отчёт не сдан).

Телефон она держала в правой руке. Левой держалась за перила. Перила были холодные, мокрые, с облупившейся краской. Где-то под ними, далеко внизу, текла река.

Река была серая. Небо было серое. Мост был серый. Она сама, в белом пальто, была единственным светлым пятном во всём этом, и это казалось неправильным. Светлые пятна здесь не задерживаются.

Она думала о том, что вода, наверное, холодная. В октябре всегда холодная. Но это уже неважно. Важно – успеешь ли надышаться перед тем, как ударишься. Говорят, если с высокого моста, то ударяешься о воду так, что сразу теряешь сознание. Значит, не успеваешь испугаться.

Это утешало.

Мимо проезжали машины. Некоторые сигналили – на мосту нельзя останавливаться, дура, езжай дальше. Она не оборачивалась. Смотрела вниз, на серую воду, и ждала, когда решится.

Она не знала, чего именно ждала. Может быть, толчка. Может быть, знака. Может быть, просто хотела, чтобы кто-нибудь подошёл и сказал: не надо.

Но никто не подходил.

Машины проезжали, обдавая её брызгами из луж. Кто-то крикнул из окна: «Куда встала, коза!» Кто-то просто промчался мимо, даже не взглянув.

Она думала о том, что за сорок семь минут через этот мост проехало, наверное, тысяча машин. В каждой – человек. У каждого – свои дела, свои проблемы, свои причины жить дальше. И никому нет дела до женщины в белом пальто, которая смотрит в воду.

Это тоже утешало. Или добивало – она не могла понять.

На сорок восьмой минуте рядом притормозила серая машина.

Женщина за рулём посмотрела на неё. Не с осуждением, не с любопытством – а так, будто узнала. Будто встретила старую знакомую в очереди в супермаркете и пытается вспомнить, откуда.

Она хотела остановиться, это было видно по лицу. Но сзади уже сигналили, и машина поехала дальше.

И в ту секунду, когда серая машина скрылась за поворотом, она вдруг подумала: а вдруг это была та самая женщина, которую она искала всю жизнь? Та, которая могла бы всё изменить? А она даже лица не запомнила.

Глупость, конечно.

Но она отошла от перил. Сделала шаг назад. Потом ещё один. Телефон завибрировал – ещё один звонок от мамы. Она сбросила. Спрятала в карман. Пошла к выходу с моста.

Лида. Утро

Она проснулась оттого, что затекла спина.

Это было первое, что она почувствовала: ноющая боль в пояснице, привычная, старая, с которой она уже лет двадцать просыпалась каждое утро. Потом – свет. За окном было серо, пасмурно, октябрь за стеклом. Потом – запах. Больница. Или пансионат. Или просто комната, которая пахнет лекарствами и одиночеством.

Она открыла глаза.

Потолок был белый, с трещиной в углу. Она знала эту трещину. Она смотрела на неё каждое утро уже… сколько? Пять лет? Семь? Она сбилась со счёта.

Она повернула голову. Тумбочка. На тумбочке – стакан воды, таблетки, очки. И кукла.

Одна. Не тридцать. Одна-единственная кукла сидела у стакана, прислонённая к пачке с лекарствами. Старая, потрёпанная, с оторванной рукой.

Лида протянула руку, чтобы взять её. Рука была чужая – в пигментных пятнах, с вздувшимися венами, с больными суставами. Она взяла куклу. Поднесла к глазам.

– Ты всё ещё здесь, – сказала она тихо. Голос был скрипучий, чужой.

Кукла молчала. У неё не закрывались глаза.

За дверью послышались шаги. Сестра идёт, подумала Лида. Сейчас будет завтрак, потом укол, потом телевизор, потом обед, потом снова телевизор, потом ужин, потом сон. И так каждый день. Каждый день уже который год.

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить тот сон. Тот, где она была маленькой. Где у неё было тридцать кукол. Где мама уезжала на работу в серой машине. Где женщина в белом пальто стояла на мосту, а потом сидела на скамейке под фонарём. Где мужчина с оторванной рукой… нет, с рукой, которая вдруг появилась…

Сон таял. Уже почти ничего не осталось.

Лида открыла глаза. Посмотрела на куклу с оторванной рукой.

– Ну ничего, – сказала она. – Завтра опять приснится. Завтра обязательно.

Она не знала, сколько этих «завтра» у неё осталось. Но кукла знала. Куклы всё знают. Просто не говорят.

Между небом

Легче всего заблудиться там, где уже был.

Пилот

Он вёл машину третьи сутки.

Можно было долететь за два часа. Посадка, таможня, т

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.