# Столетний

Даша Бунтина

В Долине, разделенной на семь провинций, царит жестокое неравенство, а безраздельная власть сосредоточена в руках богоподобного правителя – Столетнего. Тин, девушка с клеймом дочери предателей, отчаянно ищет пропавшую подругу. Ее путь пересекается с Ташем, чье прошлое окутано тайной, а будущее, кажется, предрешено древними пророчествами.

На фоне надвигающегося восстания, изощренных придворных интриг и зловещих мистических предзнаменований судьбы героев неотвратимо переплетаются. В этой борьбе за свободу и правду сталкиваются непримиримые силы: холодная политика и таинственная мистика, всепоглощающая любовь и коварное предательство, робкая надежда и беспощадная жестокость.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


Иллюстрация на переплете Alternam

Внутренние иллюстрации Ravien


© Бунтина Д., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *

> Посвящается Толе.

> Спасибо за веру в меня и бесконечную поддержку.

> Ты – лучший соучастник во всем.


## Пролог

Провинция Эндов. Сорок лет назад

По дворцу Совершенства мерно ступал Столетний. Его шаг гулко отдавался эхом в пустых коридорах. Мужчина был высок, некогда плечистое тело его утратило былую мощь, но движения оставались быстрыми и гибкими. Золотой халат развевался от поступи, а вышитый на спине алыми нитями зверь словно оживал при каждом повороте, извергая пламя в пустоту.

С резким поворотом Столетний обернулся. Главный следователь Долины и лекарь вздрогнули и припали к полу. Лысина врачевателя непристойно блестела от пота. Золотая чаша в руках дрожала. Он с трудом поставил ее перед Столетним.

Старик-следователь съежился и отвернулся. Его подбородок мелко дрожал, и он старался не смотреть в чашу.

– Кто? – Голос Столетнего отразился от каменных стен. Эхо повторило: кто… кто…

Лекарь робко посмотрел на лицо Столетнего и невольно раскрыл рот от удивления. Пред ним было лицо старца с белесой кожей, которая хлопьями отслаивалась от скул, щек и шеи.

Столетний увидел ужас в глазах лекаря и отвернулся, сдавленно зарычав.

– С-столетний, – начал лекарь, вжимая голову в плечи. Ему впервые доводилось видеть мужчину, который так стремительно состарился всего за месяц.

Фигура вновь обернулась к нему, и лекарь пораженно открыл рот – перед ним был прежний Столетний: темные волосы, жесткие, как проволока, резкие скулы, янтарно-зеленые глаза, пылающие холодным огнем. Словно ничего и не произошло.

– Это был сын, – едва слышно закончил лекарь.

На золотом подносе лежал крошечный сверток, больше похожий на изувеченную куклу, чем на ребенка. Недоразвитая ножка, багровое тельце без кожи.

Из груди Столетнего вырвался яростный рев, заставивший лекаря и главного следователя еще ниже склониться к полу.

– Почему каждый раз это происходит с сыновьями? – В голосе Столетнего лекарь слышал отчаяние и боль. Но это не было болью обычного отца, потерявшего ребенка. Это был вопль человека, утратившего жизнь.

– Я… я не знаю… Ваша жена… она больше не может иметь детей. Пять потерянных сыновей – тяжелое испытание для организма. Смею предположить, что это естественный процесс.

– Что ты имеешь в виду?

– Численность населения Эндов сократилась вдвое за последние годы…

– Я знаю! Как и во многих других провинциях!

– В-возможно, все дело в… слишком чистой крови…

Движение было таким быстрым, что лекарь не успел его заметить. Столетний выхватил длинный меч, покрытый письменами.

– Я – Бог! Я спас их всех и создал Долину. И ты мне смеешь намекать, что из-за чистоты крови умирают мои сыновья?

Лекарь затрясся, беспомощно прижав руки к телу. Меч лежал на его затылке. Столетний испытывал дикое желание надавить сильнее и посмотреть, как кровь зальет лицо этого мерзкого человечка, а затем пол. Превозмогая себя, Столетний отвел взгляд и посмотрел в сторону восьми сигнальных костров, пылающих на горе жизни.

– А Оракул, с ней что? – Силы покинули Столетнего, и он опустил меч, разглядывая послание на лезвии. Эти письмена остались с тех далеких времен, когда его еще не именовали Столетним, а от Долины его отделяло большое море.

Лекарь в ужасе склонил голову, пот крупными каплями застыл на затылке. Главный следователь с жалостью посмотрел на него и ответил Столетнему:

– Она звала вас. Просила передать, что эта ночь будет последней в ее жизни.

Столетний вложил меч в ножны и, не глядя на подчиненных, прошел мимо, едва не задев развевающимся одеянием.

По дороге к покоям Оракула он пытался найти слова для прощания с той, что все эти годы направляла его, берегла и любила. Он попытался изобразить на лице скорбь, но понимал, что у него не получится. Он видел взгляд лекаря. Скоро Столетнему придется скрывать свое лицо.

«Магия не вечна, вдали от источника она иссякает. Лишь выбрав свой путь, можно сохранить ее», – так сказала ему первая Оракул, когда они плыли к Долине. Он тогда не поверил и громко рассмеялся. Энды – Боги. Энды бессмертны.

В комнате Оракула слабо горела свеча, наполняя помещение ароматом трав и благовоний. Столетний отослал служанку, раскрыл двери.

Женщина повернула голову, белесые глаза остановились на месте, где должен был находиться Столетний. Он упал на колени, обхватив ее руку, и принялся жадно целовать морщинистую кожу.

– Он опять родился мертвым, – произнес он, проливая горькие слезы.

Женщина слабой рукой коснулась его головы и попыталась погладить.

– Бедный ты, бедный… – Слова вырывались с трудом, а голос казался потусторонним.

– У меня будет сын… ты говорила! У тебя было видение!

Кашель сотряс женщину – лающий, надрывный, он вырывался из ее груди. Столетний поднес к ее рту платок и вытер слюни.

– Сын родится. – На губах мелькнула тень улыбки и тут же исчезла в новом приступе.

– Спасибо тебе за все. Ты служила мне с честью. Ты была моим другом. – Столетний припал губами к ее лбу. – Что мне делать без тебя? Кому перейдет твой дар?

Женщина повернула голову и вновь содрогнулась. Кашель был странным, прерывистым. Только сейчас Столетний понял – она смеется над ним.

– Дар мой уйдет к той, кто будет ненавидеть тебя еще больше. А твой долгожданный сын прервет твою проклятую жизнь. Зверь! Так устроена древняя магия. – Лицо исказилось от боли, но она была счастлива.

Столетний отпрянул в ужасе, и его лицо вновь обратилось ликом седовласого старца.

– Ты правда думал, что можно любить такое чудовище? Зная судьбу мира, оставалось только терпеть и с честью нести свое бремя. Мне не суждено было изменить историю… Но Она… сможет!

– Заткнись! – Столетний закричал и зажал ей рот руками.

Задыхаясь, женщина отчаянно забила руками по постели, вынуждая мужчину отпустить ее.

– Это мое последние видение, Столетний.

– Не всем видениям суждено сбыться! У меня не может быть сыновей от женщин Эндов! – прорычал он и увидел смех в угасающих глазах Оракула.

Столетний поднялся и ощутил, как сила возвращается к нему.

– Не все видения Оракулов сбываются, сама знаешь. А я могу поддерживать в себе жизнь вечно. – Кажется, он пытался доказать это себе, а не умирающей на постели женщине.

Едва различимая фраза стала ответом:

– Магия не вечна. Вдали от источника она иссякает. Лишь выбрав свой путь, можно сохранить ее. Ты можешь жить вечно, но у этого своя цена.

Глаза женщины застыли. На губах все еще играла улыбка.

Этой ночью в Долине родится новая Оракул. Столетний найдет ее и будет держать при себе, пока та не умрет, как и пять Оракулов до нее.

## Глава первая. Тин

Провинция Тэнси. Настоящее время

Солнце палило в спину. Испарения, исходящие от мутной воды, заставляли женщин дышать мелко и часто. Движения рук были едиными, отработанными годами. Рис – гордость провинции Тэнси и проклятье для работниц рисовых полей.

Широкие соломенные шляпы защищали лбы от солнца, а хлопковые платки скрывали лица почти до самых глаз.

С дальних полей донеслось протяжное пение. Смотрительница тяжело вздохнула и покачала головой. Песни пытались запретить – они отвлекали от работы. Но женщины нашли лазейку: начинали петь в разных концах полей, сбивая с толку надзирателей. И так весь день, то тут, то там – наглое и безнаказанное нарушение правил. Тяо жаловался квартальному надзирателю. Тот, прознав про уловку, лишь расхохотался.

– Будет тебе, Тяо! Думаешь, Столетнему есть дело до баб в нижней провинции?

– Так и начинаются бунты! – пробубнил распорядитель и раздал смотрительницам кнуты. Впрочем, те ими не пользовались.

Тяжелый кроваво-красный закат обещал новый жаркий день. Но сегодня рабочие часы подходили к концу. Тин медленно выпрямилась, разминая затекшую спину. Мокрая хлопковая накидка облепила тело, темно-коричневый жилет – обязательная униформа всех рабочих – скрывал грудь. По цвету жилета теперь можно было определить, откуда человек. Крой и фасон указывали на его профессию – еще одно нововведение Столетнего.

– Последний ряд! – крикнула смотрительница, прикрывая глаза от низкого солнца полями шляпы.

– Последний ряд! Последний ряд! – раздавались голоса по цепочке. Главные по ряду передавали приказ соседкам.

Тин ненавидела быть главной в ряду. Тихая и молчаливая, она каждый раз вздрагивала от чужих криков. Перед глазами вновь вставало лицо младшего брата Тура: разинутый рот, хриплое дыхание… Она ждала приказа, сжав челюсти. Сухость в горле вызывала спазмы.

«Дыши», – мысленно приказала себе Тин.

Ладонь, сжимающая загнутый нож, дрогнула. Обычно она справлялась с тревогой, стискивая кисть другой рукой до боли в кончиках пальцев. Сегодня этот трюк не сработал. Сегодня был тот самый день. Тин была готова работать до темноты, лишь бы не возвращаться домой, не встречать тяжелый взгляд бабушки. Лечь бы прямо в эту грязную жижу, отдающую тиной, и исчезнуть…

– Последний ряд! – Голос прозвучал надрывно, словно она кричала из последних сил. Девушка впереди обернулась. Ее удивленный взгляд вернул Тин к реальности. Она с запозданием поняла, что нож давно выпал из онемевших пальцев. Тин с досадой поджала губы и, окунув руку в ил, нащупала рукоять. Когда она выпрямилась, девушка все еще смотрела на нее, но как бы сквозь – куда-то вдаль. В груди неприятно шевельнулся комок.

– Это… Тах, что ли, стоит рядом с распорядителем?

Женщины вокруг как по команде выпрямились и обернулись.

– Тах! Точно! Я эту наглую позу даже во тьме узнаю! Нос задирает, важный стал!

– Ага! В прошлый раз, помните, он нам про жилеты рассказывал. Что, интересно, сегодня принес?

– Может, скажет, что теперь мы обязаны работать голыми? – раздался веселый голос.

– Тен, тише! – шикнул кто-то.

Тин улыбнулась. Тен всегда была заводилой. Это она подала идею петь на полях, сбивая с толку надзирателей.

– А ну молчать! – рявкнула смотрительница, хотя сама с любопытством подалась вперед.

Теперь Тин еще меньше хотела заканчивать работу. Вид Таха не предвещал ничего хорошего. Ряд был закончен, шепот женщин стих. Угрюмой чередой они потянулись с поля. Даже утки, казалось, примолкли, предчувствуя что-то важное.

Тах стоял рядом с распорядителем полей Тяо. Тот по привычке жевал стебель риса. Тах был невысокого роста и на фоне тучной фигуры Тяо выглядел совсем коротышкой. Его напыщенная поза – грудь колесом, вздернутый подбородок – выглядела комично.

Женщины выстроились в очередь за платой. Позади Тяо стояла его дочь Тал. Они с Тин были ровесницами, когда-то даже дружили – до того дня как на семью Тин легло клеймо Непрощенных. Тал бросила на Тин короткий презрительный взгляд.

– Ну, пошевеливайтесь! У меня важное послание! – Голос Таха, и без того высокий и писклявый, сорвался на фальцет.

Женщины с любопытством уставились на него. Он театрально откашлялся, чем вызвал сдержанные улыбки.

– А ну молчать! – рявкнул Тяо, выплевывая пережеванный росток. Но его глаза тоже смеялись.

Тах, вскинув подбородок и одобрительно кивнув, отмечая верность Тяо, начал:

– Я, Тах, от имени Столетнего зачитываю вам, жители Долины, послание П-6578.

«Дети мои. Дочери и сыны Долины! Жители провинции Тэнси! Я, Столетний, обращаюсь к вам. Наступают тяжелые времена. Многим провинциям не хватает продовольствия – лето погубило урожай на юге. Теперь вся надежда на вас, на ваши труды. Провинция Чжон потеряла почти весь урожай. И вы должны помочь им – мы одна семья! В связи с чем я с горестью сообщаю о необходимости введения с сегодняшнего дня в силу Послания-6578 “О сокращении оплаты труда на четверть тем семьям, у кого на попечении есть неработающие члены семьи, не достигшие почтенного возраста”. Мужайтесь, дети мои! Но помните: мера эта временная. Если засуха и пожары утихнут и урожай пшена и ячменя вновь будет засеян, Послание-6578 будет отменено. Вы – наше спасение!»

Голос Таха дрожал. Напускная важность исчезла. Теперь он читал монотонно, словно сам не верил в то, что говорил. Это послание касалось и его семьи – у него была больная бабушка. Он на мгновение замолчал, а затем, избегая взглядов женщин, поспешно свернул свиток.

Тин резко сдернула с лица платок. Она все это время слушала, затаив дыхание. Карие глаза с янтарными искрами в глубине зрачков жгли спину Таха. Упрямый подбородок дрогнул. Уголки губ опустились. Только брови – темные, дерзкие – была нахмурены. Тин обернулась. Соседка справа прятала лицо под полями шляпы. Слева Тен – единственная, кто не боялся смотреть прямо, – коснулась ее плеча.

– Тин, если что-то понадобится – обращайся, – сказала она тихо.

Тин молча покачала головой. Сегодня ей не хотелось ни с кем разговаривать. Она чувствовала, как спину покрывает холодный пот, несмотря на удушающую жару.

– Да славится народ Долины! Да будет вечен Столетний! – пробасил Тяо, довольно поглаживая живот.

Женщины хором повторили ритуальную фразу. Тин беззвучно шевелила губами. Она очнулась, когда перед ней появился кулак Тяо, сжимающий монеты.

– Ну, чего встала?

– А? Извините! – Тин автоматически поклонилась и протянула руку. Холодный металл лег в ладонь.

«Раз, два, три…» – отсчитала она в уме, готовясь к неизбежному. Двух монет не хватало.

– Давай уже! – рявкнул Тяо.

И тогда в Тин вспыхнула злость! Это совершенно на нее не похоже, но отступать было поздно, да и некуда.

– Тут… меньше!

– Послание слышала? Или у тебя только мордашка симпатичная, а слух напрочь отсутствует? – Тяо улыбнулся, обнажив золотые зубы.

– Но разве это сокращение уже с сегодняшнего дня? – Тин нервно перебирала монеты.

– Послание действует с сегодняшнего дня!

– Но у вас же была приготовлена выручка с утра с расчетом на прежнее количество… это было до Послания! – Монеты звенели и терлись друг о друга.

– Тин из семьи Т-2134, мне надзирателя позвать? Или ты не видишь, что очередь задерживаешь? – Бровь Тяо поползла вверх, словно толстый слизень.

Тин обернулась. Усталые лица. Никто ее не осуждал – все всё понимали. Только Тен, поймав ее взгляд, предупреждающе покачала головой.

– Нет… Благодарю. – Тин с трудом выдавила из себя эти слова и до боли прикусила щеку. Невольное желание вспороть жирное брюхо Тяо загнутым ножом вернуло ее на землю. Она спрятала монеты в мешок и, чувствуя металлический привкус во рту, поспешила уйти.

– Эй, Тин? – догнал ее голос Тяо.

Тин обернулась.

– Ты ведь всегда можешь… подзаработать. Не стесняйся! Я тут всегда! – Тяо расхохотался, и его живот затрясся.

«Сдохнешь в грязи, как навозная муха», – подумала Тин, но вслух ничего не сказала. Не сегодня. Не в день памяти ее родителей.

Подходя к дому, Тин замедлила шаг. Попыталась придать лицу беззаботное выражение, натянуть на губы улыбку. «Все хорошо, мы справимся», – хотела она сказать Туру. Но, вспомнив о брате, поняла: он не поверит.

Их дом – небольшой, деревянный, как и все дома в южной части Тэнси, – стоял на отшибе. Тин прошла на задний двор, чтобы смыть с ног и сандалий засохшую грязь. Ей нужна была передышка перед встречей с Той. Тин не знала, заговорит ли та сегодня о родителях или они, как обычно, останутся запретной темой – будто их никогда и не существовало.

Скрипнула дверь. На пороге появился младший брат – Тур. Он присел на колени, поправляя ремни сандалий. Сгорбленная спина выдавала усталость.

Брат молча посмотрел на сестру. Им не нужны были слова. Они чувствовали мысли друг друга, как никто другой. Сердце Тин сжалось при виде усталого, взрослого лица брата. В этой неспособности справиться с горем они были похожи.

– Сразу же выплатили меньше, да? – буркнул он, кивнув на мешок. Голос Тура – низкий, хриплый – казался чужим.

– Да, уже сократили, – коротко ответила Тин, втайне надеясь, что Тур заговорит о родителях. Но он молчал, нахмурившись.

– Так жить нельзя… Надо что-то делать… – пробормотал он с бессильной злобой.

– И что например? – спросила Тин.

Тур не ответил. Как и всегда, ответственность за решения ложилась на Тин.

Она подошла к брату и нерешительно коснулась его плеча. Тин знала, что обнять брата не сможет, он не позволит. Но это прикосновение было важным – единственным способом сказать о своей любви.

– Сегодня… – начал Тур и замолчал, подбирая слова. – Той… она ничего не говорила… о них.

– Ясно. – Тин кивнула. В висках вновь запульсировала злость.

– Что будем делать, Тин? Мы останемся без запасов… – спросил Тур, впервые подняв на нее глаза.

Тин резко взглянула на брата. Как и всегда, решать приходилось ей. Тин отвернулась.

– Уменьшим порции, купим ячмень.

– Ясно, – произнес Тур и принялся изучать ладони, на которых горели пятна краски, так и не сошедшие с прошлой смены. Нелепым калейдоскопом они складывались в таинственный, пугающий узор.

Тин была старше на пять лет. Туру исполнилось восемнадцать, но выглядел он гораздо старше. Широкий открытый лоб уже не был идеально гладким, его пересекали две тонкие морщины, словно трещины на сухой земле. Тин знала, что это за морщины – шрамы боли по потерянным родителям. Глаза глубоко посаженные, темно-карие. Если раньше, в детстве, они были широко распахнуты и смотрели на мир с любопытством, то теперь их застилала тень разочарования. Нос упрямый, с горбинкой. Из всех черт о юности напоминали только губы – крупные, четко очерченные. Серовато-белое лицо Тура говорило о том, что работает он в маленьком, лишенном воздуха помещении. А те самые пятна на руках от бежевой и красной краски были следами его работы в Доме Прощания, где он делал ритуальный грим для мертвецов.

Дети называли это место Домом трупов. Когда-то Тин любила пугать соседских ребятишек жуткими историями о том, что по ночам мертвецы выходят из Дома Прощания и бродят по улицам, выискивая толстых, сытых мальчишек, чтобы полакомиться их телами. Тур, слушая эти байки, обычно давился от смеха. А толстенький мальчик Тик, живший как раз в северной, богатой части Тэнси, слушал, раскрыв рот, и потом икал до самых сумерек. Однажды родителям пришлось извиняться перед матерью Тика. Тин, нахмурившись, возразила отцу:

– А отчего он толстый, если все мы тут худые и есть нам нечего?

Отец собирался прочитать ей нотацию, но передумал:

– Знаешь, детка… ты права! С чего бы это смотритель склада так разжирел? – И подмигнул.

Тур после этого разговора нарисовал картинку, которая сделала его известным в квартале. Они с Тин назвали ее «Пукающий мальчик». На рисунке зеленолицый Тик держался руками за живот и отрывался ногами от земли, словно собирался взлететь. Стрелки, нарисованные Туром, указывали направление полета – прямо в небо.

Их мама тогда громко смеялась. Она была такой… яркой, звонкой, живой. В день, когда родителей не стало, Туру было пять, а Тин десять. Тур тогда замолчал. На целый год.

Но рисовать не перестал. Он воспроизводил одну и ту же картину: комнату, сбитые татами, маму, папу… кровь. Много крови. Несмотря на все эти страшные изображения, Той видела в мальчике талант. Но ремесло художника не передавалось в их семье по наследству, а значит, учиться в Академии искусств, что находилась в провинции Джан, Туру было нельзя. Тур рисовал, и его навык рос с каждым днем. Той с Тин не подозревали, что он тайком ходит в Дом Прощания и наблюдает за работой старого мастера. Как тот украшает тела мертвецов перед обрядом Последнего Пути.

Мастер, увидев в нем талант и уважение к смерти, взялся обучать Тура своему ремеслу. У него был племянник – Тир, – которому по праву наследства полагалось занять место мастера. Но у Тира руки росли не оттуда, и старик понимал, что его ремесло может быть забыто. Учителю стоило немалых усилий убедить администрацию в том, что сын Непрощенных достоин занять его место. В конце концов чиновники согласились – слишком хороши были работы Тура. Но с условием: зарплата его будет вдвое меньше, чем полагается мастеру, и он обязан передать свое мастерство наследнику – Тиру. Тир был не против. Наоборот, обрадовался возможности избавиться от ненавистной работы. Как выяснилось позже, Тир был левшой, а дядя годами пытался переучить его и заставить орудовать правой рукой. Тур же решил, что эта условность ни к чему. Так и работали они вместе после смерти старика – Тур и его помощник Тир.

В шестнадцать лет Тур стал мастером Дома Прощания. Он приводил в порядок тела всех, кто умер в провинции Тэнси. Обряд украшения тела – давняя традиция Долины, выражение почтения к смерти. Столетний верил, что смерть нужно умилостивить, чтобы она была добра к живым. Обряд Последнего Пути был доступен для тех, кто прощен при жизни. Непрощенным он запрещался. Но украшение тела – это возможность поклониться смерти даже тем, кто пошел против Долины.

Глаза Тура, и без того темные, казались почти черными в обрамлении синих кругов. Опухшие веки говорили о бессоннице. Он посмотрел на Тин прямо, не моргая.

– Справимся… – тихо сказала она, словно сама себе. – Что нам еще остается?

Той хлопотала на тесной кухоньке. Раздвинутые двери пускали в дом удушливый жар. Москитная сетка, подхваченная ветром, так и норовила ворваться внутрь. Той обернулась. Увидев внуков, она улыбнулась. Ее лицо, испещренное морщинами, ожило.

Той осмотрела Тин, потом глянула на Тура. Улыбка погасла.

– Садитесь… садитесь уже… – проговорила она и, поспешно отвернувшись, пошла к столу.

И Тин, и Тур поняли, что она хотела сказать, но не смогла. О сыне. Об их отце. Для Той он был всем. Оставшись вдовой в молодости, она посвятила себя сыну. А потом появилась невестка, которая с радостью согласилась жить вместе с Той. Мама Тин понимала, как свекрови будет тяжело одной. Они жили дружно, в любви. Потом появились внуки, и Той была счастлива. Им не хватало денег, но они жили дружно, всем на зависть.

– Тур, будь добр, принеси мне целебное масло, – попросила Той. Золотистое, ароматное, оно напоминало о солнце, о безмятежных днях. Им смазывали больные, изуродованные трещинами от многолетней работы на рисовых полях ноги Той. Потрескавшаяся кожа напоминала иссохшую землю. Той не смогла доработать до почтенного возраста – лишь до шестидесяти семи. «Те, кто жил и работал на благо Долины до семидесяти лет, могут покинуть свои рабочие места, чтобы насладиться оставшимися годами тихой жизни за счет Долины», – гласило Послание Столетнего П-3289.

Той тяжело вздохнула.

– Кажется… мне становится лучше. Еще пара дней… и мои ноги… будут в порядке, – сказала она, начиная привычный разговор.

– Конечно, – отвечала Тин.

Они обе знали, что это неправда.

Той расставила на столе глубокие плошки с рисом. Они ели молча. Лишь стук палочек нарушал тишину. Той бесцельно размешивала рис то в одну, то в другую сторону. – Ваши родители… вас очень любили, – прошептала она, и голос ее дрогнул. – И мы их никогда не забудем.

Палочки выпали из рук Тин. Она подняла глаза на Тура. Его глаза блестели от слез, но он сдерживался. Все сидели молча, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого вечера. Тин встала и обняла бабушку за плечи.

– Не думайте… что я не говорю о них… потому что… Непрощенных запрещено поминать… – сказала Той. – Просто сердце мое… хоть и старое… но помнит… А мы с вами… должны держаться… несмотря ни на что!

– Но мы так долго не протянем, – прошептал Тур, кусая губы. Тин грозно посмотрела на брата.

– Есть предложения? Ты уже второй раз говоришь, что надо что-то делать!

– Тогда я просто сделаю! – буркнул он и продолжил есть.

– Кому добавки? – спросила Той. – Ах да… сокращение… сегодня записала… – Она махнула рукой в сторону коридора, где на высоком постаменте лежала толстая Книга Посланий. – Тин, к тебе Тар заходила. Сказала, что-то важное хочет рассказать.

– Это же Тар! – усмехнулся Тур. – Она всегда готова что-нибудь рассказать.

– Эй, следи за языком! – предупредила Тин, стараясь говорить спокойно. – У нее правда могут быть новости.

– Ага, как же. – Тур ухмыльнулся и отправил в рот горсть риса.

Той тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью. Ее длинная седая коса качнулась в такт смеху.

После ужина Тин помогла Той убрать со стола, а затем расстелить постель. Она развернула соломенный матрас, опустила москитную сетку.

– Спасибо, милая. Что бы я без тебя делала? – с улыбкой сказала Той.

– Ложись уже, красотка! – Тин старалась говорить бодро. – А то кто же нам будет готовить такой вкусный рис. Ты сегодня опять убиралась? – спросила она, оглядывая дом. Из-за ног бабушка не могла уже убирать как прежде, но девушка не подала вида.

– А что мне еще делать? Сижу одна целый день… соседи заходить перестали… да и я к ним тоже… – вздохнула Той. – Наверное, я им надоела.

– Как же! Надоела! – усмехнулась Тин. – Еще найдешь себе какого-нибудь красавца-деда… захомутаешь… и заживешь припеваючи! – Тин достала с полки над спальным местом небольшую баночку с маслом. Той звонко засмеялась, отмахиваясь.

– Ой, скажешь тоже! – Морщины у глаз собрались в лучики. Она погладила длинную густую седую косу – свою гордость.

Тин открыла баночку. Терпкий сладковатый аромат наполнил комнату. Она с наслаждением вдохнула его, закрыв глаза. Но, снимая ткань с ног Той, задержала дыхание. Вид воспаленных, покрытых желтоватым налетом ступней и глубоких трещин на пятках вызвал у нее приступ тошноты. Той, заметив ее реакцию, отвернулась.

– Мы с тобой всегда славно жили, да, Тин? – начала она сбивчиво. – Помнишь, как ты любила прилечь рядышком и просила обнимать тебя так крепко, чтобы косточки хрустели?

– Помню, бабуль. – Тин старалась не смотреть на ее ноги. – А еще я помню, как ты из свеклы делала леденцы тайком от Тура, когда у него была сыпь. Он отвернется, а ты незаметно кладешь мне в руку.

– А сад… какой у нас всегда был сад. Помнишь?

– Помню, бабуль, – тихо ответила Тин. – Я тоже очень скучаю…

Тин продолжала смазывать ноги Той маслом. Когда она подняла глаза, бабушка уже спала. Ее лицо было спокойным и безмятежным. Морщинки разгладились.

В комнате царила тишина. Тин любила эти редкие минуты покоя и безмолвия. Жара немного спала. За окном стрекотали цикады. Лунный свет мягко окутывал скудно обставленную комнату.

Тин тихо откинула москитную сетку и села на пол, прислонившись к стене. Дыхание Той было едва слышно – она спала на кухне, в дальних комнатах было слишком душно.

Пол был застлан старыми потрепанными циновками, которые уже давно пора было заменить, но на новые не было денег. Из мебели – пара шкафов и несколько деревянных полок, сделанных отцом. Тин еще помнила запах дерева и стружки, которые вились у него под руками.

В углу кухни, на новом, сверкающем золотой краской постаменте, лежала Книга Посланий. Этот постамент стоил им месячной зарплаты – смехотворная цена за право почитать Столетнего.

Время близилось к полуночи. Тин вышла во двор. Ночной воздух, наполненный пением насекомых и птиц, казался прохладным и свежим. Тин задумалась: а что, если нарушить завет Столетнего и отправиться на ночную охоту? Добыть мяса, рыбы… Хоть как-то облегчить жизнь. Но охота была под строжайшим запретом. С каждым годом птиц и зверей становилось все меньше, домашний скот чах, умирал. Даже коровы и козы давали все меньше молока. В их квартале только две семьи могли похвастаться наличием хозяйства, да и то их животные постоянно болели. Столетний объяснял это грехами предков, принесших с собой на эти земли войну и раздор. Когда-то давно, еще до рождения Тин и Тура, в Долине случилось восстание. Одна из провинций – самая северная, расположенная рядом с Эндами, – была стерта с лица земли, оставив после себя лишь выжженную пустошь. Но Тин, как и многие, понимала: дело не в грехах. Просто земля в Долине была скупой и бесплодной, и ее не хватало, чтобы прокормить всех.

Тин встрепенулась, услышав шелест травы. Звук был слишком явным для змеи, слишком громким для грызуна. «Воры?» – испугалась она, вспомнив о новом Послании и сокращении зарплаты. После этого все было возможно.

– Кто здесь? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я вас слышу!

– Пс! Тин! Ты где? – донесся тихий женский голос.

– Привет-привет! – улыбнулась Тин.

Тар вышла из тени и, подбежав к Тин, коснулась пальцем ее лба. Маленький теплый пальчик слегка толкнул Тин – их давняя, детская традиция. Тар выглядела довольной. Ее зубы казались белоснежными в темноте. Свет луны падал прямо на ее лицо, подчеркивая ехидный блеск в глазах. Идеальные черты, гибкое стройное тело… Она напоминала ожившую статую. Тар села рядом с Тин и достала мундштук. Изящный, светлый, он был совсем небольшим. Тар деловито заправила чашу табаком и чиркнула спичкой.

– Ого, это что? Откуда такая роскошь? – удивилась Тин, разглядывая фарфоровый мундштук.

– Клиент подарил. Авансом, – улыбаясь ответила Тар.

– Стало быть, клиент… особенный? Откуда у него фарфор… в Тэнси?

– А кто сказал, что он из Тэнси? – ехидно спросила Тар, но тут же ссутулилась, словно испугавшись собственной смелости.

Тар закурила, изящно изогнув кисть. Губы – ярко-алые в отблесках пламени – сочно обхватили мундштук. Табак затрещал. Тар посмотрела на Тин, приподняв бровь, и протянула ей мундштук. Тин отказалась, покачав головой. Сегодня одной из них предстояло работать, а другая только закончила рабочий день и хотела расслабиться.

Воздух вокруг начал наполняться терпким ароматом табака. Тар заерзала, словно хотела что-то сказать. Потом передумала и опустила глаза. В такие минуты Тин видела ее настоящую – не беззаботную хохотушку, которой она притворялась в Бао, а задумчивую и внимательную Тар. Эта Тар все взвешивала и обдумывала. Наконец, опустошив мундштук и щелкнув ноготком по горячей чаше, она заговорила.

– Тин… мне жаль… я помню… – прошептала она и крепко сжала руку Тин. Тар нарушила запрет поминать Непрощенных. И это было важно.

– Спасибо, – также шепотом ответила Тин.

Тар сложила губы трубочкой и издала протяжный свист, похожий на пение птицы.

– Тар, что случилось? Ты меня пугаешь… Ты так свистишь, когда хочешь что-то рассказать.

Тар закусила губу и широко улыбнулась.

– Знаешь ты меня… – сказала она с притворной беззаботностью.

– Тар, ты же знаешь… я туда не хожу, – тихо ответила Тин.

– Знаю. Но сегодня особенный вечер. – Тар посмотрела в глаза Тин. Тин увидела в них не только привычный огонек веселья, но и тревогу.

– Что такого особенного будет сегодня? – спросила Тин. Она не ходила в Бао. Во-первых, из-за Тжи. Во-вторых, из-за работы Тар. Если первого она избегала из-за неловкости их последней встречи, то второе… Тин просто не могла смириться с тем, чем занималась ее лучшая подруга.

– Ну, начнем с того, что сегодня мы выступаем с новым танцем! Угадай, как называется? – спросила Тар, но, не дождавшись ответа, продолжила: – «Цветок юности»! Ты должна это видеть! Пожалуйста! Умоляю! – Ее голос сорвался.

Тар, как и все Смешанные дети, не имела права выбирать себе профессию. Ее судьба была предопределена с рождения. Тар – дочь уроженки провинции Мун и мужчины из Тэнси. Ярко-рыжие волосы она унаследовала от матери, которая по происхождению была на ступень выше. Но по законам Долины Смешанные семьи жили в провинции отца, которая была ниже по статусу. «При смешанных браках ребенок и семья живут в провинции, которая ниже по сословию. Семьи же такие именуются отныне Смешанными и по статусу становятся ниже обычных жителей провинции», – гласило Послание-2748. Такие браки были редкостью. Смешанные дети не имели права продолжать род. Девочки с детства готовились к работе в Доме Развлечений, а мальчиков, достигших четырнадцати лет, отправляли в горную провинцию Бэй – трудиться в шахтах наряду с каторжниками.

– Тар, ну ты можешь мне назвать хоть одну причину, почему именно сегодня ты решила заставить меня пойти в Бао?

– Ну… – Тар и вскочила с места, нервно теребя мундштук. – Там сегодня… – Она вновь села рядом с Тин.

– Тар, ты чего? – Тин заметила, как подруга сжимает в руках чашу мундштука.

– Мне это важно, потому что там будет… ну, тот клиент… и он… ну, в общем… у нас, кажется, все серьезно… Он может стать моим покровителем, – выпалила Тар и замолчала. Ее грудь тяжело вздымалась. – Я хочу, чтобы ты посмотрела на него и сказала, что думаешь. Я тебе верю.

Тин хотела обнять подругу, прижать к себе и успокоить. Она понимала, о чем мечтала Тар – вырваться из нищеты, найти покровителя из высших сословий и перестать работать в Доме Развлечений.

– Ты ведь не бросишь меня? – спросила Тин, чувствуя, как в горле встает ком. – Я имею в виду сегодня… Ты не уедешь?

– Нет, что ты! Не сегодня! Все на самом деле не так серьезно. Да и мне еще надо кое с чем разобраться… Хорошо? – Тар схватила руки Тин. – Ты ведь знаешь… это шанс изменить мою жизнь. Ты должна… понимать…

Тин вздохнула и опустила плечи.

– Понимаю… – тихо сказала она. – Но не принимаю.

Тин сжала тонкие изящные пальцы подруги. Они были такими разными – эти руки. У Тар – белые, гладкие, аккуратные, с розовыми ноготками. У Тин – грубые, потрескавшиеся, с вечной грязью под ногтями.

– Ой, ну не будь такой нудной! Ты только представь, а вдруг он однажды заберет меня с собой! И тогда я со всеми почестями перееду в ту провинцию, что стоит на горе… ближе к Столетнему… – Тар мечтательно закусила губу. Мрачность как рукой сняло. Теперь в ее глазах горел огонек надежды.

Тин молчала, глядя на аккуратные ступни Тар. Они были обуты в сандалии на высокой подошве. Каждый пальчик – белый, холеный, с идеально ровным ноготком. Ступни же Тин были все в мозолях и царапинах, а старые потрепанные сандалии разваливались на ходу.

– Зачем тебе это, Тар? – спросила она. – У тебя ведь здесь все есть…

Тар хотела возразить, но, опустив глаза и поправив рукава халата, сказала:

– Ты никогда не поймешь, каково это, не иметь возможности выбирать свою судьбу. Я этого… – Она коснулась красных браслетов на запястьях, символа ее профессии, – не выбирала. Я бы отдала все, чтобы, как ты, работать в полях. Но мне нельзя. Я лучше умру, чем всю жизнь… – Тар замолчала, словно боясь произнести эти слова вслух, – …буду делать то, что делаю… в Бао…

– Но ведь тебе предлагали покровительство и тут! И много кто! Да тебя даже замуж звали! – почти прокричала Тин.

– Да? – Голос Тар зазвенел. – А хотела ли я замуж за них… ты не забыла спросить? Быть женой того, кого не любишь. И так же раздвигать ноги до конца дней? Нет уж! – Тар фыркнула и посмотрела на Тин исподлобья.

– Я не это хотела сказать… – начала Тин, но Тар перебила, прикрыв ее рот ладонью и чмокнув в щеку.

– Быть женой того, кого не любишь… это еще хуже, – прошептала она. – А вот если бы любила. – Тар замолчала, задумчиво проводя языком по губам. – Тогда хоть сейчас… хоть сегодня! Только бы он позвал…

– А что даст тебе другая провинция, кроме того, что ты официально будешь принадлежать покровителю? Он заберет тебя с собой, и ты не сможешь сделать ни шагу без его ведома. Даже если он поселит тебя в богатом доме с нефритовыми стенами.

– Ну, не с нефритовыми, а с мраморными, – усмехнулась Тар. – Разница в том, что это будет мой выбор, понимаешь? Мой! Я сама решу… уезжать мне или нет. Увижу мир за пределами наших рисовых полей и выберусь из нищеты.

Тин молча посмотрела на подругу и опустила взгляд на свои ноги. Это ноги, которые целый день стояли по колено в воде.

– Тин, пожалуйста, пошли со мной… – Тар взглянула на нее с мольбой. – Мне так важно, чтобы ты была рядом. А то вдруг что-то случится и меня будет некому защитить…

Самый большой страх Тин был связан именно с этим – что Тар могут обидеть.

– Засранка… – Тин улыбнулась. – Умеешь ты разжалобить! Ладно, дай мне время собраться.

– Да! – Тар вскрикнула от радости. – Давай быстрее! Там еще и Тжи сегодня.

Сердце Тин сжалось.

– Тжи, – повторила она тихо. Что-то теплое и колючее одновременно шевельнулось у нее в груди.

Тин вошла в дом и обернулась. Тар вновь достала мундштук и, закурив, стала задумчиво разглядывать фарфоровую чашу. Тин нахмурилась. Ей не понравилось, как долго и упорно Тар скрывала истинную причину своего приглашения. Что-то не так с этим таинственным клиентом. И Тин решила сама во всем разобраться.

Дом Развлечений, или Бао, как его назвали все, стоял еще со времен прапрабабушки Тин. Тор, его владелец, получив лицензию в восемнадцать лет, владел этим заведением и пользовался в Тэнси почти таким же уважением, как и следователь – с той лишь разницей, что первого любили, а второго боялись. Бао был последним оставшимся Домом Развлечений высокого класса в южной части Тэнси. Остальные либо разорились, либо превратились в притоны для Непрощенных, где курили табак и торговали больными «девочками». Тор ревностно следил за порядком, за здоровьем своих «девочек» и за репутацией заведения. Двухэтажное здание занимало почти двести татами. Второй этаж был отведен для утех и курительных комнат, где предлагали разные сорта табака. Его привозили из соседней провинции Мун.

Когда Тар скрылась за воротами, подняв полы халата, Тин повернула голову в сторону паланкинов, стоявших чуть поодаль. Носильщики весело перешучивались. Вид паланкинов заставил Тин остановиться и присмотреться к знаку, вышитому на занавесках. Камень, излучающий свет. Это мог быть только знак провинции Бэй – той самой горной провинции, о которой в Тэнси ходили жуткие слухи: жители Бэй – жестокие и высокомерные, а их дети умирают от загадочной болезни.

Носильщики были одеты в серебряные шаровары и белые жилеты. Один из них, увидев Тин, громко цыкнул. Тин смерила его тяжелым взглядом и поспешила внутрь.

На первом этаже было почти пусто. Несколько столиков, огороженных низкими ширмами, стояли в отдалении друг от друга. Места за столиками стоили дорого, поэтому здесь обычно сидели самые зажиточные жители северной части Тэнси, где, помимо рынка и пары харчевен, развлечений не имелось. Между столиками сновали красивые девушки и парни с подносами и мешочками для монет – чаевые за хорошее обслуживание. Они то и дело скрывались в кухне.

Тин прошла внутрь, стараясь дышать ровно, чтобы успокоить нервы. И тогда она увидела его.

Тжи стоял по ту сторону широкой деревянной стойки и наливал из бочки ярко-красную жидкость. Как всегда, его каштановые волосы были взъерошены, словно он только что проснулся. Темно-зелеными глазами он сосредоточенно следил за струей. Он сильно возмужал за последние годы, и Тин заметила, как вырисовывались широкие плечи под рабочим халатом. Засученные рукава открывали мускулистые предплечья. Тин поймала себя на мысли, что неприлично долго разглядывает его руки. Она вздрогнула, когда Тжи, заметив ее, улыбнулся широкой, открытой улыбкой.

– Что за люди! Тихоня! Иди сюда! Налью тебе за счет заведения! – прокричал он, доставая из-под прилавка бутыль и наливая зеленую жидкость в деревянный стакан.

– Тебя когда-нибудь за это уволят, Тжи, – сказала Тин, смущенно отводя взгляд. Успел ли он заметить, как она разглядывала его? – Тор наверняка все пометил.

– Еще бы! Но Тор меня обожает. Так что пей! – Тжи засмеялся знакомым низким голосом.

Как бы человек ни менялся, его всегда можно узнать по смеху. В этот момент Тин поняла, как ей не хватало Тжи, этого чувства легкости и простоты, когда не нужно притворяться, скрывать свои мысли. Тжи, нарушая все правила приличия, обошел прилавок и обнял ее. Тин замерла, смущенно прижимая к себе стакан.

– За встречу, – пробормотала она и, словно заядлая пьяница, залпом выпила. Тжи удивленно приподнял брови. Он наклонился и тихо сказал:

– Мне жаль, Тин… я помню…

Тин кивнула в ответ на слова Тжи. Что-то надломилось внутри, и она поняла, как же сильно устала от всего.

– Тжи, налей мне еще, – попросила она с запинкой.

Он молча послушался.

– Ты совсем одичала, – сказал он, разглядывая ее.

– Есть такое… – Тин со слезами на глазах смотрела на зеленую жидкость в стакане. Ей хотелось встать и убежать, спрятаться ото всех. Выдохнуть ком, застрявший в горле.

Тжи должен был стать таможенником, как и его отец. Но из-за сложных отношений с отцом временно устроился в Бао, чтобы переждать и смириться с неизбежным. Мало кто знал, что Тжи получил это место благодаря Тиш – дочери главного следователя Тэнси. Тиш давно сохла по Тжи, и ей ничего не стоило уговорить отца. Но временный перерыв заканчивался к концу зимы. Пять лет – слишком длинный срок для того, кто должен был занять важный пост в администрации Долины.

– Ты из-за Тар пришла? – спросил Тжи. – Или… сама бы… не зашла?

– Вроде того, – ответила Тин. – Ты знаешь о ее новом поклоннике?

– А о каком из сотни? – Тжи расхохотался.

– Это верно. Тар у нас нарасхват, – усмехнулась Тин. – Но я о новом… который из Бэй.

Тжи замолчал и, взяв поднос, стал расставлять на нем чарки с сакэ. Он перехватил взгляд девушки, которая, проходя мимо, коснулась его руки и закусила губу. Тин почувствовала укол ревности.

– Да, – ответил Тжи, глядя на Тин. В зеленых глазах даже в полумраке были видны маленькие темные точки – знак волнения или чего-то еще. Его краткость показалась Тин подозрительной.

– Кто он?

– Не знаю, но кто-то очень богатый. Очень.

– Насколько? – Тин прищурилась.

Тжи наклонилась к ней и прошептал на ухо:

– Кажется, он из Дома Следствия Бэй. Он часто оплачивает счета за всех… когда в хорошем настроении.

– За всех? – Тин удивленно огляделась. Теперь она понимала, откуда здесь столько народу.

– А платит золотом. – Дыхание Тжи щекотало ей ухо. Тин покраснела, но не отстранилась. Выпитый напиток и сказанные слова разбудили в ней… что-то незнакомое. Тжи, заметив ее смущение, отступил.

– Успокойся, Тар умная, ты же знаешь, – произнес Тжи.

– Знаю, но она надеется, что он предложит ей покровительство.

Тжи отвел взгляд и, наливая сакэ в чарки, неловко уронил пару капель.

– Они идут. Приготовься к изобилию красок, – сказал он, кивнув в сторону группы танцовщиц, и поспешно вернулся за стойку.

– Привет, Тин!

– Привет-привет!

Поцелуи, объятия, звонкий смех… Тар, как всегда, бесцеремонно растолкала всех, проходя вперед. Наряды были невероятными: выполненные вручную из натурального шелка, с вышивкой и камнями… Длинные рукава, взлетая при каждом движении, открывали тонкие запястья, украшенные одинаковыми красными браслеты. Вместе с Тар было семь девушек. Тин их всех знала. Половина из них выбрали эту профессию добровольно – лишь бы спину не гнуть на рисовых полях. Других продали еще в детстве – родители обменяли их жизни на еду и монеты. Но это было лучше, чем голодная смерть. Юные, красивые и такие грустные. Их взгляды – озорные и внимательные одновременно – скользили по лицам посетителей. Они оценивали, выбирали… Каждая знала, к кому стоит приблизиться, а кого лучше обойти стороной – от кого будет толк, а от кого – только пустые обещания. Яркая краска на губах, черные стрелки на веках… Все как одна черноволосые – кроме Тар с ее огненной гривой. Они хихикали, прикрывая рты ладошками, когда смех грозил перерасти в неприличный хохот. Их узкие сандалии казались Тин крошечными. Невысокие, стройные, с идеально прямыми спинами…

– Ну? – спросила Тар, подойдя к Тин. – Рада, что пришла?

– Честно? Лучше бы пораньше спать легла, – ответила она с натянутой улыбкой, проводя рукой по рукаву халата Тар, вышитому голубыми цветами… работа заботливой мамы.

– Майя превзошла себя! – сказала Тин. – Это цветок из ее провинции?

– Да, красивый, правда? Мне нравится, как эта синева просвечивает сквозь розовый… Цветок не так прост, как кажется.

– Как тайна внутри каждого человека? – спросила Тин.

– Да, как тайна или правда. – Тар взглянула на Тжи, который, наливая сакэ, вновь пролил его на стойку.

– Вот так дела! За это Тор меня точно уволит! – пробормотал он, вытирая лужу. Тар неотрывно следила за ним, закусив губу. Девочки-танцовщицы щебетали без умолку.

– Тор зовет! Пора! – Тар кивнула в сторону старика, который энергично размахивал руками, подавая знаки.

– Мы идем танцевать, – сказала Тар, оборачиваясь к Тжи. – Да?

– А… да… конечно… – ответил он, отводя взгляд.

– А как же твой поклонник? – спросила Тин. – Ты же хотела показать его мне.

– Ну, это неважно. – Тар улыбнулась. – Ему придется тебе понравиться, раз уж здесь никого лучше нет. – И, подхватив свои пышные юбки, она увела за собой девушек-танцовщиц.

Тин недоуменно посмотрела на Тжи и пожала плечами.

– Что с ней сегодня?

Тжи ответил ей тем же жестом, но взгляд его не открывался от удаляющихся фигур.

В центре зала Тор разгонял толпу, освобождая место для танца. Импровизированная сцена – просто квадрат, обозначенный на полу, – была окружена столиками.

Семь пар рук хлопали в такт – мерный, звонкий звук, призывающий к вниманию. Затем ударили барабаны. К ним присоединилась трехструнная лютня.

Музыка словно проникала внутрь, пробуждая потаенные мысли и чувства. Танцовщицы плавно двигались, сплетая в воздухе невидимые узоры. Тар была в центре. Ее рукава, взлетая и опадая, открывали до плеч белые руки. Медленный наклон головы… Взмах рук… Хлопок… стук деревянных сандалий отдавался в полу, сливаясь с ритмом барабанов. Тор, сидя за низким барабаном, отбивал такт. За ним следовали остальные музыканты.

– Да, девочки сегодня в ударе, – произнес Тжи, наливая Тин алый напиток. Она опрокинула стакан. Терпкий сладковатый вкус обжег горло, перехватило дыхание.

Она посмотрела на танец и смутилась.

– Что-то даже слишком в ударе, – сказала она, наблюдая, как Тар, очерчивая руками свою фигуру, приподнимает полы халата.

Танец был построен по принципу распускания цветка. Каждый круг – новая стадия созревания бутона. Руки выражали эмоции, движения рассказывали истории. Вот девушки прикрыли лицо от порыва ветра… Вот вскинули руки к небу, словно прося дождя… И наконец кульминация – халаты медленно опадали, обнажая тела. Под шелком – плотные повязки на груди и широкие юбки, которые при умелом обращении могли спускаться до пола и взлетать до прилично допустимой длины.

Когда Тар скинула халат, по залу прошел вздох. Самая высокая, гибкая, изящная… Ее кожа сияла в полумраке. Рыжие волосы медленно рассыпались, словно огненная река, ниспадая на плечи. Девушки вокруг потянули за ленты, вплетенные в ее волосы. Легкое движение рук – и рыжие пряди волной достигли пояса. Еще один удар барабана… Хлопок… и все замерло. Бутон раскрылся. Неподвижные, но дышащие лепестки, согнулись в поклоне. Зал взорвался аплодисментами. Девушки, подняв халаты, последовали за Тором, который расчищал им путь. Монеты звенели, падая в раскрытую накидку одной из танцовщиц.

Старый Тор выглядел довольным. Полы его сливового халата шуршали по полу. Он не был обычным хозяином Дома Развлечений – искренне заботился о своих работницах, знал, когда у каждой из них день рождения, помогал, если в семье случилась беда. Он говорил, что ему повезло родиться в богатой и уважаемой семье и надо ответить миру добром. Многие подозревали, что причиной его доброты была трагическая смерть дочери, которая умерла совсем юной. Он заботился о «девочках» как о собственных детях и любил их так сильно, как только позволяли строгие законы Долины.

– Тжи, – обратился он, проходя мимо, – будь добр, запиши все на счет наших гостей и приготовь напитки на второй этаж.

Он улыбнулся Тин. Тар, проходя мимо, бросила на Тжи быстрый взгляд. Потом гордо вскинула голову и скрылась в коридоре, ведущем на лестницу.

Тин удивленно проводила Тар взглядом.

– Тжи, вы поссорились? – спросила она.

Тот покачал головой, но тут же его отвлекли крики посетителей, требующих напитки.

– Спасай, Тин, кажется, я тут застрял до утра.

Тин огляделась. Зал был полон народу. Официанты едва успевали принимать заказы.

– Что ж, бесплатно попила, теперь буду отрабатывать, – усмехнулась она. – Где у вас рабочие халаты? – спросила Тин.

Тжи исчез в подсобке и вернулся с халатом.

– Спасибо. Помоги девочкам принимать заказы. Только осторожно! Опрокинешь поднос – Тор вычтет из зарплаты! – предупредил он.

– А я тут и не работаю. Так что вычтет из твоей! – Тин показала ему язык и, накинув халат, отправилась в зал. Потом она пожалела о своей детской шалости, которая была больше свойственна Тар. Но напиток развязал ей язык.

Она осторожно обходила столики, стараясь запоминать заказы. Затем возвращалась к Тжи, выкрикивала, что нужно приготовить. Когда первый заказ был готов, кто-то окликнул ее по имени. Тин обернулась. Перед ней стоял юный парнишка с взъерошенными волосами.

– Тин! – Он неуклюже поклонился, чем вызвал смех своих приятелей. – Прекрасно… м-м-м… выглядишь… Тин… – протянул он с улыбкой, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Привет, Тир. Как дела? – спросила Тин, ища глазами пути отхода. Это был племянник старого мастера Дома Прощания, которому Тур «уступил» свое место. Тиру было лет семнадцать. Он покраснел до ушей, увидев Тин, но при этом не стесняясь оглядел ее с ног до головы.

– О, Тин! Привет! Хорошо! – широко улыбнулся он, обнаружив сколотый передний зуб. – А ты работаешь здесь? – спросил он с надеждой.

Тин поняла, что просто так ее не отпустят.

– Говори, что принести. Сделаю вне очереди. А ты мне за это будет должен… – сказала она. – Подменишь Тура как-нибудь.

– Спасибо! Ого! Да без проблем! Я и так периодически его подменяю. Он меня выручает. Сама знаешь… у меня руки не из того места растут. – Он попытался подмигнуть, но, не удержав равновесие, упал на своего приятеля. Тот, хохоча, оттолкнул его. Началась шутливая потасовка.

– Да… было дело… пару раз в прошлом месяце, – сказала Тин. – Ладно, говори уже, что принести.

– Пару… Скажешь тоже, – проговорил он, поднимаясь с пола и упирая руки в бока. – Пять раз как минимум! Но я не жалуюсь! Хотя, честно говоря, я с трупами так не могу… как он… Тур ведь с ними… разговаривает… а меня от этого… в жуть бросает.

Тин встрепенулась.

– Пять? – переспросила она, глядя на Тира с недоумением. Неужели Тур брал отгулы и ничего ей не сказал? Но Тира вновь свалили его приятели, и Тин решила расспросить его позже. Сзади раздавались крики недовольных гостей. Они стучали пустыми чарками и стаканами по столам, требуя обслуживания. Тин, несмотря на шум, чувствовала в голове странную пустоту. Мысль о пяти отгулах Тура не выходила у нее из головы. Она медленно пробиралась к стойке и только сейчас услышала, что Тжи ей что-то кричит.

– Что? – спросила она.

– Я говорю, давай заказы! – гаркнул он, перекрывая шум в зале.

Тин покачала головой.

– Тжи, нам нужно еще сакэ! – крикнула девушка в откровенном халате, которая до этого стоила ему глазки. Но он даже не посмотрел в ее сторону и отмахнулся, как от назойливой мухи. Тин, сжав пальцы до боли, посмотрела на Тжи.

– Я только что видела Тира. И знаешь, что он мне сказал? – спросила она, наливая себе сакэ. Тин преувеличенно улыбнулась, скрывая раздражение.

– Лучше не смеши… – нахмурился Тжи, но было поздно. Тин уже опустошила чарку.

– Мой брат берет отгулы! А я, значит, пашу в полях… больная… здоровая… А он отдыхает! – Тин почувствовала, как ее лицо наливается жаром. Она заметила, что уши Тжи покраснели. Это всегда было его слабостью – он краснел, когда врал или что-то скрывал.

– Нет, Тин! Не накручивай себя! Уверен, всему есть простое объяснение! Он же всю зарплату приносит в дом?

– В том-то и дело! – Тин погрозила ему пальцем и только сейчас поняла, как давно не пила. Все вокруг казалось нереальным, размытым. Но эти красные уши… Тжи что-то скрывал. Тин наклонилась к нему через стойку.

– Тжи, сейчас все сплошь и рядом выпивают! Я вижу по твоим ушам, что ты что-то утаиваешь! – сказала она шепотом. – Ну же, скажи! Я все пойму! Ты меня знаешь! Я буду спокойна, как вода…

Тжи расхохотался, глядя ей в лицо.

– Да! Ты сейчас точно как вода! – сказал он, отстраняясь. – Ну-ка… иди присядь и выдохни…

Но в голове Тин уже рисовала жуткие картины: Тур, валяющийся в грязи… слюни, стекающие по подбородку… алкогольный дурман… Она мысленно готовила ему взбучку.

– Тин! Тир здесь?

Девушка, ожидающая напитки, громко цокнула, выказывая свое недовольство. Сама наполнила чарки, развернулась, ненароком распахнула полы халата, чтобы, помимо груди, оголилась еще и нога. Потом ушла к столику.

– Здесь, – ответила Тин, зло глядя ей вслед.

– Значит, Тур сегодня работает. Завтра расспросишь его, ладно? Хотя, зная твоего брата, могу предположить, что он просто подрабатывает где-то еще. – Тжи посмотрел на Тин. – Смотри, тут, кажется, затишье… Давай и мы немного расслабимся? – Он поставил перед ними два стакана и налил сакэ до краев.

– Тебе же нельзя, – с сомнением сказала Тин.

– Тин, ты сюда носу не показывала с прошлой осени. Так что… кто мне запретит? – улыбнулся он. – Да… и я безумно рад тебя видеть, – добавил он тише.

– Идиотский день, – сказала Тин, беря стакан, – еще и Тар просто ушла наверх. Она как-то странно себя вела, не находишь? Ты ее, случайно, не обидел?

Тжи покачал головой.

– Давай выпьем за хороший урожай! – предложил Тжи.

– Стареешь, Тжи! Такие тосты за столом стариков говорят, – шутливо сказала Тин.

И тут Тин поняла, что флиртует с ним. То, чего она так боялась после последней встречи… происходило прямо сейчас. Они сидели рядом. Одни. И Тин не сопротивлялась. Ей было хорошо с ним. Ушли мысли о боли в спине, о безысходности и страхе. Завтра она отоспится, а потом все повторится: солнце, рис, мутная вода. Но сейчас ей хотелось просто забыться.

Посетителей в Бао становилось все меньше. Сквозь раздвинутые двери пробивался бледный рассвет. Тор, устало шаркая ногами в сливовых туфлях, прошел мимо и остановился напротив Тжи и Тин. Складки на лбу и кустистые седые брови придавали ему суровый вид. Но Тин видела, что он просто устал.

– Ну что… прохлаждаетесь? Старикам в его возрасте нужно спать ночами, а не работать.

Тин с трудом сдержала зевок. В голове шумело.

– Как и всегда, – ответил за двоих Тжи.

– Тжи, уволю, помяни мое слово, – проворчал Тор и, качая головой, скрылся в подсобке. Он всегда был странным хозяином Дома Развлечений. Сочувствовал девочкам настолько, что ввел собственное ограничение на интимные услуги – завысил цены и брал себе минимальный процент. Так он избавился от большей части неблаговидных клиентов.

Тин неловко повернулась и, расплескав сакэ, захихикала.

– Да ты, кажется, напилась, – сказал Тжи, глядя на нее с улыбкой. В его глазах плясали озорные огоньки. Мягкое, располагающее выражение лица. Тжи всегда был таким искренним. Врать он не умел. Любая потаенная мысль тут же отображалась на его лице – в заломах губ, в покрасневших ушах. Словно он физически сдерживал правду, которая пыталась вырваться наружу.

Тжи потянулся вытереть лужу, но Тин опередила. Их локти соприкоснулись. Тин впервые не отстранилась. Оголенные предплечья, смеющиеся глаза. Сама не понимая, что делает, она потянулась навстречу, обхватив руками его колючий подбородок. Прильнула к губам Тжи и почувствовала, как его рука обхватила ее за талию. Поцелуй был робким, нежным. В голове Тин вдруг стало тихо. Она не понимала, почему до этого так долго отталкивала его. Чего боялась? Неужели смерть родителей так сильно искалечила ее? Неужели она разучилась жить? Любить? Чувствовать? Нежность переросла в страсть. И вдруг тишину разрезал громкий стук сандалий. Тин обернулась.

Тар стояла на лестнице, сжимая поднос. Ее волосы – огненная река – ниспадали на плечи. Рот был слегка приоткрыт. Поднос с грохотом упал на пол. Тар, покачнувшись, оперлась о стену.

– Значит, вот как, Тжи? – прошептала она. Тин видела, как Тар, кусая губы, пытается сдержать слезы. Капельки крови выступили на ее губах.

– Что ж, поздравляю, раз теперь у нас у всех… все будет… так хорошо! Я так рада! – Голос Тар был неестественно высоким. Она резко повернулась и скрылась на втором этаже.

– Что это было? – Тин оторвалась от Тжи и увидела, как он отвернулся, словно стыдясь чего-то.

– Тжи… – повторила она – Что это было?

Он повернулся к ней.

– Тин, я должен тебе кое-что рассказать, – начал Тжи, но Тин испуганно замотала головой и прикрыла рот рукой.

– Нет, нет, нет, только не говори, что ты с Тар…

– Это было несерьезно. Это ничего не значит. Мы не были вместе. Мы просто… – Тжи запнулся, не зная, как объяснить. И чем больше он говорил, тем отчетливее Тин понимала, какое предательство совершила в глазах Тар. Стало ясным странное поведение подруги, намеки на замужество по любви… Тар любила Тжи. А Тин отняла его. Сама того не желая. Эта мысль, словно острый нож, вонзилась ей в сердце.