Я жил любимым делом…
Очерки о мастерах
Константин Бондарь

Я жил любимым делом. Груды книг,

На пыльных полках сваленные тесно,

В молчанье ждали, чтобы я приник

К их горькой влаге…

П. Антокольский. Двойник

Дизайнер обложки Константин Бондарь

Фотограф Константин Бондарь

© Константин Бондарь, 2026

© Константин Бондарь, дизайн обложки, 2026

© Константин Бондарь, фотографии, 2026

ISBN 978-5-0069-4394-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сборник содержит мемуарные и филологические очерки, расположенные тематически и хронологически по шести разделам.

Раздел первый, «Семья», состоит из двух мемуарных текстов. Первый очерк – о прабабушке автора Розе Каплан и её муже Науме Трейстмане, театральных актёрах, подлинных мастерах. Рассказ о них выводит к размышлениям «о жизни и судьбе русских евреев – советских людей – в горниле войн, потрясений и потерь…» Следующий портретный очерк – о дедушке, Михаиле Бондаре, ставшем для автора «примером противостояния жизненным неурядицам, агрессивному невежеству и самодовольной ограниченности». Большой книжник, колоритная личность, дед был из тех людей, которые «как будто больше самих себя».

Автор называет деда своим учителем, и теперь, когда пройдена немалая часть жизненного и творческого пути, неизбежным становится опыт самопознания, подведение промежуточных итогов, которое органично сочетается в этой книге со словами благодарности всем наставникам и учителям. Во втором разделе – «Учителя» – собраны портреты любимых учителей, профессионалов высокого класса: лингвиста Ефросиньи Широкорад, литературоведа Леонида Фризмана, историка и археолога Владимира Михеева.

Третий раздел, «Юбилеи», обязан своим появлением сотрудничеству с журналом «Русский язык, литература, культура в школе и вузе», издававшемся в Киеве Украинской ассоциацией преподавателей русского языка и литературы, и в каждом его номере печатались материалы к юбилею известных писателей и филологов. Так были написаны очерки о Владимире Одоевском, Всеволоде Срезневском, Николае Гудзии.

Раздел «Словарь» объединяет статьи о русских писателях второго и третьего ряда, написанные для словаря «Русские писатели. 1800—1917». Выход 6-го и 7-го, справочного, томов завершает этот проект, начатый более тридцати лет назад. Очерки о Василии Якимове, Иване Явленском и Иване Хрущове являются отдельными редакциями одноименных словарных статей.

В 2013—2015 гг. автор работал в научно-исследовательском отделе документоведения, редких изданий и рукописей Харьковской государственной научной библиотеки им. В. Г. Короленко. Очерки об ученом и сотруднике библиотеки Арсении Кадлубовском, личных архивных фондах филологов Льва Лившица и Лидии Яновской, хранящихся в этом отделе, составляют пятый раздел сборника – «Библиотека».

Наконец, в последнем разделе, «Досуги», собраны работы по истории русской литературы и филологии – от Екатерины II (очерк «Голоса «Всякой Всячины») до фигур ХХ и XXI века: о лингвисте, публицисте и переводчике Талмуда на русский язык Науме Переферковиче и о нашем современнике – исследователе древнерусской литературы и романисте Евгении Водолазкине.

Переехав в Израиль в 2015 г., автор сменил жизненный и профессиональный векторы. И этот новый этап нашел отражение в послесловии – записи беседы К. Бондаря с журналистом и редактором М. Гольдом в АНУ – музее еврейского народа в Тель-Авиве в мае 2025 г.

СЕМЬЯ

Что можем мы почерпнуть в семейных воспоминаниях и рассказах, в «давнопрошедшем» времени для времени настоящего? Об этом – представленные здесь очерки-размышления.

РАДИ СЛОВ УТЕШЕНИЯ. Роза Каплан и Наум Трейстман

Роза Каплан и Наум Трейстман – провинциальные еврейские актеры – родители моего прадеда, Марка Каплана, с которым я много общался в детстве. Я никогда не видел этих людей: Роза ушла из жизни за десять лет до моего появления на свет, а Наум – всего за несколько месяцев. Впоследствии я слышал о них семейные истории, в которых правда перемешивается с вымыслом, драматизм заслоняется повседневностью, а пафос вытесняется анекдотом. Сейчас их лица смотрят на меня с пожелтевших фотографий, и не у кого спросить, как все было на самом деле. Поэтому их жизнь и судьба – это канва для размышлений о жизни и судьбе русских евреев, советских людей, в горниле войн, потрясений и потерь, о неуловимом искусстве театра и забытом языке идиш, на котором они играли и, вероятно, думали, мечтали, а кое-что и записывали.

Рейзеле была старшей из восемнадцати детей Мойши Батейко. Откуда происходит эта фамилия? В очерке моего коллеги Леонида Смиловицкого о поездке по Беларуси в 2014 г.¹ я прочел о хуторе Батейки возле деревни Александрово, Молодечненского района Минской области. Может быть, корни оттуда? Но родилась девочка в Игумене (теперь – Червень) Минской губернии, примерно в 1885 г. Выйдя замуж за своего сверстника, подмастерья портного Биньямина Мордухова Каплана, стала носить его фамилию, родила двух сыновей: старшего, Марка, моего будущего прадеда, и его брата Якова. Семья Каплан жила в Чернигове. В 1920 г. Роза осталась вдовой с двумя детьми-подростками.

Когда и как она стала артисткой? Подобно своей тезке из великого романа Шолом-Алейхема «Блуждающие звезды» ушла из дому с бродячей труппой? У кого училась актерскому мастерству? Этого мы никогда не узнаем, как не узнаем и о том, где и как она выступала на сцене до БелГОСЕТа. Думаю, это были передвижные антрепризы – единственная форма еврейского театра в России до революции и в ранние советские годы. Постоянный театр возник в Минске на основе студии М. Ф. Рафальского только в 1926 г., и в его труппе Роза Каплан служила с самых первых лет. Историк театра, дочь одного из актеров Анна Герштейн, благодаря которой сохранились сведения о некоторых постановках, актерах и режиссерах, писала: «еще в 1926 г. восемнадцати молодых актеров, недавних студийцев, было недостаточно для ежедневного выхода к зрителям. И Рафальский, несмотря на свое неприятие „старого“ театра, обращается к актерам старшего поколения, имеющим профессиональный опыт»².

Тогда же Роза встретила будущего спутника своей жизни, одинокого актера Наума Трейстмана, ставшего ее детям вторым отцом, а позже внучкам – дедушкой. Они прожили вместе около сорока лет. Наум был лет на десять моложе, хотя и считался «старым» актером, и поэтому Роза изменила свой паспортный возраст примерно на восемь лет. Наум был сиротой родом из Варшавы и рос на попечении родственников; детство его было далеко не радостным. Мы не знаем его подлинной фамилии; «Трейстман» – «утешитель» – театральный псевдоним, заменивший ее. Начало его актерского пути связано с труппой Эстер-Рохл Каминской, а затем мы застаем Наума в Минске артистом БелГОСЕТа в конце 20-х гг.

Роза Каплан и Наум Трейстман. 1950-е гг. Семейный архив

Довоенное десятилетие – счастливейшее время в истории советского еврейского театра. Белорусский государственный еврейский театр работал в помещении бывшей хоральной синагоги с прекрасной акустикой на ул. Володарского, 5. Теперь там, в перестроенном до неузнаваемости здании, расположен Национальный русский драматический театр Беларуси им. М. Горького.

Одна за другой выходили премьеры, сделавшие театр и его актеров известными в стране; театр обрел свое лицо и собственный голос. О нем много писали в республиканской прессе. Гастроли по Белоруссии, Украине, в Поволжье, Ленинграде позволили тысячам зрителей познакомиться с искусством еврейских актеров. Кроме этого, постоянно давались выездные спектакли на предприятиях, в колхозах и воинских частях. Несколько сохранившихся у меня фотографий из спектаклей, в основном неподписанных, скорее всего, относятся именно к этому времени. К сожалению, точно установить, в каких именно постановках были задействованы Р. Каплан и Н. Трейстман, я не могу, и лишь примерно представляю себе их амплуа. Им были по плечу возрастные роли, зачастую характерные, преимущественно в национальном репертуаре, скорее комического, чем драматического плана. К примеру, в спектакле «Колдунья» по А. Гольдфадену, режиссер В. Я. Головчинер, Роза Каплан играла мачеху. «Художественная точность была и у Р. Каплан (властная, распущенная, грубая мачеха)», – читаем у А. Герштейн³. На одном из сохранившихся снимков актриса представлена в роли Слепой королевы в пьесе «Самозванец», на другом – в роли Стере в неизвестной постановке. Несколько других фотографий позволяют предположить сцены из спектаклей «200 000», «Тевье-молочник», «Гершеле-Острополер», «Два недотепы», «Свадьба в Касриловке».

БелГОСЕТ. Сцена из спектакля 1930-е гг. Семейный архив

БелГОСЕТ. Сцена из спектакля 1930-е гг. Семейный архив

Впервые угроза нависла над театром в 1937 г. в связи с арестом М. Ф. Рафальского. Но тогда художественным руководителем стал В. Я. Головчинер, и коллектив смог продолжить работу. Следующим серьезным испытанием стала война, начало которой застало театр на гастролях в Витебске. Некоторые актеры не успели эвакуироваться из Минска и впоследствии погибли в гетто. Другие ушли на фронт. В Новосибирск с театром уехали в основном актеры старшего поколения, и там театр проработал четыре года, собирая полные залы. К военному времени относятся премьеры «Бар Кохба» и «Суламифь». Моя бабушка Вера, которая находилась с мамой в эвакуации там же, в Новосибирске, где окончила школу и поступила в институт, была постоянным посетителем БелГОСЕТа, и ее память сохранила некоторые подробности тех лет. Ее нееврейские друзья с большим удовольствием бывали на спектаклях – язык отнюдь не был преградой, если на сцене происходило живое, захватывающее зрелище. Вообще, насколько можно судить, в лучшие минуты театр воплощал завет своего основателя Рафальского: «Театр – это праздник, а всякий праздник доставляет людям радость – как тем, кто его организует, так и тем, кто на нем присутствует. Ищите музыку внутренней жизни роли, гармонию души. Артист без душевной гармонии – ремесленник…»

Казалось бы, после победы можно было вернуться к прежней жизни. Но театр не сразу смог уехать домой; здание серьезно пострадало от обстрелов и бомбежек. Актерам было негде жить. К тому же вскоре он лишился художественного руководителя: Головчинер вынужден был покинуть Минск. И зрителя, прежнего благодарного зрителя почти не осталось: Холокост в Белоруссии был особенно опустошительным. Но актеры мужественно держались и надеялись на лучшее. В январе 1948 г. в Минск приехал знаменитый коллега и учитель, великий мастер еврейской сцены Соломон Михоэлс. Конечно, он не мог не побывать у своих старых друзей – еврейских актеров, хотя должен был смотреть спектакли других театров. Об этой встрече опубликованы воспоминания Юдифи Арончик и других артистов. Конечно, время было тяжелое и безрадостное, но, казалось, в судьбе БелГОСЕТа на мгновение промелькнул свет. Тем ужаснее была ошеломившая всех утром 13 января новость: Михоэлс погиб! В книге Матвея Гейзера о Михоэлсе есть несколько примечательных страниц, основанных на воспоминаниях и свидетельствах очевидца – поэта и переводчика Айзика Платнера:

«У театрального сквера, сквозь белую пелену, я увидел идущих мне навстречу актеров минского еврейского театра. Они были взволнованы, в глазах ужас. Без всяких предисловий они мне сразу выпалили: „Михоэлса убили!“ Потом мы пошли в морг. Было нас немного: я, старый актер Наум Трейстман и несколько молодых артистов – бывших воспитанников московской Еврейской театральной студии, которые теперь работали в Государственном еврейском театре БССР. Молодой санитар, которого нам удалось разыскать на заснеженных дорожках, открыл перед нами дверь. Сразу же у входа первым лежал Соломон Михоэлс. Он был в шубе, одна пола наброшена на другую. В воротнике шубы покоилась непокрытая голова Михоэлса. Нижняя губа, хорошо знакомая по фотографиям, была опущена, будто он чем-то недоволен, обижен. Левая щека опухшая, заплыла кровоподтеком, как после кровоизлияния…»

«…в толпе не только плакали и молились.

Наум Трейстман: – Помните его Тевье-молочника, его золотые слова: «Знаете ли вы, что есть Бог на свете? Я не говорю, мой Бог или ваш Бог, я говорю о том Боге, об общем нашем Боге, который там наверху сидит и видит все подлости, что творятся здесь, внизу…»

Первый голос: – Наум, умоляю вас! Говорите шепотом.

Второй голос: – Вы нас всех погубите!

Третий голос: – А что, разве уже нельзя читать Шолом-Алейхема?

Наум Трейстман: – А его великий король Лир: «Нет, не дышит! Коню, собаке, крысе можно жить, но не тебе. Тебя навек не стало, навек, навек, навек, навек, навек! Мне больно… Боги, в высоте гремящие, перстом отметьте ныне своих врагов! Преступник, на душе твоей лежит сокрытое злодейство. Опомнись и покайся! Руку спрячь кровавую, непойманный убийца!»

Второй голос: – Эти актеры всех нас погубят.

Снежная буря усиливается. И у всех в толпе, стоящей неподвижно, уже по две шапки: своя и снеговая. Бешеный порыв ветра сносит корону из снега с головы короля Лира – Михоэлса – Трейстмана…»⁴

Вот так неожиданно, сквозь десятилетия, до нас донесся голос еврейского актера, прозвучавший в одну из самых трагических минут в судьбе еврейского театра, да и всех советских евреев. Все понимали, что надвигается беда. И она действительно разразилась закрытием театра Михоэлса, разгромом Еврейского антифашистского комитета и гибелью его членов несколько лет спустя, наступлением на еврейскую культуру по всем фронтам, ростом антисемитизма и глухой вражды, отзывавшейся еще десятилетия, и, наконец, апофеозом мракобесия – делом врачей 1953 г.

Театр в Минске просуществовал еще чуть больше года, и весной 1949 г. был закрыт как «нерентабельный». Актеры разошлись кто куда. Некоторым даже удалось продолжить профессиональную работу в театрах и студиях, а Роза Каплан и Наум Трейстман переехали в Харьков, где жили дети и внуки. Странствия окончились. Все, что у них отныне было, – маленькая комнатка в коммуналке, скудная пенсия и воспоминания. Их жизнь по тем меркам можно даже признать счастливой. Наум набрасывал какие-то заметки о театре, может быть, записывал памятные события и встречи. Иногда декламировал за семейным столом из какой-нибудь роли, рассказывал об актерах прошлого. Оставшись одиноким после смерти жены, Наум, несомненно, был чем-то вроде экспоната кунсткамеры, украшением хлебосольных застолий в доме пасынка и невестки. Им «угощали» гостей, и это было сродни голосу «потонувшего колокола». Было совершенно ясно, что та жизнь ушла и никогда не вернется. Хранить воспоминания и тем более искать утраченное наследие никому не приходило в голову. Лучшим решением, конечно, виделось полное забвение. Думаю, Наум это понимал и старался жить незаметно.

Как писала А. Герштейн, «сейчас уже почти никого из актеров и режиссеров нет в живых. В Республике Беларусь еврейского театра больше нет. Лишь иногда кто-то из зрителей старшего поколения вспомнит взволновавшую его сцену из спектакля или актерскую работу, оставившую в душе особенно сильное впечатление. Свои размышления, свой опыт, свое умение театр не смог передать никому»⁵.

Еврейские актеры и писатели советской эпохи просто были евреями и именно в этом качестве могли рассчитывать на самовыражение, без патетики геройства, но без уступок и духовной капитуляции. Актерское ремесло по своей природе не может сохраняться долго. И даже ошеломительная игра сохраняется в памяти как затухающее эхо, и ощущения становятся все бледнее. Что же тогда остается? Воспоминания о радости, подаренной людям, о произнесенных однажды словах утешения.

«МНЕ ЗАСТАТЬ В ЭТОМ ВЕКЕ ВЫПАЛО…» (О дедушке – спустя десятилетия)

Мне застать в этом веке выпало

сразу юность его и старость…

Ю. Левитанский

Я рос в близком общении с моим дедом (вспоминаются примеры Максима Горького и Хаима-Нахмана Бялика), и его влияние на меня было решающим. Спустя десятилетия его присутствие все еще ощущается, и, принимаясь за эти заметки, я, конечно, предвкушал встречу с прошлым. Однако с годами мне становится все яснее, что общение с дедушкой было залогом будущего, уроком противостояния жизненным неурядицам, прививкой против страшных бед – агрессивного невежества, самодовольной ограниченности и житейской мелочности.

Михаил Бондарь – учитель, фронтовик, филолог, библиофил, проживший три четверти ХХ века, – был человеком своей эпохи и своего поколения, первым в своем роду ставшим интеллигентом, выжившим в страшные времена и исповедовавшим единственную религию – веру в человека. При этом он не был ни фанатиком, ни догматиком, а его жизнелюбие и неизменный юмор подарили ему добрых пятнадцать лет в борьбе с тяжелой болезнью. То, каким я запомнил своего деда, и то, как думаю о нем сегодня, рисует живой образ нашего современника.

Представим такую картину: пожилой мужчина и мальчик неспешно уходят вдаль по парковой аллее. Они о чем-то негромко беседуют. Мужчина изредка останавливается, чтобы закончить мысль или привести пример, пошутить или припомнить забавный эпизод. «Кто знает?» – задумчиво спрашивает он себя при этом. На самом деле остановки нужны не только для этого: после инфаркта ему приходится справляться с повышенной усталостью и бросать под язык таблетку нитроглицерина. Это, впрочем, не мешает беседе. Так они могут гулять пару часов, и общение их не утомляет. О чем они говорят? Например, перечисляют великих писателей, вспоминают римских или русских императоров, политиков и деятелей прошлого, полководцев и путешественников, мечтают о будущем. И сегодня я часто ловлю себя на мысли, что о многих вещах впервые услышал от деда. Атласы, карты, энциклопедии, инструменты, приборы, имена философов, артистов, названия фильмов. В наших разговорах мелькает Харьков прошлых десятилетий, довоенный Донбасс или совсем уж мифологическое село Волощино, навсегда оставленное дедом в 1931 г. В них звучат имена писателей и поэтов так, как если бы они были нашими знакомыми, а люди из минувших эпох все еще оказывают воздействие на нашу жизнь (к слову, книги из жанра воспоминаний были у деда настольными). В этих беседах могло быть все, что угодно, но только не злословие и не сплетни. Любое недоразумение дед привык обращать в шутку, приговаривая: «Извини, если что не так!», а прощаясь, напутствовал: «Если что, отбей телеграмму!».

Я всегда воспринимал деда как человека пожилого. И действительно, он рано начал стареть, а после первого инфаркта стал стареть стремительно. Так что даже сравнительно молодым я его не помню. Ко времени, когда наше общение стало значимым фактом моей биографии, активная жизнь была у него в прошлом. Возможно, это было одной из причин пристального и вдумчивого внимания, которое дед проявлял ко мне. Я родился вскоре после его 50-летия, воспринятого им как жизненный пик, с которого начинается спуск вниз (к этому образу, одному из сквозных в его мироощущении, он постоянно возвращался), и стал приложением его учительского, читательского, профессионального опыта, гордостью и надеждой. Это он дал мне мое имя, с которым у меня всегда были непростые отношения, однако в конце концов мы примирились; теперь я даже не могу представить, что меня могли бы звать как-то иначе. Константин. Имя, нечастое даже у моих ровесников, а после и вовсе почти не встречающееся. Имя великого князя Константина Павловича, с которым оно вошло в моду среди дворянства. Имя писателя Паустовского, по которому оно, в общем, и было мне дано. Ни до, ни после меня среди наших родственников никто этого имени не носил.

Дедушка родился в трудном, едва ли не первом после череды потрясений 1922 году, и, сколько я помню, всегда придавал значение этой дате: из поколения его ровесников с войны вернулось что-то около 3%, и дед считал свою послевоенную жизнь подарком. О ком-то он мог сказать: «Он [или она] моего года», и эта лаконичная характеристика приобретала особую многозначность. Его родина – село Волощино в Криво-Озерском районе теперешней Николаевской области (прежде Одесской, а еще раньше – Балтского уезда Подольской губернии). Он был старшим сыном своих родителей, и его назвали Меиром в честь деда по отцу, к тому времени умершего (во всяком случае, так считали в семье); бабушка звала его «Муркой», а потом он стал Михаилом и жил всю дальнейшую жизнь с этим именем. И отчество ему, подобно многим советским евреям, пришлось на фронте сменить и стать «Сергеевичем». Здесь стоит вспомнить о том, в какой семье родился дедушка. Семья Бондарей была простой: занимавшийся деревенским трудом отец, Израиль, или по-местному Сруль, и мама—домохозяйка Циля, дочь торговца из города Вознесенск Янкель-Меира Елисаветского. Прабабушка получила некоторое образование, но жизнь ее сложилась так, что она с молодости вынуждена была вести хозяйство, заботясь после рано умершей матери о младших сестрах, а затем, после замужества, о своей большой семье. Ведь у Цили и Израиля родилось пятеро детей, которые выросли достойными людьми, потом появилось восемь внуков и восемь правнуков, старших из которых Циля еще застала. Уже растет пятое поколение – в свободном мире, на разных континентах, вдали от многострадальной земли их предков. Бондарям, можно сказать, посчастливилось: в больших трагедиях ХХ века они уцелели.

Мы никогда не жили с дедом в одном доме, и сейчас я не могу вызвать своих первых воспоминаний о нем. Рождение моей памяти из младенческого хаоса почти безраздельно связано с бабушкой (с другой, материнской стороны), с которой мы вместе жили и которая создала для меня герметичный мир, окутанный, словно пеленой, беззаветной любовью и всепоглощающей заботой. На первых порах дед как будто и не входил в этот мир – может быть, потому, что мир был женским? Бабушка, ее старшая сестра – моя няня, вторая бабушка, тетя и мама практически полностью заполняли универсум ребенка. Да, мужчин здесь не было – ни отца, ни деда. Но мир моего детства был ощутимо ценностным и иерархичным. Я осознавал свою жизнь как нечто разумное, правильное и подчиненное неведомым, но справедливым законам. Взрослые, наполнявшие мир вокруг меня, за редким исключением виделись как вызывающие доверие люди, которые знают, что делают. В этом я ежедневно убеждался на множестве примеров, и довольно долго ничто не могло поколебать во мне эту уверенность.

До общения с дедом надо было дорасти, потому что оно требовало некоторой самостоятельности и зрелости. Оно было партнерским, а не покровительственным. Дед предлагал паритет, приобщая к теме, задавая вопросы или вынося суждения. Он очерчивал круг, в котором надо было сориентироваться, предложить ответ, возможное решение. Мышление на критических точках, приглашение к сотрудничеству оставляло радостное чувство выхода за пределы повседневности. Это не приходило автоматически: за редкое ощущение надо было бороться, пробиваясь к нему сквозь умственную лень и детскую беспечность.

Вот одно из ранних воспоминаний. Стройные и высокие ряды книжных полок уходят под потолок. Они плотно уставлены. Корешки книг разноцветные, некоторые посверкивают золотом в проходящем свете. Книги тонкие и толстые, высокие и совсем небольшие. Перед книгами на нескольких полках стоят фотографии. Это комната дедушки и бабушки, в которой я не живу, но куда прихожу в гости довольно часто. Дедушка – хранитель и знаток всех этих книжных богатств. Он знает им и счет, и ранжир. Здесь есть книги, которые я могу просматривать и даже читать. Есть такие, до которых я не достаю, да так и не узнаю потом, что же там внутри. Я знаю, что эти книги покупаются и собираются, чтобы когда-нибудь достаться мне. В доме деда и бабушки начали собирать книги с 50-х годов, и эта миссия не прекращалась до начала 90-х, когда найти приличную книгу стало трудно, а цены на них взлетели. До расцвета современной книжной торговли дедушка не дожил, и бóльшая часть его книжного собрания была родом из благополучных 70—80-х годов. У него были свои предпочтения, но иногда он повторял, что в годы «книжного бума» покупалось все, что выходило в приличной обложке на русском языке. Теперь я понимаю, что это было ошибкой – библиотека должна подбираться целенаправленно и осмысленно. Так я впоследствии старался комплектовать свою собственную библиотеку, которая, конечно, уступает дедовской по размеру, зато отличается узкой направленностью и полнотой раскрытия темы. Ее приоритет – древнерусская литература и иудаика – темы, которые деда не интересовали. Не могло быть в его собрании и таких специфических разделов, как авторские экземпляры публикаций, число которых у меня к сегодняшнему дню перевалило за сотню (но не все они, конечно, есть в моей библиотеке), или, скажем, книг и пособий по методике преподавания русского языка, подборка которых активно пополняется после вступления моей жены в сообщество израильских русистов. Надо учитывать и то, что дедовская коллекция ориентировалась на читателя взрослого, тогда как у меня хранится довольно много изданий для детей. Основа этого раздела составлена моими собственными детскими книгами, затем он был расширен в детские годы моего сына, а сегодня продолжает пополняться книжками дочки. О многих книгах дедовской библиотеки мне нечего рассказать: они так и остались мне почти неизвестными (как, например, Морис Дрюон, которого я так и не удосужился прочесть, или весь Дюма, за исключением «Трех мушкетеров»). Довольно большой раздел по цирку, кино и театру я передал Харьковской музыкально-театральной библиотеке. Другой раздел – детективы – никогда меня особенно не привлекал, и, прочитав несколько, я подарил их родственникам. Были у дедушки и другие привязанности. Так, он собирал серии «Библиотека античной литературы», «Библиотека литературы США», от которых пришлось отказаться при переезде в Израиль. Существенную часть книжных богатств составляли собрания сочинений (думаю, больше полусотни), и среди них такие гиганты, как академический 30-томный Чехов, 22-томный Толстой или 15-томный Гюго. В основном они ушли к букинистам еще в конце 90-х, а те, что остались, – перед отъездом в 2015. С некоторыми книгами связаны особые воспоминания. Например, иногда дед произносил знаменитые достоевские слова: «А не почитать ли нам Гоголя, господа?», и за этим следовало неизменное совместное чтение нескольких страниц из «Вечеров на хуторе…» Часто мы читали отрывки из «Жизни 12 цезарей» Светония или из современной книги Е. Федоровой «Императорский Рим в лицах». Таким же постоянным чтением по искусству был сборник «Пятьдесят биографий мастеров западноевропейского искусства» с черно-белыми иллюстрациями. На ночном столике возле дедовой кровати постоянно лежали трехтомник «Опытов» Монтеня, «Разговоры с Гëте» Эккермана, книжечка эссе Андре Моруа, почему-то «Мышеловка» Агаты Кристи. Дед очень любил и уважал издания серии «Литературные памятники», и у нас их было несколько десятков. Затем, уже самостоятельно, я приобрел у букинистов еще несколько томов. Часть из них и теперь у меня: древнерусские памятники; издания, подготовленные моим научным руководителем, профессором Фризманом, – Баратынский, «Северные цветы», «Думы» Рылеева, «Европеец» Киреевского. И вот, наконец, я сам стал автором серии – вместе с Леонидом Генриховичем мы подготовили «Марфу, Посадницу Новгородскую» Михаила Погодина, которая увидела свет в 2015 г. Интересно, что бы сказал дед об этой книге?

Дедовской библиотеки как целого больше нет. Но из нее выросла моя нынешняя библиотека; часть книг из прошлого вошла в это современное собрание, но главное – остался образ и воспоминание о книгах, которые воспитывали своим присутствием. Давным-давно, в одном из выпусков «Очевидного—невероятного», Сергей Петрович Капица сказал своему собеседнику: «Книга воспитывает своим присутствием». Сколько раз с тех пор в разные минуты эти слова приходили мне на ум! Какая емкая формула заключалась в сочетании этих простых слов! Я думаю, они в состоянии передать, подобно девизу, самые важные события и впечатления моей жизни, выразив наилучшим образом неуловимый и неповторимый облик погруженного в повседневность существования.

Немало часов мы провели, слушая музыку. У деда был неплохой по тем временам проигрыватель грампластинок и большая аудиотека. Его любимым композитором был Бетховен. Мы часто слушали 5-ю симфонию, и «Лунную» сонату, и «Аппассионату». Помню рассказ о потрясшем его концерте Бетховена в Москве в послевоенном 45-м году. Как-то он принес «Реквием» Моцарта, и много раз звучала у нас его грандиозная музыка. А были еще любимые записи Утесова, Петра Лещенко, Аллы Баяновой, Изабеллы Юрьевой, Вадима Козина. Не с той ли поры я люблю довоенную эстраду? И еврейскую песню я тоже впервые услышал у деда: народные песни на идише исполнял Соломон Хромченко. А дедовская коробка шахмат! Крупные, хорошо выточенные фигуры не помещаются под крышкой. После обеда они извлекаются из шкафа и расставляются на доске. Дедушка объясняет мне, как расставлять фигуры и как делать ходы, за этим следует обдумывание следующего хода и анализ возможных вариантов выхода из создавшегося трудного положения, практически всегда – мой неизбежный проигрыш. Я не стал шахматным игроком, редко беру теперь в руки фигуры, но в моей жизни была эта эпоха шахмат.

Что же было у него за плечами, после счастливого детства в Волощино и донбасского отрочества? Например, кипевшая жизнью Одесса конца 30-х, куда судьба его занесла учиться на киномеханика. Дедушка любил кино со всей страстью и мечтал показывать кино в клубах. Вторым его сильным увлечением с юности был цирк. Осуществлению мечты помешали бесшабашная молодость и юношеский максимализм. Родители вовремя спохватились и увезли его домой, в Енакиево, где он закончил педучилище и успел даже один предвоенный год проработать учителем начальной школы в с. Пулынци Полтавской области. В 1941—1942 гг. были Наманган и минометная школа в Подольске, служба в качестве командира минометного расчета и тяжелое ранение в ногу в сентябре 1943 г., полгода госпиталей, после чего он был переведен на штабную работу. Нога так и осталась короче другой на несколько сантиметров. В его записной книжке я прочел строчки о повторяющемся сне:

В бой вздымала команда «В ружье!»
Иль несли минометы в гору —
Одного я не ведал в ту пору:
Где находится сердце мое…

В качестве особиста лейтенант Бондарь встретил День Победы в Берлине. После этого был приписан к комендатуре, служил при генерале Берзарине. Любимый рассказ дедушки о послевоенном Берлине – о поездке к больному и голодавшему драматургу и романисту, Нобелевскому лауреату Герхарту Гауптману. Старику привезли продукты. Писатель встретил советских солдат сидя в кресле, под пледом, и сказал, что осознает свою вину и к смерти готов. Узнав, что к нему пришли с помощью, он был растроган. Через год писателя не стало. Это была встреча с глубокой внутренней культурой, с мужеством и со словом – то есть, ключевыми темами всей последующей жизни моего деда.

На фронте. 1943 г. Из семейного архива

Война для Михаила Бондаря, между тем, не закончилась 9 мая 1945 года. Впереди ждало новое назначение: начальником лагеря военнопленных, среди которых в основном были румыны и венгры. Тысячи их, подавленных, разочарованных и растерявших былые иллюзии, были разбросаны по этим лагерям. Там они трудились на восстановительных работах, а потом в течение нескольких лет были отправлены на родину. Дедушка отвечал в числе прочего и за их доставку. Так он после войны во второй и последний раз проехался по Европе – Румынии, Венгрии. Собственно, наград было у него немного – военный орден Красной Звезды, потом юбилейные медали и орден Отечественной войны к 40-летию Победы. Но вот была у него особенная любовь и гордость – медаль «За отвагу», которую он получил только в 1976 г., потому что фронтовое представление где-то затерялось. В прямом смысле слова награда нашла героя!

В 1946 г. в Харькове дед встретил мою будущую бабушку, Веру Каплан, и вскоре они поженились. Их совместная жизнь, не всегда безоблачная, но в конечном итоге счастливая продолжалась больше пятидесяти лет. Их совместным трудом и любовью был создан мир моего детства, который до сих пор оберегает меня, и именно им я обязан тем, что стал филологом.

В структурах Министерства государственной безопасности дед прослужил до демобилизации в 1949 г. и тогда же поступил на заочное отделение филологического факультета Харьковского университета по специальности «журналистика», которое окончил в 1951 г. То было страшное и трудное время. С одной стороны, усиливался идеологический диктат, как раз началась компания разоблачения «космополитов», и от нее пострадал известный университетский литературовед и театральный критик Лев Яковлевич Лившиц, и не только он; в учебные планы был введен курс «Основы сталинского учения о языке», а с другой – студенты были почти сплошь взрослыми серьезными людьми, многие с фронтовым опытом, но и среди преподавателей были вчерашние фронтовики – Моисей Горациевич Зельдович, Георгий Иванович Шкляревский. По одним и тем же коридорам ходили мои будущие учителя – Ефросинья Фоминична Широкорад, Ксения Сергеевна Осипова. На факультете работали выдающиеся специалисты – Александр Моисеевич Финкель, Николай Михайлович Баженов, Вера Павловна Беседина-Невзорова. Научным руководителем Михаила Бондаря стал Марк Черняков, под руководством которого он защитил дипломную работу «Очерки М. Горького „По Союзу Советов“».

Вот как учились на тогдашнем филфаке. Один из преподавателей просил, чтобы ему перед лекцией ставили на кафедру стакан крепкого чаю. Однажды вместо чая в стакане оказался коньяк. Лектор выпил его, не моргнув глазом, и приступил к занятиям. Таков был «градус» взаимного уважения. На экзамене, видимо, по основам марксизма-ленинизма (сужу по сохранившейся выписке из зачетной книжки) деду попался вопрос по какой-то работе Ленина, допустим, «Детская болезнь левизны в коммунизме». Между студентом и экзаменатором состоялся примерно такой диалог:

Студент: «в своей работе Владимир Ильич Ленин…»

Преподаватель: «и товарищ Сталин…»

Студент: «…следующим важным утверждением Ленина…»

Преподаватель: «и товарища Сталина…»

Студент: «…наконец, делает вывод Владимир Ильич…»

Преподаватель: «и товарищ Сталин…»

Да, 1951 год… Несмотря на то, что проучиться в университете дедушке пришлось всего два года, он вспоминал это время как лучшее в своей жизни. Он был единственным в нашей семье с университетским образованием (бабушка окончила пединститут) и долго еще носил на пиджаке университетский значок. Отмеченной в дипломе квалификацией «литературный работник газеты» он всегда гордился, но по специальности, да и то не вполне, смог проработать всего три года – два из них цензором, в тогдашнем управлении по охране государственных тайн в печати (так называемый «Главлит»), и год в типографии Политехнического института. Вся остальная его трудовая жизнь прошла на учительском и преподавательском поприще. Сразу после университета вместе с женой и четырехлетним сыном они оказались в Лубнах Полтавской области. Там дед директорствовал сначала в одной, затем в другой школе. Спустя несколько лет он еще раз попробовал попытать счастья вне Харькова – в Енакиево, где жили мама и младшие сестры. Наконец, осев окончательно в Харькове, работал учителем и завучем по производственному обучению (была такая должность в эпоху «политехнической» реформы школы), а затем – преподавателем политэкономии в техникуме общественного питания. Вот эту свою последнюю работу он по-настоящему любил и задержался на ней дольше других – 12 лет! Здесь его ценили, и он, в конце концов, нашел свое призвание. Правда, это случилось, когда ему было уже 46 лет, в 1968 г., а в 1980-м пришлось выйти на пенсию по инвалидности. Но техникум он не забыл и продолжал ходить туда на праздники и партийные собрания, писал иногда контрольные работы для студентов-заочников и заменял заболевших коллег. Дедушка не раз говорил мне, что жалеет о своих метаниях, хотел бы прожить жизнь иначе и напутствовал придерживаться одной выбранной дороги.

М. Бондарь. 1960-е гг. Из семейного архива

Не могу сказать, что последовал его совету – я сменил не только несколько мест работы, но и специальность, а в конечном итоге и страну. Недаром говорится: «Дела отцов – знак для детей». Но встреча с моей настоящей работой у меня все-таки была. В студенческие годы, в пору напряженных раздумий о будущем я записал в дневнике: «Поиски своего Веймара?..» Это было в дни чтения книги К. О. Конради «Жизнь и творчество Гëте» – двухтомника, к которому я время от времени обращаюсь и теперь. Так искалась формула будущего жизнеустройства, которое виделось в категориях уникального общественного и профессионального служения. Самонадеянность подобных ожиданий очевидна, и, тем не менее, этот образ был притягательным и не казался абсурдным. Что ж, понадобилось 5—6 лет, и мираж начал приобретать плотность. Я был готов к необычному предложению, и оно зрело, чтобы однажды представиться мне. В апреле-мае 1998 г. я услышал от моего друга Виктора Вербицкого о планах по созданию в Харькове еврейского университета. В один из майских дней я пометил в блокноте: «Соломонов университет?» Понадобился год, чтобы этот немой вопрос и смутные предчувствия получили прояснение. Виктор начал работать в новом университете с первого дня – читал студентам еврейскую историю. Он был кандидатом наук, математиком, но профильного специалиста не нашлось. Харьков и тогда, и теперь в области востоковедения и гебраистики не был богат специалистами. Директор Соломонова университета, Борис Элькин, предложил мне получить в Москве, в только что созданном Центре иудаики и еврейской цивилизации в ИСАА при МГУ, дополнительное востоковедческое образование, с тем, чтобы работать потом в Харькове. Это было поистине историческое решение. Так было положено начало полутора «соломоновским» десятилетиям в моей жизни. В области еврейской истории я продолжаю работать и сегодня.

Но вернемся к деду. Оказавшись на пенсии, он вел образ жизни деятельного человека, вынужденно оказавшегося не у дел. Ни дня он не проводил сидя дома или на скамейке с пенсионерами. Его маршрут был предопределен активной целью – посещение книжных магазинов, прогулка по парку, покупка газет и лекарств в аптеке. Соблюдался строжайший режим: днем после обеда он ложился отдохнуть, и бабушка выключала на два часа домашний телефон. Никакие волнующие новости не допускались, проблемы окружающих не проникали за порог квартиры. Как человек, встретившийся с серьезной опасностью, дедушка был подвержен соблазну ухода в болезнь, но несколько вещей, вызывавших у него живой интерес, помогали держаться на плаву: сначала перестроечный информационный и публикаторский бум, наводнивший их маленькую квартирку подборками толстых журналов и сборниками скороспелой публицистики, потом коллекционирование анекдотов, множество которых он знал и любил со вкусом рассказывать, и, наконец, моя учеба в университете. «Над чем ты сейчас работаешь?» – таков был его дежурный вопрос ко мне. И он требовал ответа по существу, тогда как на большинство других вопросов дед, в общем, ответа не ждал.

Спустя сорок лет после деда я тоже пришел на филологический факультет. Это уже был другой филфак, но некоторые из преподавателей той эпохи еще продолжали работать, и своих настоящих учителей я тоже нашел. Не только мы храним филологию, но и она нас хранит. Она снабжает нас могучим оружием – отстранением: жизнь переживается не непосредственно, в перипетиях повседневного, но переосмысляется в эстетических категориях. То есть, любое событие, встреча или факт становятся не тем, чем они есть, а тем, как мы их воспринимаем, вспоминаем и рассказываем о них. Слово о предмете замещает и вытесняет сам предмет, и в жизни остается как бы его словесный слепок. Это позволяет многократно расширить освоенный мир посредством включения в свой опыт словесных слепков других людей, о которых мы читаем. Вместо одной жизни мы проживаем сотни и тысячи. В этом и был смысл дедовского напутствия в филологию, как я его понял спустя годы.

Вместе с тем будет ошибкой думать о Михаиле Бондаре как о человеке не от мира сего. Его витальность проявлялась в некотором щегольстве, с которым он выбирал и носил одежду, особенно галстуки. Его невозможно было застать неаккуратно или неряшливо одетым. Почти весь год, за исключением зимних холодов, он носил элегантные кепки. Когда-то, в молодости, дед был любителем и любимцем женщин, и об этой стороне жизни мы тоже много говорили. Точнее, говорил он, а я только слушал, ибо в этом мы оказались с ним непохожи. Он успел увидеть и узнать мою будущую жену и, как мне кажется, остался на мой счет спокоен. А как он хотел увидеть правнука! Часто говорил мне: «ну хотя бы одним глазом взглянуть на него, на Алешу!» По мысли деда, этого ребенка должны были назвать Алексеем, в честь моего деда по матери. Алексея не получилось, зато получился Михаил, родившийся через полтора года после смерти прадеда и, естественно, носящий его имя. Так что у меня снова есть Михаил Бондарь. Прадед и правнук совсем разные, но от этого контраста лишь ярче блистают таланты каждого из них. Не сомневаюсь, что они понравились бы друг другу – солдат Великой Отечественной и боевой инженер Армии обороны Израиля.

И вот о непростой для моего деда теме еврейства. Я пишу о нем в Израиле – стране, в которой он никогда не был, о которой думал в последние годы жизни и где теперь живет его единственный внук и его правнуки. Если принять суждение, что еврей – это тот, у кого внуки евреи, то, толкуя эту максиму расширительно, мы вполне можем признать моего деда настоящим евреем, потому что его внуки – израильтяне. Что же он думал о своем еврействе? Не будучи религиозным человеком, он не придавал значения метафизической стороне принадлежности к еврейскому народу и не понимал ее. А физическая, так сказать, сторона принесла ему немало огорчений и воспринималась, скорее, с досадой. Итог его размышлений в последние годы сводился к тому, что на Руси евреем лучше не быть. Говоря о «Руси», он, конечно, имел в виду пространство бывшей империи, относясь вполне равнодушно, если не сказать неприязненно, к появившимся в ту пору младонациональным притязаниям. Укрупняя масштаб, он не хотел, да и не мог разглядеть существенных отличий, по крайней мере, между славянскими странами. Все это пространство воспринималось им как территория русского языка и культуры, к которой он безраздельно принадлежал.

Как бы мало места ни занимало еврейство в его жизни, свое отношение к нему у него все же было. Так, он не женился на русской женщине, хотя такая возможность не раз представлялась. Я склонен объяснять это совпадением: не встреть он бабушку, вполне возможно, его женой стала бы другая, не обязательно еврейка. Тем не менее, никто из его братьев и сестер в смешанный брак так и не вступил. Имея яркую характерную внешность, дед все же пытался объяснить самому себе и убедить в этом других, что он не совсем еврей: поводом для этого служила наша вполне традиционная украинская фамилия. Теперь мы знаем, что евреи Украины могли носить свойственные местному населению фамилии, поскольку практика присвоения фамилий была поздней и практически не знала безусловных алгоритмов. Итак, дедушка сочинил себе украинского предка Бондаря (по-видимому, деда Меира, которого он называл «Маркушей») – тот, якобы повинуясь страсти к прекрасной еврейской девушке, перешел в еврейскую религию, и так появились евреи с украинской фамилией. Дедушка был добрым мечтателем. Конечно, случаи перехода в иудаизм были, но, во-первых, они были наперечет, строго наказывались, и представить себе в империи православного, который рискнул бы пуститься в такую авантюру, почти невозможно; для этого нужны были одержимость и готовность жертвовать буквально всем. Во-вторых, если даже и возникала такая «межконфессиональная» любовь, она наверняка заканчивалась крещением противоположной стороны. И мужчины, и женщины в XIX веке, особенно во второй его половине, шли на это и по карьерным соображениям, и в целях безопасности, и по убеждениям. Долгое время я не мог найти объяснения этой легенды, но как-то, в переписке с моим троюродным братом Романом, у меня появилась догадка, которая может объяснить причудливую фантазию деда. Как я уже писал, прапрадеда Меира Бондаря считали умершим. Рассказы о его судьбе всегда были противоречивы: то ли он погиб в Первую мировую войну (был, между прочим, Георгиевским кавалером), то ли стал жертвой погрома в Гражданскую. Ключ к его судьбе может содержаться в следующей дедовской сказке: якобы его бабушка Хая, встретившись во время войны с австро-венгерским офицером (сербом по национальности), влюбилась в него и ушла из дому (представим себе такую сцену в патриархальном еврейском быту!), оставив детей и мужа, но вскоре вернулась, то ли осознав свою ошибку, то ли убедившись в непрочности нахлынувших чувств. При этом, если отнестись к рассказу серьезно, Хае должно было быть уже за сорок. Муж встретил ее как ни в чем не бывало… Я относился к этому повествованию настороженно, как и к рассказам об украинских предках Бондарей, несмотря на то, что дедушка многократно и с вариациями воспроизводил свою историю. Так вот, Роман слышал от своей бабушки, сестры моего деда, глухие отрывки слухов об ушедшем из семьи ради христианской девушки и крестившемся их деде, которого, действительно, как это принято у евреев, с тех пор считали умершим. Не это ли основа романтической сказки о любви к красавцу-офицеру, только наоборот? И не здесь ли исток мнимой родословной? Возможно, дедовская память так причудливо сохранила услышанные в детстве пересуды, а может быть, желая внутренне оправдать покойного деда, он сделал героиней адюльтера бабушку? Кто знает?.. Ее он, кстати, помнил (она умерла в войну, в эвакуации), описывал ее пристрастие к «мерзавчику» из «монопольки», содержимое которого поглощалось вместе с накрошенным хлебом, как крестьянская тюрька. Набрасывая эти строки, я пытаюсь запечатлеть тень от тени. Живя в эпоху больших перемен и больших потрясений, люди сохраняли и передавали дальше лишь крохи.

И мне осталось вспомнить немногое. Мне было, наверное, лет десять, когда дед начал говорить со мной о смерти. Пожалуй, эти разговоры быстрее других делали меня взрослым. Но узнал я о смерти не от деда. Примерно с пяти лет меня брала с собой на кладбище бабушка Аня – мы вместе ухаживали за могилой другого моего деда, Алексея Денисовича, которого я не помнил. Порядок, заведенный в мире, где существует неизбежная всеобщая смерть, я принимал без ропота. А дед заговаривал, например, о том, что у Юлия Цезаря однажды спросили, какую смерть он бы предпочел. На это полководец ответил: «Внезапную». И дед комментировал – хорошо умереть на ходу, не думая о смерти и не готовясь к ней. Лучше всего – в бою. Еще бывало, заговаривали мы о том, кто сколько прожил из известных людей. В детстве меня почему-то пристально занимали длинные жизни, люди, достигшие глубокой старости, как, например, Микеланджело, Гëте или Толстой. И дед разъяснял, что не так важно прожить долго, важно прожить достойно. Много лет подряд вспоминал он вычитанное у Уильяма Сарояна: «…а потом мой отец поменял ботинки на похоронные тапочки». И до того полюбился нам этот образ, что о всяком умершем говорилось что-то вроде: «ну вот и такой-то поменял». Уточнения в этом контексте не требовалось. В качестве образца поведения перед лицом смерти рекомендовалась поговорка запорожских казаков: «Поки я є – її нема. Вона прийде – мене чортма», и таким образом оказывалось, что бояться, в общем-то, нечего. А после 70-ти излюбленным анекдотом стал услышанный на улице диалог, который мы разыгрывали в лицах:

– А сколько было тому деду?
– Не знаю, лет 70.
– А, 70! Так что ж ты хотел?!

И заканчивалась сценка неизменным добродушным смехом… Дед привык говорить о неизбежном с юмором и не усложнять чрезмерно предмет. Дед умер так, как хотел – почти внезапно. Накануне вечером мы поговорили по телефону (я как раз сообщил ему экзаменационную оценку по кандминимуму), согласовали визит моих будущих тещи и тестя (у нас с женой уже было подано заявление в ЗАГС). А в пятом часу утра бабушка сообщила, что деда не стало. Он нашел в себе силы подняться с постели и добраться до кресла. Там и нашла его скорая: острая сердечная недостаточность, отек легких. Так мы и попрощались – без напутствия и без какой-либо театральности. Думаю, такое прощание пришлось бы деду по душе. Он знал, что время расставания близко.

«И времечко не то, и свечка оплыла…
Из всяких веских слов рубахи не сошьешь.
Я должен, должен жить, затем, чтоб ты жила.
Да я и сам живу, покуда ты живешь…»

И все-таки – кем был мой дед? Он не был ученым, хотя по складу ума и широте кругозора вполне мог им быть. Он не был писателем или философом, хотя вся его жизнь прошла в размышлениях. Себя он называл «старым учителем», и в этом была своя правда. Он был хорошим учителем и умел «нести что-то людям», как он любил говорить. Я бы добавил, что он был книжником в старом, почти забытом значении этого слова – он знал и любил книгу, разбирался в книгах и с любовью их собирал. Он был хорошим читателем и собеседником, но главное – он умел слушать. И что особенно отличало моего деда – поглощенность культурой, может быть, преданность ей и потребность в постоянной подпитке – чтением, поэзией, музыкой, спектаклем, серьезным разговором, воспоминанием. Я думаю о том, что, сделав усилие, преодолев разрыв между тем, каков он есть, и тем, каким он мог бы или должен быть, человек приподнимается над собой, становится больше самого себя.

– «А разве может человек стать больше самого себя?» – спрашивал мальчик Джузеппе у своего деда Андреа Гварнери в советском фильме «Визит к Минотавру».

– «Может», – отвечал дед с горькой усмешкой игравшего эту роль замечательного актера Валентина Никулина.

Теперь и мне кажется, что мой дед был больше самого себя, хотя никогда бы не сказал так о себе. Его кредо было: смысл жизни в самой жизни. Он предпочитал простые и краткие ответы, а отвлеченные умствования не приветствовал. Но ежедневное и неослабное противостояние смерти в течение той части его жизни, когда я его знал; неуемная тяга к чтению; презрение к обывательскому укладу и идущая от сердца человечность делали его присутствие в жизни опорой и источником утешения, несмотря на то, что в помощи и заботе нуждался он сам. Дед прожил намного дольше, чем пророчили доктора и чем он сам себе отвел. Думаю, его дни продлились для того, чтобы он дольше был рядом с теми, кого любил, и кто любил его. На чувства он был щедр: очень любил маму, брата и сестер, жену, потом не чаял души во мне. И люди любили его – близкие, друзья, студенты, даже соседи. На его 75-летнем юбилее я пожелал быть таким же дедом для своих внуков, каким он был для меня. А бабушка, жившая тогда в зыбком пограничье между унынием и возбуждением, написала ему одно из последних своих стихотворений на случай, которое, увы, не сохранилось, и лишь две строки остались в памяти:

«Тебе лишь замены не будет вовек,
Еще не родился такой человек!»

Когда жизнь перестает быть наброском, а пишется набело? Как и другие свои тайны, природа утаивает от человека его собственное взросление. Может быть, оно началось тогда, когда дед и внук вместе бродили по безлюдным аллеям? Когда прощальное рукопожатие сопровождалось неизменным присловьем «Извини, если что не так!», а оборачиваясь, я видел, как дедушка приветливо машет мне вслед?

М. Бондарь. 1986 г. Из семейного архива

УЧИТЕЛЯ

Никого из моих учителей и наставников уже нет в живых. Получив в общении с ними больше, чем знания и навыки, я отдаю дань их памяти в этих очерках-портретах.

ЧАСТИЦА ВРЕМЕНИ ЕФРОСИНЬИ ШИРОКОРАД

Пока в руках у нас частица времени,

Пускай оно работает для нас!

С. Маршак

Держа путь «с ярмарки», по-другому оцениваешь жизненные впечатления и воспоминания. Выбор профессии, в нашем деле неотделимый от ценностных установок, воспринимается как выбор предопределенный и ориентированный на немногие безукоризненные образцы. Презумпция доверия, подтвержденная опытом, остается на всю жизнь незыблемой основой и профессионального, и повседневного поведения.

Мы познакомились с Ефросиньей Фоминичной Широкорад – профессором кафедры русского языка Харьковского национального университета – в ситуации выбора, который в наше время студенты-филологи делали (и, возможно, делают теперь) в начале III курса: записи в научный семинар. Стоит заметить, что этот выбор в те наши девятнадцать-двадцать лет многим казался не слишком значительным. Я же отнесся к нему со всей серьезностью. Особенность научного семинара на харьковском филфаке состояла в том, что занятия в нем обязательно приводили к подготовке дипломной работы, а также предопределяли специфику государственного экзамена: специализация в лингвистическом семинаре предполагала экзамен по истории русской литературы и наоборот – «литературоведы» сдавали весь курс русского языка. Чем руководствовались студенты? И тем, что, как им казалось, будет проще сдавать на V курсе, и тем, кто из преподавателей объявлял набор в семинар и какие темы предлагал. Были бесспорные фавориты, например, профессор А. Д. Михилев с кафедры зарубежной литературы с его темами по модернизму, современной французской, английской и американской литературе, или доцент В. А. Маринчак с кафедры русского языка, отец Виктор, который уже тогда преподавал историю языка и культуры как духовно-символическую и мифологическую реальность. Были и другие семинары, ведущих которых я знал и уважал как своих учителей: семинар Л. А. Быковой («Ложные друзья переводчика: русско-польские параллели») или Г. М. Зельдовича («Слабые смыслы русского языкового выражения», тема, по которой он через несколько лет защитил докторскую диссертацию). У этих преподавателей я попробовал позаниматься несколько раз, но, в конце концов, отказался от предложенных тем, как и от темы по лингвистике текста, которой я немного тогда увлекался. Шли недели, а я все еще оставался без семинара и без научного руководителя. Как это часто бывает в жизни, дело решила случайность или, вернее, не сразу оцененная по достоинству деталь. Моя сокурсница Оля Пащенко выбрала семинар Ефросиньи Фоминичны Широкорад, поскольку ее мама в свое время была дипломницей Е.Ф., и однажды рассказала мне об этом семинаре между прочим. До этого я не был знаком с профессором Широкорад, но в преддверии выбора семинара один важный разговор у нас состоялся: мы пришли к ней вдвоем с моим другом Олегом Ковалем, который учился тогда на II курсе, но был охвачен серьезным научным поиском. В поисках «настоящей» науки мы и попросили Ефросинью Фоминичну о встрече. Я большей частью молчал и слушал, но что-то услышанное и воспринятое тогда заставило меня прийти к ней еще раз, с тем, чтобы уже более не уходить. Выбор семинара был продиктован отчасти тягой к истории языка и славянским древностям, отчасти – тем обаянием, которое не сразу, постепенно привлекало меня, в общем, еще достаточно слабо подготовленного третьекурсника, в общении с Ефросиньей Фоминичной. Это было обаяние безыскусной правды, надежности и какой-то глубокой, органичной доброжелательности. Однако у нее была репутация строгого и взыскательного педагога; идти к ней в семинар решались немногие. В конечном итоге нас осталось пятеро. Работа в семинаре строилась индивидуально, с учетом темы каждого студента, а встречи с преподавателем проходили как обсуждение найденных в текстах словоупотреблений, разбор словарных значений и библиографических ссылок. От каждого студента требовалось ведение картотеки, и многие карточки с библиографическим описанием или словарной статьей Ефросинья Фоминична приносила нам сама. После длительных поисков и сомнений (и здесь не обошлось без них), тема была выбрана – «Концепт „чудо“ в языке и культуре восточных славян». После выхода в свет в том же году сборника статей «Логический анализ языка. Культурные концепты» слово «концепт» не сходило с филологических уст; заданное им направление входило в моду. Материал быстро набирался, в основном, за счет этимологических разысканий по слову «чудо» и однокоренных, а также «диво» и многочисленных дериватов. Помимо этого, фиксировалось словоупотребление по литературным памятникам, начиная с древнейших русских житий и заканчивая современной беллетристикой; выявлялся массив словарных значений по всем известным словарям славянских языков. Семинарские занятия продолжались два года, и после них я на «отлично» защитил дипломную работу, а еще через несколько лет продолжил работать над этой темой в аспирантуре. Здесь, по законам жанра, наступает пауза, и сюжетная линия круто сворачивает. Блестящего и победного научного пути не получилось: инерция занятий одной и той же темой, и исчерпанность прежней методологии, и закрутившийся вихрь «взрослой» жизни (на первом году аспирантуры я женился, а на третьем на свет появился сын), и новые интересы все дальше и дальше уводили меня от призрачной цели. Диссертация тогда не была доведена до целостного состояния и защищена, а статьи, написанные по теме и опубликованные в различных изданиях, так и оставались разрозненным материалом, пока не были собраны мной и изданы отдельным сборником под названием «Этюды о чудесах и текстах» с посвящением памяти любимого учителя. Видимо, все-таки диссертация могла получиться: тема «чуда» и теперь поражает своим потенциалом и многомерностью. Но нет худа без добра: выбранная как альтернатива завершению аспирантуры учеба в магистратуре только открывшегося тогда Центра иудаики и еврейской цивилизации в Институте стран Азии и Африке при МГУ принесла мне не только новую специальность – востоковеда, но и возможность многие годы преподавать любимые исторические и филологические дисциплины в Международном Соломоновом университете, а также новую научную специализацию – иудеославику, междисциплинарную область исследования еврейско-славянских контактов, в которой я тоже сумел найти свою нишу – повести о царе Соломоне, и защитить диссертацию, а после издать книгу. Все это стало возможным во многом благодаря тому, что в свое время я прошел «школу Широкорад», а Ефросинья Фоминична после нашего официального расставания осталась для меня не только Учителем, но другом, советчиком и собеседником; я с удовольствием бывал у нее дома, в тесной квартирке на пятом этаже, где шли наши неторопливые разговоры под неизменный растворимый кофе со сгущенным молоком. Изредка Ефросинья Фоминична посещала и наш дом; мы встречались с ней на заседаниях Харьковского историко-филологического общества, в библиотеке и на конференциях.

Уйдя на пенсию, она продолжала активно трудиться. Университет и кафедра русского языка торжественно отметили в 2008 г. 80-летний юбилей профессора Широкорад, на котором посчастливилось выступать и мне, а затем опубликовать на основе доклада посвященную Ефросинье Фоминичне статью.⁶ Так замыкался круг, отдавались старые долги… На этом же юбилейном заседании выступила коллега и соавтор Е. Ф. Широкорад Л. М. Черняк с приветственным словом «Встреча с Радостью», из которого я впервые узнал, что изысканное древнерусское имя «Ефросинья» – это греческое «радость»! Как же радостно стало мне и как много это открытие объяснило! Ведь если имя человека означает «радость», он, кажется, просто обязан прожить интересную и плодотворную жизнь. К счастью, именно так и сложилась жизнь Ефросиньи Фоминичны.

Придя в Харьковский университет выпускницей послевоенной школы в 1948 году, она не покидала его до последнего дня. В юбилейном издании читаем строки, написанные коллегами по кафедре: «…как историк русского языка Ефросинья Фоминична оказалась приобщена к научной деятельности, требующей предельной точности знания, четкости научных доказательств, обширного языкового материала. Ее личностные особенности и принципы жизни стали гарантией безусловного профессионализма в области исторического языкознания. Подвижничество, исключительное трудолюбие, добросовестность как органические свойства личности Ефросиньи Фоминичны предопределили и содержание ее жизни, которая всецело была наполнена педагогической и научной работой». Жить несуетно и в тихой сосредоточенности – привилегия, данная немногим, ценность которой понимают сегодня все меньше. Обдуманная размеренность, дни, наполненные незаметной кропотливой работой, скупость в словах и филигранная точность в выборе слов, негромкая, как бы приглушенная речь, недоверие к публичности, неприятие конформизма, нелицеприятность, – все это было знаками той эпохи и знаками неповторимой личности, чудесным и радостным образом оказавшейся в роли моего учителя и друга. Неоспоримый факт, что своим трудом и жизнью Ефросинья Фоминична бережно хранила филологию, служа ей, но не менее важно и то, что филология сама хранила ее, давая возможность работать, жить интересами науки, поддерживать отношения с достойными людьми и привечать тех, кто нуждался в утешительном слове. Как писал У. Х. Оден, «время боготворит язык и тех, кем он жив…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Смиловицкий Л. Путешествие в Беларусь // Авив. №9—10 (214—215), сент. – окт. 2014. С. 4—5.

Вернуться

2

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. Минск, 2000. С. 45.

Вернуться

3

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. С. 60.

Вернуться

4

Гейзер М. Михоэлс // https://www.litmir.me/br/?b=157166&p=74

Вернуться

5

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. С. 91.

Вернуться

6

Бондарь К. В. К вопросу о древнерусской экзотической лексике (гебраизмы) // Вестник ХНУ им. В. Н. Каразина. Сер. Филология. №1014. Вып. 65. 2012. С. 22—25.

Вернуться