Частота 30/0

Часть 1. Особняк на краю Озерска

Дом Витора Романова стоял на самом краю Озерска – городка, который словно выпал из стремительного ритма современности. Здесь время текло иначе: неторопливо, с оглядкой на традиции и соседские пересуды. Осенью Озерск преображался, окутываясь золотисто‑багряным покрывалом. Улицы, вымощенные неровным булыжником, утопали в ковре опавших листьев – жёлтых, как мёд, алых, как закатное солнце, и коричневых, словно старинная кожа переплётов. Воздух наполнялся терпким ароматом увядания, смешанным с дымом из печных труб, где хозяйки топили дровами, готовя ужин.

Вдоль просёлочной дороги, ведущей к особняку, тянулись невысокие домики – каждый со своей историей. Их фасады украшали резные наличники, выцветшие от времени, но всё ещё хранящие следы былой изысканности. Палисадники пестрели поздними цветами: астры с лепестками, похожими на звёзды, и хризантемы, чьи соцветия напоминали миниатюрные солнца. Некоторые дома выглядели заброшенными – окна заколочены, крыльца покосились, – но даже в запустении они сохраняли уют, будто дремлющие старики, вспоминающие молодость.

Несмотря на удалённость от центра, район жил своей тихой жизнью. Неподалёку располагалась детская площадка – не новая, но ухоженная. Качели с облупившейся краской всё ещё раскачивались под весом смеющихся детей, горка блестела от частых спусков, а песочница хранила отпечатки маленьких ладошек. За площадкой простирался маленький парк – островок спокойствия среди осенней меланхолии. Аллеи клёнов и лип, чьи ветви уже почти оголились, создавали причудливый узор на земле. По утрам здесь было особенно красиво: туман стелился над дорожками, а первые лучи солнца пробивались сквозь золотую листву, превращая парк в сказочное королевство, где каждый лист казался драгоценным камнем.

Если пройти через парк и подняться по едва заметной тропе, вновь окажешься у подножия холма, где мрачно и величественно возвышается особняк. Он словно сторожит границу между оживлённым городком и безмолвным царством воспоминаний.

Особняк на холме выглядел как кадр из триллера про заброшенное поместье – молчаливый свидетель ушедших эпох, застывший между прошлым и настоящим. Построенный больше века назад неизвестным меценатом, он когда‑то блистал: высокие окна в свинцовых рамах отражали закатные лучи, резные двери с вензелями открывались для знатных гостей, а парадная лестница с коваными перилами, напоминавшими застывшие волны, вела в залы, где звучали вальсы и смех. Сейчас это была скорее декорация к фильму о былом величии – краска облупилась, обнажив древесину, ступени потрескались под весом десятилетий, а сад за домом превратился в царство дикого шиповника и крапивы, чьи колючки цеплялись за время, словно пытаясь удержать его.

Внутри особняка пахло старым деревом и воском – запах, который мгновенно переносил Виктора Романова в те времена, когда в доме ещё звучал детский смех. Теперь же тишина была такой густой, что её можно было потрогать. В холле стены украшали пустые рамы: когда‑то здесь висели семейные фотографии, запечатлевшие поколения, теперь остались только следы от гвоздей – молчаливые шрамы на коже дома. Романову было 50 лет, но выглядел он старше. Его фигура, хоть и сохраняла следы былой стройности, казалась слегка ссутулившейся под грузом невысказанных мыслей. Тёмно‑каштановые волосы, ещё недавно густые и блестящие, теперь щедро тронула седина, особенно на висках, словно время оставляло на нём свои метки. Глубокие морщины на лбу и вокруг глаз говорили о бессонных ночах и напряжённой работе, а взгляд серых глаз был острым, пронзительным, будто постоянно сканировал невидимые волны пространства. На нём всегда была одна и та же одежда – поношенный свитер цвета морской волны и тёмные брюки, словно он давно перестал обращать внимание на внешний вид, сосредоточившись на чём‑то большем.

Виктор шёл по скрипучим половицам, привычно обходя трещины в полу, словно танцуя с призраками прошлого, и направлялся в мастерскую – бывшую библиотеку. Мастерская, некогда величественная библиотека с высокими потолками и дубовыми стеллажами, превратилась в лабораторию одержимости. Огромные окна почти полностью загородили полками, но сквозь узкие щели пробивался тусклый осенний свет, окрашивая всё в приглушённые янтарные тона. Полки прогибались под тяжестью радиодеталей, катушек с записями, осциллографов и старых приёмников, словно хранили в себе осколки времени. В углу мерцали светодиоды на платах – холодные, ритмичные вспышки, будто чьи‑то глаза наблюдали за ним, оценивая, достоин ли он тайны, которую ищет. На стене висела большая интерактивная карта – «карта призраков», как называл её Виктор. Она была его компасом в мире невидимых сигналов. Каждая точка означала пойманный им импульс: «голос в диапазоне 144 МГц», «неидентифицированный импульс», «сигнал 12.03.98». Некоторые метки отмечены красным, другие – зелёным, третьи – тусклым оранжевым, создавая мозаику необъяснимого. Данные дублировались в облачном хранилище – Виктор не доверял только бумаге, зная, как легко она может превратиться в прах.

В углу стоял старый дубовый стол, заваленный схемами и блокнотами, исписанными неразборчивым почерком. На нём – главный пульт: три спаянные между собой радиостанции разных эпох, мерцающие лампочками, как глаза древнего существа, пробудившегося от долгого сна. Рядом – ноутбук с кастомным ПО для анализа сигналов, экран которого мерцал строками кода, напоминавшими заклинания. Виктор сел в кресло, провёл ладонью по холодной поверхности приёмника и надел наушники. В его душе всегда жила двойственность: с одной стороны – рациональный ум инженера, жаждущего логики и доказательств; с другой – почти мистическая вера в то, что где‑то за шумом эфира скрыты послания, которые он обязан расшифровать. Он не любил гостей не потому, что был нелюдим, а потому, что не понимал, как объяснить, зачем тратит годы на поиски голоса из прошлого. Для других это было чудачеством. Для него – миссией, наполненной тихим, почти болезненным предвкушением открытия.

Каждый раз, надевая наушники, он чувствовал, как сердце замирает в ожидании – а вдруг сегодня? Вдруг именно сейчас сквозь треск и помехи прорвётся тот самый сигнал, который всё объяснит. В ушах шумел эфир – симфония космоса, хаотичная и загадочная. Иногда ему казалось, что он различает обрывки фраз, мелодии, которых не слышал раньше, но всякий раз это оказывалось игрой воображения или помехами. Он вспоминал, как всё началось: случайная находка в чердаке – старый радиоприёмник, покрытый пылью, но всё ещё работающий. Тогда он впервые услышал этот звук – не голос, не музыку, а что‑то среднее, будто кто‑то пытался пробиться сквозь барьер между мирами. С тех пор он не мог остановиться. Дни превращались в ночи, часы – в недели, а он всё настраивал антенны, менял частоты, записывал данные, пытаясь поймать тот самый момент, когда тишина станет речью.

За окном медленно опускались сумерки, окрашивая небо в фиолетовые и оранжевые тона. Осенний ветер шелестел листьями, стучался в окна, словно пытался что‑то сказать. Виктор глубоко вздохнул, повернул ручку настройки и снова погрузился в океан звуков, где каждый шорох мог быть ключом к тайне, которую он искал.

Часть 2. Лиза

Он включил оборудование. Лампы засветились тёплым оранжевым светом, отбрасывая дрожащие блики на стены, увешанные схемами, распечатанными спектрограммами и выцветшими фотографиями. В полумраке комнаты эти огни напоминали далёкие звёзды – словно мини‑космос, созданный руками человека. Осциллограф ожил: зелёная линия на экране зазмеилась, пульсируя в такт невидимым волнам эфира, будто сердце неведомого существа, бьющееся в унисон с ритмом Вселенной.

Виктор глубоко вдохнул, настраиваясь на привычный ритуал. Запах старого дерева, нагретых ламп и тонкого слоя пыли смешивался с едва уловимым ароматом воска – тот самый, что хранил память о временах, когда в этом доме звучал детский смех. Пальцы привычно пробежали по ручкам настройки, уши вслушались в монотонный гул белого шума. Этот шум был его океаном – бескрайним, хаотичным, полным призрачных отголосков. Где‑то там, среди бесчисленных помех, он искал одну‑единственную волну – голос восьмилетней Лизы.

Мысли унесли его в прошлое. Он снова видел её – румяную, с двумя торчащими косичками, – как она забиралась к нему на колени и, прижимая плюшевого медведя, с широко раскрытыми глазами следила за мерцанием ламп на приёмнике. В те минуты мир казался простым и добрым, а будущее – ясным, как летний день.

– Папа, а можно поймать голос феи? – шептала она, боясь спугнуть волшебство.

– Можно поймать что угодно, если очень захотеть, – улыбался Виктор, поглаживая её по голове. – Главное – знать нужную частоту.

– А какая частота у фей?

– У фей – 30/0. Запомни, Лиза, 30/0 – это волшебная частота.

Она смеялась и повторяла: «30/0, 30/0!» – как заклинание. А он смеялся вместе с ней, не подозревая, что эта игра станет его последней надеждой, его мантрой, его проклятием. В те дни они вместе строили «радиодом» – картонную коробку с проводами и мигающими лампочками, которую Лиза гордо показывала подружкам.

– Это мой волшебный передатчик! – заявляла она. – Я могу разговаривать с феями!

– Только не забудь про частоту 31/1, – поддразнивал Виктор.

– 30/0! – возмущённо поправляла Лиза. – Ты всё путаешь, папа!

Он помнил, как она засыпала у него на плече, убаюканная монотонным гулом приёмника, а он осторожно переносил её в кровать, накрывал одеялом и долго сидел рядом, слушая её ровное дыхание. В те мгновения он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете – отцом, чьё дитя мирно спит, зная, что папа рядом, что всё хорошо, что завтра будет новый день, полный чудес.

А потом был тот день… Стояла морозная зима. Утро выдалось особенно холодным – стёкла покрылись причудливыми узорами, а воздух колол лёгкие при каждом вдохе. Лиза, как всегда, собралась в школу с весёлой суетой: натягивала тёплый свитер, искала второй носок, смеясь над собственной нерасторопностью.

– Пап, ты не видел мой второй носок? – кричала она из спальни. – Он как будто испарился!

Виктор нашёл пропажу за креслом, вручил дочери со шутливым поклоном. Она чмокнула его в щёку, натянула шапку, схватила рюкзак – и выбежала на улицу, где уже ждал школьный автобус.

– Я вернусь в три! – крикнула она, оборачиваясь на пороге.

Это были её последние слова, которые он услышал вживую.

Автобус отъехал. Виктор ещё какое‑то время смотрел вслед, пока жёлтая машина не скрылась за поворотом. Потом вернулся в дом, включил приёмник – и погрузился в работу.

Через два часа раздался звонок.

– Господин Романов? Это скорая помощь… Школьный автобус попал в аварию… Ваша дочь… Он не дослушал. Бросил трубку, схватил ключи, выбежал на улицу. В голове билась только одна мысль: «Нет, нет, нет!»

Место аварии он нашёл по мигающим огням и толпе людей. Автобус лежал на боку, снег вокруг был окрашен красным. Кто‑то держал его за плечо, что‑то говорил, но он не слышал. Он видел только её – Лизу – на носилках, неподвижную, с закрытыми глазами.

– Она жива? – хрипло спросил он.

Врач посмотрел на него с сочувствием:

– Мы сделали всё, что могли.

Эти слова обрушились на него, как лавина. Он упал на колени в холодный снег, сжимая в руках её шапку, которую кто‑то подобрал у дороги.

С тех пор его жизнь разделилась на «до» и «после». Дом опустел. Комната Лизы осталась нетронутой – её игрушки, книжки, рисунки на стене. Виктор не мог заставить себя ничего убрать. Это было всё, что осталось от неё. Но он не мог смириться с мыслью, что она ушла навсегда. Где‑то в глубине души он верил: если душа существует, если есть хоть малейшая возможность связи между мирами, он найдёт её. Через волны. Через частоты. Через белый шум.

Каждое утро начиналось одинаково: проверка оборудования, настройка частот, прослушивание записей. Он жил в мире цифр и волн, где каждое отклонение от нормы могло стать ключом к разгадке. Иногда ему казалось, что он сходит с ума – что грань между реальностью и вымыслом стирается, растворяется в белом шуме.

Виктор модернизировал оборудование с одержимостью алхимика, превратив бывшую библиотеку в лабораторию пограничья между реальностью и мечтой. На столе соседствовали эпохи: древний ламповый приёмник с потёртыми ручками, современный осциллограф с цифровым дисплеем и самодельный фильтр помех на базе Raspberry Pi, оплетённый проводами, как паутиной. Он писал скрипты для автоматического распознавания детской речи в белом шуме, учил нейросеть выделять аномалии среди миллионов сигналов, настраивал синхронизацию так, чтобы каждый всплеск на экране тут же анализировался, раскладывался на частоты, сравнивался с архивом.

Иногда он разговаривал с оборудованием, как с живым существом:

– Ну давай, покажи мне её, – шептал он, поглаживая корпус осциллографа. – Ты же можешь. Ты знаешь, где она.

Часы превращались в дни, дни – в недели, а он всё сидел, фильтруя помехи, настраивая частоты, ловя обрывки звуков. Иногда ему удавалось поймать что‑то… знакомое. Однажды он записал целый фрагмент школьного хора из 90‑х и слушал его три дня подряд, всматриваясь в спектрограмму, убеждая себя: «Вот она, Лиза. Вот её голос». Он увеличивал амплитуду, замедлял воспроизведение, искал характерные интонации – и каждый раз находил их. Но потом разум возвращался к реальности: это был не её голос. Это была иллюзия.

По ночам ему снились сны, где Лиза стояла на другом конце бесконечного коридора, махала рукой и кричала что‑то, но слова растворялись в шуме. Он бежал к ней, но расстояние не сокращалось. Просыпался с криком:

– Лиза! Подожди!

А в комнате – только мерцание приборов и белый шум из наушников. Он знал, что окружающие считают его одержимым. Соседи перешёптывались, коллеги избегали разговоров на эту тему, даже старые друзья перестали звонить. Но он не мог остановиться. Потому что если остановится – значит, признает, что её больше нет. А он не мог. Не хотел. Не имел права.

И вот – грозовая ночь. Небо рвалось на части, молнии разрывали тучи, а магнитная буря искажала эфир, превращая радиоволны в хаотичный танец помех. Осциллограф дрожал, как живой, его линия то взмывала вверх, то падала, будто пытаясь передать пульс самой грозы. Виктор сидел, сгорбившись, в свете мигающих ламп. Его тень металась по стенам, сливаясь с тенями прошлого. И вдруг – из наушников донёсся смех – звонкий, беззаботный, её смех?

– …а потом она говорит – это не фея, а бабочка! – раздался тонкий голосок.

– Нет, это точно фея! – отозвался другой ребёнок.

«Лиза…» – сердце Виктора пропустило удар. Кровь застучала в висках, пальцы судорожно вцепились в ручки настройки. В этот миг время остановилось. Весь мир сжался до двух голосов в наушниках. Он боялся дышать, боялся пропустить хоть слово.

– Ладно, не спорь, фея так фея, – продолжил первый голос.

Виктор резко надел наушники, дрожащими пальцами подкручивая частоту.

– Это невозможно… – прошептал он.

Голоса множились, накладываясь друг на друга:

– Смотрите, радуга!

– Опять эта песенка по радио…

– Мам, я тебе потом перезвоню…

Фразы обрывались, повторялись, звучали одновременно – словно кто‑то хаотично перематывал старую магнитофонную ленту, застревая на одних и тех же фрагментах. Белый шум то заглушал голоса, то отступал, обнажая чёткие интонации, будто прорезая туман внезапными просветами. Виктор замер, весь обратившись в слух. Его пальцы, ещё секунду назад уверенно крутившие ручки настройки, теперь беспомощно застыли в воздухе. В груди что‑то сжалось, а сердце забилось так часто, что, казалось, готово было вырваться наружу.

– Лиза? – невольно вырвалось у него. Голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в этой напряжённой тишине, наполненной чужими голосами и помехами, он отдался в сознании Виктора оглушительным эхом.

И вдруг – тишина. Абсолютная, всепоглощающая. Как будто весь мир замер в ожидании, задержал дыхание, готовясь к чему‑то невероятному. Время остановилось, превратившись в вязкую, тягучую массу, где не было ни прошлого, ни будущего – только этот миг, наполненный надеждой и страхом одновременно.

А потом…

– Кто это? – спросил детский голос. Чёткий. Любопытный. – Кто нас слушает?

Виктор застыл. В голове билась только одна мысль: «Она жива! Лиза жива!» Кровь прилила к лицу, дыхание перехватило. Он словно перестал существовать как отдельный человек – остался только слух, только этот голос, только надежда, вспыхнувшая ослепительным светом. Перед глазами пронеслись картины: Лиза в школьном платье, с огромным бантом, смеётся, прикрывая рот ладошкой; Лиза, забирающаяся к нему на колени с плюшевым медведем; Лиза, кричащая «Я вернусь в три!» перед тем, как выбежать за дверь.

– Э‑э‑э… Я папа, – ответил он в микрофон, сам не понимая, зачем. Слова вырывались помимо воли, будто кто‑то другой управлял его губами. – А вы… где вы находитесь?

– В автобусе, – сказал кто‑то. – Едем на экскурсию. А что?

«Автобус… экскурсия…» – пронеслось в голове у Виктора. Воспоминания нахлынули волной: скользская дорога, резкий поворот, ослепительный свет фар, окровавленные носилки. Он сжал кулаки, пытаясь отогнать призрак прошлого, но тот цеплялся за сознание, как колючки.

– Вы… вы должны свернуть! – выпалил он. – Там опасно!

На том конце повисло молчание. Потом раздался смех – звонкий, непонимающий, совсем не похожий на тот леденящий душу смех из его кошмаров.

– Дядя, вы что, из ГИБДД? – спросил ребёнок. – Мы уже приехали!

– Нет! – Виктор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. – Вы не понимаете…

Связь захлебнулась статическими разрядами. Голоса наложились друг на друга, превращаясь в хаотичный гул, в котором уже невозможно было разобрать отдельные слова:

– Что за помехи?

– Кто это вообще?

– Тётя Наташа, тут какой‑то дядя в радио говорит…

Экран осциллографа мигнул и погас. В наушниках остался только белый шум – равнодушный, бесконечный, как сама вечность.

Виктор откинулся в кресле, тяжело дыша. Ладони вспотели, сердце колотилось о рёбра, словно пыталось вырваться наружу. В голове крутилась одна мысль: «Это была она. Точно она!» Он чувствовал это каждой клеточкой тела – тот голос, те интонации, ту самую ноту, которую он искал все эти годы. В воображении уже рисовались картины их встречи: он найдёт её, обнимет, скажет, как сильно любил и ждал. Он уже потянулся к кнопке повторной настройки, чтобы снова поймать этот сигнал, заставить мир повторить чудо, но в этот момент… На экране ноутбука, куда выводилась спектрограмма, вспыхнула надпись:

Источник сигнала: ретранслятор на вышке сотовой связи № 432.

Частота: 144.350 МГц.

Передача: открытый канал любительской радиосвязи.

Контекст: школьный радиокружок ведёт прямую трансляцию экскурсии.

Виктор замер. Буквы расплывались перед глазами, но смысл проникал в сознание, как ледяной нож.

«Школьный радиокружок? Но… но ведь голос… имя… Лиза…»

Он быстро прокрутил запись назад, включил спектральный анализ. Линии частот чётко показывали: сигнал шёл не из «ниоткуда», а с вполне конкретного ретранслятора в 50 километрах отсюда. А «Лиза» – просто девочка с таким же именем, которая участвовала в радиопередаче. Совпадение. Просто совпадение. Внутри что‑то оборвалось. Не с грохотом, не с криком – тихо, как перерванная струна. Виктор закрыл лицо руками. Ладони были мокрыми, а в горле стоял ком, который невозможно было проглотить.

Сколько лет он гонялся за тенями, принимая случайные радиоперехваты за голос дочери? Мозг, измученный горем, просто находил знакомые паттерны в белом шуме – имя, интонацию, обрывок фразы… Он вспоминал другие «находки»: детский смех в ночном эфире, фразу «Папа, я здесь», пойманную на грани слышимости, мелодию, которую Лиза любила напевать. Каждый раз он верил, каждый раз надеялся – и каждый раз реальность разбивала его иллюзии, как стекло.

В ушах всё ещё звучал тот смех – такой знакомый, такой родной. Он пытался удержать его в памяти, но он растворялся, как туман под лучами солнца. Виктор сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Боль была реальной. А голос – нет.

Но потом он убрал руки от лица. Взгляд упал на фото в рамке – Лиза в школьном платье, с огромным бантом, смеётся, прикрывая рот ладошкой. Её глаза светились радостью, а на щеках играли ямочки. Это фото он сделал в тот день, когда она впервые пошла в школу. Помнил, как она волновалась, как переспрашивала: «Папа, я хорошо выгляжу?», а он отвечал: «Ты самая красивая на свете».

«Нет», —твёрдо подумал Виктор. – «Я не остановлюсь. Даже если это было совпадением, даже если все скажут, что я сумасшедший. Где‑то там всё равно есть её голос. Я найду его. Обязательно найду. Частота 30/0 – открыта».

Он снова включил оборудование. Лампы засветились тёплым оранжевым светом, осциллограф начал выводить зелёную линию на экран. Виктор настроил частоту, вслушиваясь в белый шум – бесконечный океан помех, где он снова и снова искал иголку: голос из прошлого.

В комнате стало тихо. Только приборы тихо гудели, создавая фоновый ритм, похожий на биение сердца. Виктор сидел неподвижно, его глаза неотрывно следили за колебаниями зелёной линии. Он знал: где‑то среди этих волн, среди этого хаоса, скрывается ответ. Может, это будет завтра. Или через месяц. Или через год. Но он не сдастся.

Память снова унесла его в прошлое. Он вспомнил тот день, когда Лиза впервые спросила о феях. Они сидели у окна, а за стеклом падал снег – большие, медленные хлопья, похожие на волшебные перья. Она прижалась к нему, тёплая и живая, и её дыхание щекотало шею.

– Папа, а феи правда существуют?

– Конечно, – ответил он, обнимая её. – Они живут там, где их никто не ищет.

– А как их найти?

– Нужно верить. И слушать очень внимательно.

Она засмеялась, и этот смех до сих пор звучал в его памяти – чистый, звонкий, как колокольчик. Теперь он слушал. Всегда.

Время текло незаметно. Часы превращались в дни, дни – в недели. Виктор не замечал смены времён года за окном. Его мир сузился до размеров этой комнаты, до мерцания ламп, до колебаний зелёной линии на экране. Иногда он засыпал прямо в кресле, а просыпался от того, что наушники сползли на плечо, а в ушах всё ещё звучал белый шум.

Часть 3. Дорога в город

Наступило утро – серое, промозглое, с редкими каплями дождя, стучащими по старым ставням. Туман стелился над землёй, окутывая деревья и заборы призрачной дымкой. В этой полутьме дом Виктора выглядел ещё более заброшенным, чем обычно: покосившиеся ставни, облупившаяся краска на карнизах, паутина трещин на крыльце.

Виктор долго стоял у окна, всматриваясь в серую пелену. Его отражение в стекле казалось чужим – осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, седина в волосах, которой ещё пару лет назад не было. Он машинально провёл рукой по раме – та отозвалась скрипом, будто вздохнула. В голове крутились обрывки вчерашнего эфира: детский смех, фразы, тонущие в шуме, тот самый голос… «Лиза?» – его собственный шёпот в пустоту. Экран осциллографа оставался спокойным, динамики молчали. Ни аномалий. Ни знаков. Только дождь, стучащий по крыше, как метроном, отсчитывающий время, которого у него не было.

Он резко встал, натянул потрёпанное пальто, провёл ладонью по спинке старого кресла, где Лиза любила сидеть с книжкой. «Сейчас вернусь», – пробормотал он, словно оправдываясь перед пустотой.

Особняк на холме провожал его скрипом рассохшихся половиц – будто предупреждал: «Не уходи. Здесь, в тишине мастерской, ты ближе к ней». Но Виктор знал: без новых деталей его оборудование не сможет уловить то, что прячется за границами обычного эфира. Ему нужны были фильтры, способные отсечь помехи, процессоры, которые распознают паттерны в хаосе, – всё, что приблизит его к тому голосу.

Его старая машина – потрепанный «ГАЗ 21 Волга» 50‑х годов – стояла во дворе, припорошённая утренней изморосью. Краска на кузове давно выцвела, капот покрылся рыжими пятнами, а на дверях виднелись следы от камней, поднятых колёсами на разбитых дорогах. Виктор помнил, как ещё при Лизе они ездили на этой машине на дачу: она сидела сзади, болтала ногами и пела песенки из мультиков. «Папа, а „Волга“ умеет летать?» – спрашивала она, а он смеялся: «Конечно, доченька. Только тихо, чтобы гаишники не услышали».

Сейчас он вставил ключ в замок зажигания. Мотор кашлянул, чихнул, но всё же ожил, издав протяжный, хриплый звук – будто старый пёс, которого разбудили слишком рано. Виктор вырулил на разбитую дорогу, ведущую в город. Колёса запрыгали по колдобинам, зеркало заднего вида дребезжало, а из‑под капота доносилось что‑то похожее на стон.

По пути он снова и снова прокручивал в голове вчерашний разговор. Перед глазами вставали воспоминания – яркие, почти осязаемые. Вот Лиза в четыре года, с бантом набок, тащит к нему огромный альбом с наклейками: «Папа, смотри, я сделала зоопарк!» Она гордо показывает льва из блестящей бумаги, жирафа с длинными ногами и слона, которого склеила из двух половинок. Виктор тогда смеялся: «Настоящий зоопарк! Только где билеты продавать будем?» А вот ей семь – она стоит у школьной доски, читает стихотворение о весне. Голос дрожит, но она не сбивается, а в конце зал взрывается аплодисментами. После урока она бежит к нему, размахивая грамотой: «Папа, я победила!» Он хлопает её по плечу: «Молодец, дочка! Я знал, ты сможешь!». «А потом…» – сердце сжалось. – «Потом был тот день. Гололёд. Поворот. Тишина».

Машина подпрыгнула на ухабе, вырвав его из воспоминаний. Виктор тряхнул головой, сосредоточился на дороге. Впереди уже виднелись очертания города – серые многоэтажки, дымящиеся трубы завода, мигающие светофоры. Доехав до центра, Виктор припарковал «Москвич» у старой кофейни с выцветшей вывеской «У моста». Здание выглядело так, словно застыло во времени: кирпичные стены, увитые плющом, деревянные ставни с резными узорами, небольшая веранда с коваными столиками. Из приоткрытой двери доносился аромат свежемолотого кофе и корицы – такой тёплый и живой, что на мгновение Виктору показалось, будто он вернулся в прошлое, когда Лиза ещё была рядом и они частенько заходили сюда за горячими булочками.

Выйдя из машины, он на мгновение задержался, окинув взглядом потрёпанный кузов. «Потерпи ещё немного», – словно пообещал он автомобилю, будто тот мог услышать. Затем поднял воротник и зашагал по мокрой брусчатке, оставляя следы на скользких камнях.

Улица, по которой он шёл, была узкой и извилистой. Дома стояли вплотную друг к другу, будто стараясь удержать тепло в этот промозглый день. Слева возвышался старинный особняк с лепниной и колоннами – его окна, обрамлённые резными наличниками, казались глазами, следящими за прохожими. Через несколько шагов взгляд упирался в безликий бетонный короб советской постройки – серые стены, однообразные окна, ни капли изящества. А дальше, словно насмешка над прошлым, сверкал стеклом и металлом современный магазин с яркими витринами, где манекены в модных нарядах безмолвно зазывали покупателей. Между зданиями висели растяжки с рекламой: «Распродажа!», «Только три дня!», «Выиграй путешествие!». На фонарных столбах покачивались мокрые афиши – одни обещали концерт местной рок‑группы, другие приглашали на выставку современного искусства. Ветер трепал бумагу, превращая яркие объявления в пёстрые лохмотья.

Город встретил его суетой. Люди спешили под зонтами, их шаги сливались в монотонный ритм, перебиваемый редкими сигналами машин и криками уличных торговцев. Витрины магазинов мигали неоновыми вывесками, создавая калейдоскоп цветов: малиновый, бирюзовый, золотой – они вспыхивали и гасли, будто пытались что‑то сказать.

И вдруг из радиоприёмника в кафе донеслась старая песня – та самая, которую Лиза обожала в детстве. Мелодия, лёгкая и задорная, пронзила Виктора, как молния. Он замер посреди улицы, забыв про дождь, про толпу, про всё на свете. В ушах звучал её голос – звонкий, чистый: «Папа, включи ещё раз! Я хочу танцевать!»

Он вспомнил, как тридцать лет назад они гуляли по этим самым улицам. Тогда здесь было совсем иначе: на углу стояла маленькая кондитерская с витриной, полной пирожных; рядом – ларёк с газетами и журналами, где Лиза любила разглядывать картинки; чуть дальше – мастерская сапожника, из окна которой всегда доносился запах кожи и воска. Они ходили сюда каждую субботу: покупали булочку с корицей, листали книжки в крошечном киоске, наблюдали за работой стеклодува в его уютной мастерской. Сейчас ни одной из тех лавок не осталось. Кондитерская превратилась в сетевой кофейный автомат, ларёк снесли, а на месте мастерской вырос многоэтажный паркинг. Даже деревья, казалось, стали ниже, а дома – выше, заслоняя небо.

Виктор закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти те образы: Лиза в красном плащике, с бантом на голове, тянет его за руку: «Папа, смотри, там радуга!» Он чувствовал тепло её ладони в своей, слышал её вопросы, наивные и глубокие одновременно: «Папа, почему облака плывут? Они тоже ищут свой дом?» Тогда он отвечал что‑то про ветер и атмосферные явления, но сейчас понимал: она спрашивала о большем. О пути. О том, как найти место, где тебя ждут.

Дождь усилился. Капли стучали по капюшону, стекали по щекам, будто слёзы. Виктор поднял голову. Над городом висело серое небо, плотное, как вата, скрывающее солнце. Но где‑то там, за облаками, оно всё же было. И где‑то там, за шумом эфира, был её голос.

Он сжал кулаки, чувствуя, как в груди разгорается упрямое пламя. «Я найду тебя, Лиза», – прошептал он. – «Даже если весь мир скажет, что это невозможно. Даже если придётся пройти через тысячу таких дождливых дней. Я найду».

И он пошёл дальше, в глубь города, туда, где ждал магазин радиодеталей – его последняя надежда на связь с прошлым. Каждый шаг отдавался в памяти эхом тех далёких прогулок: смех Лизы, хруст свежей выпечки, звон колокольчика над дверью любимой лавки. Всё исчезло. Но не забылось. И пока он помнил – она была где‑то рядом. Хоть и невидимая. Хоть и неслышимая. Пока.

И он пошёл дальше, в глубь города. Мысли о дочери не отпускали, и каждая деталь вокруг то оживляла воспоминания, то ранила своей безвозвратной утратой. У светофора он случайно задел плечом какого‑то старика. Тот шёл неторопливо, опираясь на трость с витиеватой резной ручкой. На нём было не дождевик, а старое шерстяное пальто с потёртым воротником, а на голове – фетровая шляпа, слегка сдвинутая набок. Несмотря на пасмурный день, лицо старика казалось озаренным каким‑то внутренним светом: тонкие морщины вокруг глаз складывались в узор, напоминающий расходящиеся круги на воде, а губы хранили едва заметную, задумчивую улыбку.

– Простите, – машинально сказал Виктор, отводя взгляд. Он уже хотел шагнуть дальше, но что‑то в облике незнакомца заставило его задержаться.

– Ничего, ничего, – старик обернулся, и Виктор заметил, что глаза у него странно светлые, почти прозрачные, словно выцветшие от времени, но при этом удивительно ясные. – Вы так спешите… Будто боитесь опоздать.

Виктор замер. В голосе старика не было упрёка – лишь тихое, участливое внимание, от которого на секунду перехватило дыхание.

– Боюсь, – выдохнул Виктор, и в голосе его прозвучала такая боль, что старик невольно нахмурился, а его пальцы крепче сжали трость

– К кому же? – тихо спросил незнакомец, чуть склонив голову.

– К дочери, – Виктор сглотнул ком в горле, чувствуя, как слова прорываются сквозь давнюю, но никогда не заживающую рану. – К дочери, которой нет.

Старик помолчал, словно взвешивая каждое слово. Потом кивнул – не сочувственно, а как человек, узнавший что‑то важное, давно искомое.

– Бывает. Время – странная штука. Иногда оно сжимается, и прошлое становится ближе, чем кажется. Я вот жену свою до сих пор слышу… шаги её, смех. Хотя прошло уже десять лет.

Виктор резко поднял глаза. В его взгляде смешались недоверие, надежда и острая, почти невыносимая тоска.

– Вы… верите в такое? Что можно услышать тех, кого больше нет?

– Я верю в то, что чувствую, – старик улыбнулся грустно, но без тени жалости. – А чувствую я, что вы ищете не просто сигнал. Вы ищете дорогу назад. И если она есть… вы её найдёте.

Он сделал шаг, будто собираясь уйти, но вдруг остановился и добавил:

– Знаете, в старину говорили: когда сердце не отпускает, значит, связь ещё жива. Не дайте ей оборваться.

Потом поднял воротник, надвинул шляпу пониже и растворился в толпе, оставив Виктора стоять под моросящим дождём. Ветер трепал полы пальто, капли стекали по лицу, но Виктор не шевелился. Внутри разгоралось странное, отчаянное пламя надежды – хрупкое, как огонёк свечи на ветру, но такое яркое, что на миг стало трудно дышать.

«Дорога назад… – мысленно повторил он. – Может, она и правда существует?»

Он глубоко вдохнул, выдохнул и двинулся дальше – туда, где среди старых кирпичных зданий притаился магазин «Радиодетали и ремонт». Вывеска, когда‑то яркая, теперь выцвела и потрескалась, а дверь скрипела так громко, что, казалось, вот‑вот сорвётся с петель. Виктор толкнул её, и внутри его окутал знакомый с детства запах: канифоль, паяльная кислота, старая бумага и чуть уловимый аромат машинного масла.

Помещение было тесным, но каждый сантиметр пространства использовался с фанатичной тщательностью. Полки из некрашеного дерева тянулись от пола до потолка, ломясь под грузом коробок, банок и пластиковых контейнеров. На них – ряды резисторов разных номиналов, конденсаторы всех размеров, катушки проводов в аккуратных бухтах, стопки печатных плат, микросхемы в антистатических пакетах. На стенах висели схемы, выцветшие каталоги радиоэлементов 80‑х годов и пожелтевшие объявления: «Приём старых плат на переработку», «Пайка сложных узлов – 3 дня», «Ремонт ламповых усилителей». В углу примостился старый осциллограф С1‑94 с треснутым экраном, рядом – паяльная станция с облупленной ручкой регулятора.

За массивным верстаком из тёмного дуба, покрытым многолетними слоями лака, патины и пятен от паяльника, сидел хозяин. Это был седовласый мужчина лет семидесяти, с узким лицом, острым носом и проницательными серыми глазами, спрятанными за толстыми стёклами очков в проволочной оправе. На шее у него болталась лупа на кожаном шнурке, а на коленях лежал раскрытый справочник по полупроводникам. Он был одет в выцветший синий рабочий халат, местами прожжённый искрами припоя, с карманами, набитыми отвёртками, пинцетами и мотками тонкой проволоки.

Когда Виктор вошёл, старик поднял голову. Его лицо, изборождённое морщинами, на секунду осталось бесстрастным, затем на нём промелькнула тень узнавания – и лёгкой тревоги.

– Опять ты, – произнёс он негромко, откладывая книгу. Голос звучал ровно, без раздражения, но в нём сквозила усталость человека, который давно выучил все повороты этого разговора. – Двадцать лет хожу сюда, а всё не привыкну: каждый раз, как тебя вижу, думаю – ну вот, опять за своё.

Виктор молча подошёл к прилавку. Он знал этот тон – не злобный, не насмешливый, а скорее усталый, будто старик уже тысячу раз прокручивал в голове один и тот же диалог. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене да отдалённым гулом города за пыльными стёклами.

– Мне нужны фильтры, – сказал Виктор, глядя прямо в глаза хозяина. Его голос звучал твёрдо, но в глубине зраков читалась отчаянная надежда. – Высокочувствительные. И модуль для анализа временных аномалий.

Старик медленно снял очки, протёр их краем халата, не спеша надел обратно. Каждое движение выдавало в нём человека, привыкшего взвешивать слова и поступки.

– Фильтры, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Временные аномалии. Звучит, как название рок‑группы. Или диагноза.

– Это не шутка, – Виктор сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он знал: сейчас начнётся то самое – осторожные вопросы, полунамёки на безумие, попытки вернуть его «в реальность». Но отступать было некуда. – Я знаю, что ты думаешь. Что я сошёл с ума. Но я её слышал.

Хозяин вздохнул, оперся локтями о верстак. На его пальцах виднелись старые шрамы – следы десятилетий работы с паяльником и острыми краями плат. Он смотрел на Виктора долго, внимательно, будто пытался разглядеть за измождённым лицом того мальчишку, который когда‑то приходил сюда с отцом, сияя от гордости после первой самостоятельно собранной схемы.

– Витя, – сказал он мягче, впервые за весь разговор назвав его по имени. – Мы знакомы сорок лет. Я помню тебя мальчишкой, который таскал сюда сломанные приёмники, чтобы самому их починить. Помню, как ты гордился, когда впервые спаял схему без ошибок. Помню твою дочь, Лизу… – он запнулся, но продолжил: – Помню, как ты приходил сюда после того случая. Молчал. Смотрел на эти полки, как будто искал что‑то, чего здесь никогда не было.

Виктор опустил взгляд. В горле встал ком. Воспоминания нахлынули волной: тот день, звонок из школы, автобус, перевернувшийся на скользкой дороге… Он сглотнул, пытаясь удержать себя в руках.

– И сейчас ты приходишь с теми же глазами, – тихо добавил старик. – Только теперь ты говоришь о голосе из эфира. О временных аномалиях. О том, что слышишь её.

– Потому что я слышу! – Виктор резко поднял голову. Его голос дрогнул, но не от слабости – от напряжения, от невозможности передать словами то, что он переживал каждую ночь у своего приёмника. – Это не бред. Это не галлюцинации. Я записываю сигналы, анализирую их. Там есть паттерны. Есть ритмы, которые не случайны. Она говорит со мной.

Хозяин долго молчал, разглядывая его. В его глазах не было насмешки – лишь глубокая, почти отцовская печаль. Он знал: перед ним не безумец. Перед ним был человек, который потерял всё, кроме одной-единственной нити, связывающей его с прошлым.

– Допустим, – наконец произнёс он. – Допустим, ты прав. Допустим, есть какой‑то канал, через который можно услышать тех, кто ушёл. Но скажи мне, Витя… – он наклонился вперёд, понизив голос. – Что ты будешь делать, когда услышишь её? Что скажешь?

Виктор замер. Этот вопрос он задавал себе сотни раз, но никогда не находил ответа. В голове крутились обрывки фраз, невысказанные признания, запоздалые извинения… Но ни одна из них казалась достаточной.

– Я… – он сглотнул. – Я скажу, что люблю её. Что не забыл. Что жду.

– Ждёшь? – старик горько усмехнулся. – А она ждёт тебя? Или ты сам придумал этот разговор, чтобы не отпускать?

В лавке повисла тяжёлая тишина. Где‑то за стеной гудел трансформатор, капли дождя стучали по подоконнику, а на полке тихо тикали старые часы с маятником – единственный звук, нарушавший молчание.

– Ты знаешь, я ведь тоже терял, – неожиданно сказал хозяин, отводя взгляд. – Дочь. Пятнадцать лет назад. Лейкемия. Я до сих пор иногда слышу её смех в коридоре, запах её волос после прогулки под дождём. Но я не бегу искать устройство, чтобы поймать её голос в радиопомехах. Потому что понимаю: если я начну это делать, я перестану жить.

Виктор почувствовал, как внутри что‑то обрывается. Он хотел возразить, сказать, что это другое, что Лиза действительно с ним связывается, но слова застряли в горле.

– Значит, ты считаешь, что я должен смириться? – прошептал он наконец.

– Нет, – старик покачал головой. – Я считаю, что ты должен решить: ты хочешь услышать её голос или хочешь вернуться к ней? Потому что это разные вещи.

Виктор закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Лизы – её улыбка, её глаза, её рука, тянущаяся к нему. Он вспомнил, как она, ещё маленькая, спрашивала: «Папа, а звёзды тоже разговаривают?» Тогда он смеялся и отвечал: «Конечно, дочка. Только мы не всегда их слышим». Теперь он знал: иногда слышат.

– Я не могу её отпустить, – прошептал он.

– А она тебя? – тихо спросил хозяин.

Виктор не ответил.

Старик вздохнул, поднялся и медленно подошёл к шкафу с множеством ящиков. На одном из них была надпись «Редкое», выцветшая, но ещё различимая. Он открыл его, порылся внутри и достал несколько микросхем – каждая блестела холодным металлическим блеском, будто была отлита из серебра.

– Вот, – он положил их на прилавок. – Это из старых запасов. Военные разработки. Говорят, их использовали для связи в условиях сильных помех. Не знаю, поможет ли тебе… но дай мне шанс поверить, что ты не просто бежишь за тенью.

Виктор взял одну из микросхем, повертел в пальцах. Руки его слегка дрожали, но не от слабости – от напряжения, от ощущения, что он на шаг ближе к цели. Он провёл большим пальцем по гладкой поверхности, представляя, как эта крошечная деталь станет ключом к тому, чтобы услышать Лизу чётко, без помех, без обрывистых фраз.

– Сколько? – спросил он, не глядя на старика.

– Дорого, – тот назвал сумму.

Виктор без раздумий достал кошелёк, отсчитал деньги. Хозяин взял купюры, пересчитал, положил в ящик. Его движения были размеренными, будто он совершал некий ритуал, в котором каждое действие имело значение.

– Если вдруг… – старик запнулся, словно подбирая слова. – Если вдруг ты её услышишь… скажи ей, что отец её любит. Что он не сдался. Хорошо?

Виктор замер. В горле пересохло, в глазах защипало. Он не мог произнести ни слова – только кивнул, коротко и резко, будто боялся, что голос подведёт. Потом развернулся и пошёл к двери.

– Витя! – окликнул хозяин.

Виктор обернулся.

– Помни: связь жива, пока ты её держишь. Но не дай ей стать цепями, – старик улыбнулся грустно, но тепло. – Иди. И будь осторожен.

Виктор вышел. Дождь усилился, капли барабанили по капюшону, ветер пробирался под пальто, заставляя ёжиться. Но он почти не замечал холода. В руках он сжимал пакет с деталями, а в голове крутилась фраза старика: «Связь жива, пока ты её держишь».

Он зашагал обратно к припаркованному автомобилю «ГАЗ 21 Волга 1956 года», а перед глазами снова вставали картины:

Лиза, смеющаяся на заднем сиденье, когда они ехали на дачу;

Лиза, машущая ему из окна автобуса, отправляясь на школьную экскурсию;

Лиза, прижимающая к груди плюшевого медведя, которого он подарил ей на день рождения.

Воспоминания накатывали волнами, то захлёстывая его целиком, то отступая, оставляя лишь холодную реальность – пустоту рядом. Но теперь в этой пустоте зажглась искра. Дорога назад. Связь, которую нельзя оборвать. Голос, который ждёт, чтобы его услышали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.