Прохор Шимов
Сион

Посвящается всем, кто потерял то, без чего трудно дышать.

Глава Первая

Золотой город

25 февраля 1875 года в старинном городе Праге, где протекала река Влтава - артерия города, непрерывно пульсирующая с первого вдоха древнего Пражского града, - было невыносимо холодно. В тёмные, беззвёздные ночи по крышам старых домов, казалось, бегали черти, тихонько обсуждая пороки, отражавшиеся в огнях горящих окон. Сотни острых, как лезвие, шпилей пронзали и без того измученное, покрытое кровавым багрянцем небо.

Грозный мороз рисовал людям на окнах - маленьких порталах в повседневную рутину - отголоски их прошлого. Кто-то видел в них весёлые мгновения детства, когда не было более важного дела, чем кататься на санях с друзьями; кто-то - победы и поражения, которые, в сущности, привели его именно к этому окну; а кто-то - горе утраты близкого человека, который так далеко и в то же время всегда рядом, бьётся, пытаясь вызвать воспоминания в унисон с сердцем.

Несмотря на невыносимый холод, люди спешили по своим делам. Большинство жителей направлялись на рынок, чтобы пополнить и без того скудные припасы. Среди них шёл господин, который внешне ничем не отличался от остальных. Он был невысок ростом, широкоплеч, шляпа скрывала светло-русые волосы, волнами спадавшие к шее. Серо-голубые глаза его отражали солнечный свет и сияли, словно алмазы на дне тёмной бухты.

Звали его Владимир Камнев - сын отставного генерала и дочери богатого купца из Петербурга. Родители отправили его в чужую страну обучаться на юридическом факультете. Он шёл, стремясь как можно скорее добраться до прилавка с овощами и фруктами.

- Нужно поспеть… - твердил он себе вполголоса.

Накануне сосед, державший мясную лавку, сказал ему, что на рынок привезут заморскую диковину - настоящий ананас. Владимир решил, что ему непременно нужен именно он - в честь его двадцатишестилетия. Подходя к фруктовой лавке, он увидел его.

«Господи, какой дивный плод, - думал он. - Будто падающая комета, несущая конец всему живому».

- Отчего же его никто не берёт? Неужто все здесь слепы?

Словно в ответ на его мысль, из толпы зевак, собравшихся поглазеть на заморское диво, раздался голос:

- Почём продаёшь, хозяин?

- Три гульдена! - важно отозвался торговец.

- Что?! Да за такие деньги можно год, а то и два кормиться!

- Так и кормись себе, - усмехнулся тот. - Этот плод не для таких, как вы. Стоите в обносках да мечтаете вкусить запретный плод. Но уверяю вас - не по чину вам даже рядом стоять и его аромат чувствовать. Это - для истинных господ своей судьбы.

- Да ну его! - загудела толпа и начала расходиться.

Владимир медленно подошёл к прилавку, не отрывая взгляда от фрукта. Он восхищался его необычностью и красотой. Ещё маленькому Володе нравилось всё редкое и странное. Когда его матери, большой любительнице своего зимнего сада, привозили растения из дальних стран, он бежал, не разбирая ног, взглянуть на новое диковинное существо.

Он запоминал всё: цвет, запах, форму. Цветок невесты - похожий на кувшин, из которого боги пьют сладкую амброзию, сидя на облаках. Трициртис - невзрачный на первый взгляд, но при распускании являющий миру свою истинную красоту. Пассифлора - словно маленькая фея, тщетно пытающаяся выучить балетную стойку.

Людей же он никогда особенно не любил. Да и они обходили его стороной. В детстве, когда друзья отца - такие же отставные генералы - приезжали в гости и привозили с собой сыновей, те нередко жестоко избивали маленького Володю. Он прятался в тёмных углах зимнего сада, плача на листья своих друзей-цветов, которые впитывали его слёзы и обращали их в сладостный аромат, приносящий ему утешение.

- Я хотел бы приобрести у вас ананас, - тихо произнёс он.

- Что? - грозно переспросил торговец.

- Ананас… я хотел бы купи…

- Ступай прочь.

- У меня есть деньги.

- Откуда у тебя, студента, такие деньги? Не вор ли ты?

- Зачем вы так?.. Вот ваши три гульдена. Могу ли я забрать плод?

Торгаш быстро окинул его руку взглядом и вырвал деньги.

- Рука не дрожит… стало быть, твои. Забирай - и ступай прочь.

Владимир осторожно взял ананас, прижал его под мышкой и неспешно направился домой.

«Надо было громче ему сказать», - думал он про себя. - «Если бы я подошёл и сказал: «Вот твои деньги, я покупаю его». Нет… нужно было просто сунуть ему в руку купюры и молча забрать ананас. А теперь он растрезвонит всему рынку, какой чудак купил у него сегодня этот фрукт, и все будут смотреть на меня как на идиота - ещё и на рынке. Будто мало того, что так смотрят в университете и домоуправительница, у которой я снимаю комнату… теперь ещё и рынок».

Придя домой, он аккуратно поставил ананас на стол, снял шляпу и шинель, разгладил волосы и подошёл к окну.

«Сколько людей суетливо бегают по улицам… У них есть семьи, любимые, друзья. Нет, ну и у меня тоже есть друг… вернее, товарищ. А у него есть невеста - стало быть, и она мне товарищ. Вот уже и двое».

Он невольно усмехнулся.

«И семья у меня есть… Они, правда, за тысячи вёрст отсюда, но всё же есть. Интересно, как там маменька, на какие причудливые цветы она глядит теперь? А отец… какие битвы он ныне обсуждает со своими верными соратниками прошлого…»

Глаза его наполнились слезами.

«Что я здесь делаю? Какой рок занёс меня так далеко от дома? Я чужой для них всех. Завтра же пойду в университет и подам прошение об отчислении. Вернусь домой… В последний раз я

был там год назад. Прибавилось ли морщин на белых лицах родителей? Поеду - увижу…»

Он вспомнил голос отца:

«Сынок, негоже сыну помещиков быть необученным. Генерал Орлов вчера говорил: за юриспруденцией будущее. А с наследством и должностью судьи ты обогатишь не только себя, но и весь род».

«Зачем мне достаток? - мысленно отвечал Владимир. - Счастье не всегда в деньгах. Какой род? Я боюсь даже взглянуть на девушку, не то что заговорить. Я бы прожил с вами до старости, любуясь мамиными цветами, а после тихо ушёл бы к Богу - так, чтобы никто и не вспомнил».

Он простоял так до самого вечера, пока в дверь тихо не постучали. Он вздрогнул, подошёл к двери и открыл её.

На пороге стояли двое. Одни глаза - серые - принадлежали невысокому, плотному мужчине с короткими чёрными волосами, густыми бровями и носом картошкой. Другие же были зелёные: их обладательница была девушкой, ещё ниже мужчины ростом, с длинными, словно золото, слегка вьющимися волосами, резкими тонкими бровями и круглыми щёчками, порозовевшими от мороза.

- Что же ты, Владимир, так встречаешь гостей? - с усмешкой произнёс мужчина и неспешно потянулся снимать свою шляпу.

- Ты, верно, весь день проспал, - добавила женщина, улыбаясь.

- Виктор! Татьяна! Проходите, прошу вас… Простите за беспорядок, я не успел прибраться.

Хотя Владимир и жил в съёмной комнате, она была довольно просторной - самой большой из всех, что сдавала хозяйка дома. В ней помещались стол, несколько стульев, кровать; было два окна, огромный древний шкаф, а на стенах висели уютные картины родного дома, которые родители прислали ему вскоре после отъезда. Среди немногочисленной мебели в углу комнаты стояло зеркало в тяжёлой, потемневшей от времени раме. По краям её тянулся выцветший орнамент из лавровых листьев и античных завитков, а в верхней части угадывался почти стёртый профиль - то ли нимфа, то ли древний бог, давно утративший имя.

Жила с ним и кошка - маленькое чёрное существо, не дававшее ему окончательно сойти с ума.

Он нашёл её в декабре, оголодавшую, неподалёку от собора Святого Вита, в тот самый момент, когда настоятель церкви пнул её ногой, отгоняя от входа в храм. Увидев это, Владимир подбежал к маленькому чёрному комочку и тихо сказал:

- Разве так можно? Я полагал, что нет в этом городе человека более обязанного заботиться о невинном существе, нежели служитель Божий.

- Тут бы о людях поспевать заботиться, - устало ответил настоятель и медленно направился обратно в храм.

Заглянув в глаза котёнку, Владимир увидел в них такую боль, какую прежде замечал лишь в отражении собственного зеркала. Он поспешно спрятал его под шинель и произнёс:

- Ну что ж… будешь моей маленькой семьёй вдали от родных стен.

С тех пор Ария - так он назвал кошку - не давала ему чувствовать себя окончательно одиноким, а он подарил ей возможность быть нужной.

- Ария! Милая моя Ария! - радостно воскликнула Татьяна, подхватывая кошку на руки. - Какая же ты прелесть… Ах, как жаль, что мы с Виктором не нашли тебя первыми. Иначе, уверяю тебя, я непременно уговорила бы его взять тебя к нам.

Ария недовольно фыркнула, но всё же позволила себя погладить, после чего, едва Татьяна опустила её на пол, тут же вернулась к Владимиру и устроилась у его ног.

- Женщины, право слово, без ума от кошек, - усмехнулся Виктор, бросив взгляд на Владимира. - Знаешь, - продолжил он, - как студент медицинского факультета, я интересуюсь всеми ответвлениями нашей науки. Недавно вот начал читать о психологии. Пусть это ещё и не вполне признанная дисциплина, но я уверен - за ней будущее. К примеру, знаешь ли ты, отчего женщины так любят кошек?

- Отчего же? - тихо спросил Владимир, взяв Арию на руки и машинально поглаживая между ушами.

- Потому что каждая женщина втайне считает себя воплощением этого грациозного и своенравного создания.

- А я всех животных люблю, - возразила Татьяна. - Они ведь такие милые.

- Никто не милее тебя, дорогая, - сказал Виктор и, не скрывая улыбки, поцеловал её.

Татьяна рассмеялась - легко, почти по-домашнему.

- У меня ещё будет время тебя потискать, - сказала она, - а теперь давайте приберёмся и накроем на стол. Право, Вова, ты такой рассеянный… - она улыбнулась ему чуть лукаво. - Страшно представить, будь мой Виктор таким же.

Владимир едва заметно улыбнулся в ответ. Он смотрел на них и думал, что в их словах, жестах и взглядах есть какая-то простая, тёплая цельность - та самая, которая была чужда ему с самого детства.

После недолгой уборки они уселись за стол. Владимир попросил домоуправительницу принести самовар и чай. Та, окинув его суровым взглядом, молча кивнула и скрылась на кухне, вполголоса бормоча проклятия в сторону молодого человека, полагая, что он не услышит. Но он слышал всегда - и проклинал эту свою способность.

Он нередко слышал, как его называли нелюдимым, как студенты смеялись у него за спиной и даже как декан факультета однажды окрестил его идиотом. Ему было всё равно… или он лишь хотел в это верить.

- Настоящий ананас! - с восхищением воскликнула Татьяна, наклоняясь ближе к столу. - Я видела его всего однажды, несколько лет назад, и тогда даже не помышляла, что когда-нибудь попробую. Где ты его достал?

- Приобрёл на рынке… за три гульдена, - с улыбкой ответил Владимир, чуть пожав плечами.

- За три гульдена?! - изумлённо вскрикнул Виктор. - Да на эти деньги можно было бы жить несколько месяцев, ни в чём себе не отказывая!

- Мне просто хотелось порадовать вас, - сказал Владимир и опустил глаза, словно стыдясь собственной щедрости.

- Что ж, это тебе удалось, - мягко улыбнулась Татьяна.

Когда принесли самовар, они уселись пить чай, оставив ананас напоследок, словно некое торжество. Говорили об учёбе, о новостях в Праге и на родине, о лютой погоде, которая, по слухам, должна была продержаться до самого конца месяца. Владимиру было приятно хоть ненадолго отвлечься от мрачных мыслей, сжимавших его душу, точно холодные тиски.

- Ананас восхитителен, - сказала Татьяна с искренним наслаждением.

- Полностью с тобой согласен, - поддержал её Виктор.

- Я рад, что он пришёлся вам по вкусу, - тихо улыбнулся Владимир.

Виктор помолчал, словно собираясь с духом, затем произнёс:

- Вова, мы хотели сообщить тебе… Мы с Татьяной покидаем Прагу.

- Как?.. - по телу Владимира пробежал холодный ток. - Надолго?

- Навсегда, - ответила Татьяна, и в её глазах мелькнула тень грусти.

- Но почему?

- Отец велел мне возвращаться домой, - сказал Виктор. - Там уже готовятся к нашей свадьбе. Разумеется, мы будем ждать и тебя.

В голове Владимира всё закружилось: холодные улицы, безликие прохожие, тёмное окно его комнаты, насмешки, учёба - всё такое близкое и в то же время бесконечно далёкое. Душа его кровоточила ещё сильнее.

- Я бы хотел приехать… - сказал он после паузы. - Но мне следует окончить учёбу. Я и так бываю в университете через день. Нужно взяться за ум, иначе меня отчислят.

А в глубине души он, сам того страшась, мечтал именно об этом.

- Я как раз хотел поговорить с тобой, - продолжил Виктор. - Ты выглядишь подавленным. Тебе не хватает человека, который поддержал бы тебя… спутницы жизни, если угодно. У Тани есть подруга - весьма милая особа…

- Нет, - резко перебил Владимир. - Прошу, не нужно.

- Почему же? - удивилась Татьяна.

- Вы забыли, чем всё окончилось в прошлый раз?

- Кто же мог знать, что та девушка окажется столь ветреной? - вздохнул Виктор. - Если бы мы предвидели это, разве стали бы вас знакомить? А вот Клариса… она совсем иная. Ей по душе мужчины вроде тебя - тихие, нелюдим…

Татьяна незаметно толкнула его коленом под столом.

- Я хотел сказать… скромные, - поспешно поправился он.

- Я благодарен вам за заботу, - тихо сказал Владимир. - Но, право, не стоит.

- Жаль, - вздохнул Виктор. - Мы уезжаем завтра на рассвете. Если тебе что-нибудь понадобится - пиши в дом моих родителей в Ростове. Мы приедем… хоть на край света.

- Мы приедем, - повторила Татьяна и улыбнулась.

- Благодарю вас, - с горькой улыбкой ответил Владимир. - Я это очень ценю.

Они начали собираться. Татьяна ещё раз наклонилась к Арии и ласково погладила её.

- Всё-таки она у тебя чудо. Жаль лишь, что совсем не мурлычет, как бы ласково её ни гладили.

- Видно, такова её натура, - заметил Виктор. - Ей чужда нежность.

- Она с самого начала была никому не нужна, - тихо сказал Владимир. - Родная мать бросила её. Она бродила по холодным улицам в поисках тепла - и не получила его даже от того, кто призван помогать заблудшим и страждущим. Не судите её… она вправе обижаться на этот мир. Он слишком рано причинил ей боль.

Наступила тишина. Виктор крепко пожал руку друга и, улыбнувшись, тихо сказал:

- До встречи.

Татьяна также обняла его и, бросив напоследок тёплый взгляд, направилась к выходу. Уже в дверях она обернулась, улыбнулась и сказала:

- Знаешь… несмотря на всё пережитое, я думаю, она счастлива, что родилась. Ведь эта жизнь, в конце концов, подарила ей тебя.

Она поцеловала Владимира в щёку, вышла и тихо закрыла за собой дверь.

Владимир подошёл к окну и долго смотрел, как два едва различимых силуэта растворяются в вечерней мгле

Когда они исчезли, он опустился на диван, закрыл лицо руками, и слёзы покатились по его щекам.

Ария же сидела у окна, словно надеясь ещё раз увидеть двух единственных товарищей своего хозяина.

Глава Вторая

Роковая встреча

Владимир долго сидел неподвижно, предаваясь мыслям о том, что остался он совершенно один среди этих каменных джунглей. Слёзы его были столь горьки, что, казалось, одна лишь капля могла бы испортить десять бочек самого сладкого мёда: с таким искусством вложил он в них всю боль и все свои переживания. Никому в этом городе сотен шпилей не было до него дела, думал он.

К нему подбежала Ария, тихо мяукнула, привлекая его внимание. Владимир вытер слёзы, взял кошку на руки и стал ласково гладить.

- В самом деле, что это я… Ты, верно, голодна? - проговорил он, глядя в её изумрудно-янтарные глаза.

Не получив ответа на свой вопрос, он отправился к домоуправительнице - просить поздний ужин.

- Вы в своём уме?! - вскрикнула та. - В такой час требовать ужин!

- Простите меня, пожалуйста, - тихо ответил Владимир. - Я не мог прийти раньше.

– Потому что рыдали несколько часов? – усмехнулась она. – Да-да, я всё слышала, ей-богу. Ведёте себя, как какая-нибудь принцесса из древних романов, заточённая в замке и ожидающая спасителя. Чего вам недостаёт в жизни? У вас есть деньги, впереди образование, вы живёте в прекрасном доме; из окон ваших виден Страговский монастырь – да люди друг друга поубивали бы за такой вид! А вы всё ноете по любому поводу… Ну уезжают ваши друзья – что ж с того?

– Вы и это слышали? – глухо произнёс он.

– Разумеется. Я домоуправительница; мой долг – знать всё, что происходит в этом доме.

Она заметила, как изменилось лицо Владимира: щёки его запылали, а взгляд сделался странным, почти безумным. Женщина притихла и, испугавшись, отступила назад.

– Всё у меня есть?! – непривычно громко вскричал он. – А что из этого – моё? Что должно приносить мне радость? Деньги? Они никогда не принадлежали мне и не нужны мне вовсе. Образование? И для чего оно? Чтобы в красочных речах оправдывать преступников за десять, двадцать, а то и за сто рублей? Чтобы затем замаливать грехи в церкви, где святой отец простит всё в обмен на пожертвование – на храм и на собственное благосостояние? Чтобы ссылать крестьян, осмелившихся перейти дорогу помещику лишь потому, что у того с утра испортилось расположение духа: подали ему не тот напиток – вместо берёзового сока поставили на стол виноградный, – и оттого сделался он злее и беспощаднее обычного? А потом смотреть в глаза семье бедняка, которого я отправил на каторгу, оставив их сиротами?

Лицо его наливалось всё большим румянцем; кулаки сжимались от душевного гнева.

– Скажите мне на милость, – он шагнул к ней, и она отпрянула ещё дальше, встретив его покрасневшие от ярости глаза. – На кой чёрт мне этот вид? В этом окне я вижу лишь людей, которым нет дела друг до друга, людей, готовых перерезать глотки за минутное место под солнцем. Что мне этот монастырь? Мой Бог всегда со мною, в сердце моём, и мне не нужно взирать на этот храм покорности и воздержания, чтобы облегчить душу!

– Не повышайте на меня голос, – опомнившись, сказала женщина, сама покраснев.

Владимир остановился.

– Простите… я не хоте…

– Вам повезло, что ваши родители платят хорошие деньги за ваше проживание здесь, – перебила она. – Иначе вы давно были бы выставлены за дверь!

– Дайте мне ужин, пожалуйста, – сказал он и вновь опустил взгляд в пол.

Она фыркнула ему в лицо и захлопнула дверь. Он слышал, как она чем-то шуршала за нею; спустя минуту дверь вновь приоткрылась, и ему протянули миску супа с мясом.

– Пожалуйте, ваше высочество, – насмешливо произнесла она и закрыла дверь окончательно.

Он ещё несколько мгновений постоял во тьме, затем отправился к себе. Сев за стол, он вынул из миски несколько кусков мяса и отдал кошке. Сам есть не стал – ком стоял в горле. Он надел пальто, нахлобучил шляпу и направился к выходу.

– Поешь, Ария… а я пойду прогуляюсь.

Кошка смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась, а затем принялась за трапезу.

Он шёл по ночным улицам, где, кроме него, не было ни души; лишь изредка проезжали экипажи с хмельными и довольными пассажирами, спешившими навстречу приключениям, да иногда из тёмных закоулков выбирались пьяницы – искать забав на свою одурманенную голову. К вечеру потеплело, и этого оказалось достаточно, чтобы густой туман окутал весь город своими полупрозрачными объятиями.

«Снег и туман… редкое сочетание», – думал он.

«Так похоже на то, что творится во мне: снег и туман. Идёшь по снегу, как по пеплу, оставшемуся от сгоревшего прошлого, которому не воскреснуть, подобно жар-птице. А будущего не видишь – оно, как туман, скрывает всё, не позволяя разглядеть, что ждёт впереди: добро или зло».

Вялой рукой он полез в карман, вынул портсигар, достал папиросу и закурил. Он редко позволял себе курить – лишь в минуты крайней тоски. Так дошёл он до великого Карлова моста, стоящего уже почти пять веков и, казалось, готового простоять ещё столько же. Проходя по нему, Владимир смотрел на каменные лики святых, будто провожавших его суровыми взглядами.

«Неужели, когда придёт мой час отправиться на тот свет, такими же взорами встретят меня истинные лики перед Страшным судом? И что скажу я им? Что был добрым судьёй? Что помогал людям – но лишь тем, у кого были деньги? Скажу ли, что святой отец отпустил мне грехи, тогда как сам, быть может, уже стонет в реке смерти, осуждённый задолго до меня? Признаюсь ли, что сделал сиротами десятки семей, отправив их отцов в выселки? Что не оставил после себя ни ребёнка, ни доброй памяти – и не вспомнит меня никто во веки веков…»

Перейдя мост, он остановился.

– Нет… – прошептал он. – Я не желаю более думать об этом. Всё ещё можно предотвратить. Мне не обязательно становиться таким. Я могу быть Фемидой – надеть повязку на глаза и не видеть, кто богат, а кто беден…

«Нет, в таком случае меня просто раздавит система: меня вышвырнут из-за судейского стола и наймут нового, “правильного” судью. Ну а тогда я и вовсе могу не становиться судьёй – подать прошение об отчислении, и делу конец. И что скажет мне в таком случае отец? “Молодец, сынок, теперь мне не страшно за наш род – он просто вымрет в нищете”.

Нет… довольно. Хватит думать об этом».

И он молча пошёл дальше.

Прогуливаясь по набережной, Владимир вдруг услышал плач, доносившийся со стороны Славянского острова, где высился величественный дворец Жофин, возведённый в 1837 году и названный в честь принцессы Жофии Баварской – почтенной особы своего времени и будущей матери императора Австрии Франца Иосифа Первого. Почти каждый вечер там устраивались балы и пышные приёмы, где, словно сотни снежинок, закруженных шальным вихрем, танцевали прекрасные дамы, а возле дворца раскидывался ухоженный сад для пеших прогулок. Оттуда-то и доносился плач.

К удивлению Владимира, в этот вечер дворец стоял безмолвен, и в его окнах не сверкали яркие огни.

– Кто-то плачет… – сказал он самому себе.

– Пусть плачет, это не моё дело.

Но, пройдя несколько шагов, он остановился.

«По голосу – девушка. Верно, ей так же горько на душе… Я, как никто другой, понимаю эту скорбь», – думал он.

«Если я протяну ей руку помощи хотя бы на пять минут, ей станет легче. Я знаю это. Мне бы стало легче, если бы ко мне так подошли… непременно стало бы. Жаль лишь, что никто никогда не подходил. А я подойду. Подойду и выручу в тяжкую минуту».

Он направился в сторону сада.

Под одиноко стоявшей липой на лавке сидела фигура в длинном тёмном манто. Она неистово рыдала. Лица её не было видно – она, как и он недавно, закрывала его руками. Подойдя ближе, Владимир уловил нежный запах ландышей.

И в его памяти вспыхнули счастливые мгновения детства, когда он ездил к бабушке. За её домом начинался лес, и между деревьями всё было усыпано ландышами. Он любил в знойные летние дни лежать, укрывшись в тени крон, среди этих цветов и вдыхать их почти неземной аромат. Тогда он ещё не думал о своей непохожести на других; он лишь смотрел на качающиеся вершины деревьев и строил в воображении небесные замки.

В один такой летний вечер, когда солнце в последний раз целовало землю, окрашивая её малиновым закатом, к нему подошла бабушка. Она села рядом, положила свою нежную, морщинистую руку ему в густые волосы, ласково погладила и запела:

И за морем вмиг найду я тебя,

Ни гром и ни стужа не пугают меня.

Ни туманы густые средь тёмных ночей -

Хочу вновь увидеть сиянье очей.

Очей, что со мной были рядом всегда,

Очей, перед коими не лгала никогда.

Очей, что, как месяц, светили во мгле,

Ушли вместе с ночью, забыв обо мне.

Верну я те очи обратно к себе,

Верну, позабыв о покое и сне.

Вернётся весна в тот заветный мой час -

И будем мы вместе с тобой навсегда.

Затем она поцеловала его в щёку, и они молча смотрели на солнце, скрывающееся за холмом. Спустя несколько минут тишины бабушка взглянула на него, улыбнулась и сказала:

– Внучек, я знаю, как тебе тяжело. Ты слишком добр для этого мира. Но ты обязательно найдёшь того самого человека, который станет с тобой единым целым. Я уже слишком стара, чтобы дожить до этого часа, но я буду наблюдать за тобой с небес и подам тебе знак, если смогу.

– А у тебя был такой человек? – кротко спросил маленький Вова.

– Конечно, – ответила бабушка. – Это был твой дедушка. Но он ушёл из жизни очень давно, и ты его не помнишь.

– Ты по нему скучаешь? – спросил Вова.

– Каждую минуту, – ответила она, не отрывая взгляда от холма. – Невозможно забыть человека, который был с тобой почти всю жизнь. Но если ты по-настоящему любишь, ты будешь ждать встречи, даже если на ожидание уйдут годы.

– Но, бабушка, если дедушки больше нет с нами, как ты сможешь с ним встретиться?

– Я скоро пойду к нему, Вова. Мы снова встретимся и будем неразлучны. Мы будем глядеть на тебя с неба и улыбаться.

Она посмотрела на Вову, и по её щекам потекли слёзы.

– Но почему ты не ушла к дедушке сразу, как он ушел? – удивился Вова.

– Потому что он оставил мне твою маму и твоего дядю, чтобы я позаботилась о них. Понимаешь, Вова, я вижу его во всех вас: в улыбке твоей матери, в манерах твоего дяди и в твоих серо-голубых глазах. Он живёт в вас. Мне этого достаточно. Но скоро он придёт за мной: у меня вырастут белоснежные крылья, и я улечу с ним на облака – любоваться морями с их бушующими волнами, горами с вечно заснеженными вершинами, вдыхать аромат цветов со всего белого света, слушать песни соловьёв… и, конечно же, смотреть за вами.

Пока бабушка говорила, окончательно стемнело.

– Пойдём в дом, Володя, – сказала она, вытирая слёзы. – Будем пить чай и есть твои любимые смородиновые пироги.

Владимир запомнил эту картину на всю жизнь: песню соловья, сидевшего на ветке, запах ландышей, яркую луну, медленно выходившую из-за леса, крестьян, возвращавшихся с полей и певших песни о любви, далёкую реку, вдоль которой гнали стадо коров, и, конечно же, бабушку, шедшую рядом с ним и улыбающуюся.

Это было последнее лето, когда он видел её. Спустя несколько месяцев бабушки не стало. Все горько плакали, когда пришла эта весть; даже его отец, несмотря на своё суровое генеральское прошлое, рыдал, как ребёнок.

Лишь Володя не плакал – он был счастлив, ибо знал: его бабушка теперь счастлива и летает где-то над облаками вместе со своей истинной любовью.

Его вдруг озарило.

«Она подаст знак», – подумал он.

«Запах ландышей… откуда он доносится? Неужели – от неё?..»

Он подошёл ближе.

– Здравствуйте, – тихо произнёс Владимир.

Девушка перестала плакать и подняла на него глаза. Он увидел её лицо – и замер. Её глаза были подобны тихому осеннему лесу на рассвете – тому часу, когда солнце, уже не тёплое, но ещё ласковое, обнимает своим холодным светом опавшие, умершие листья и деревья, заснувшие до будущей весны. В их глубине таился оттенок карамели, тёмного янтаря, который, ловя солнечные лучи, отблёскивает спокойно и негромко, будто боясь нарушить тишину. Это был тот самый цвет лесных орехов, которые он любил с детства и оттенок которых не видел уже очень давно.

Лицо её было овальным, слегка смуглым; розовые, полные губы мягко выделялись на нём, щёки хранили след недавнего холода. Небольшой курносый нос придавал её облику трогательную живость, густые ресницы обрамляли взгляд, а длинные, тонкие брови придавали выражению лица особую нежность.

– Какие у вас красивые глаза, – сказал он, стоя неподвижно.

– Простите? – спросила она, вытирая слёзы.

– Прошу прощения, я не хотел вас оскорбить, – поспешно добавил он. – Просто… я никогда прежде не встречал глаз прекраснее ваших.

Она улыбнулась, и сквозь ещё не высохшие слёзы в её взгляде мелькнуло что-то светлое. Затем она тихо рассмеялась – не насмешливо, но так, как смеются люди, когда внезапно делается легче на сердце.

– Вы такой смешной, – сказала она мягко. – Я сижу здесь и плачу, как малое дитя, а ко мне подходит незнакомец: сперва стоит неподвижно, словно язык его покинул, а затем вдруг говорит о моих глазах… И знаете, – она чуть смутилась, – от этого отчего-то становится не так тяжело. Я бы и не подумала, что в этом городе ещё можно встретить подобных людей.

– Как ваше имя? – смущённо спросил Владимир.

– А ваше? – с лёгкой усмешкой ответила девушка.

– Меня зовут Владимир, – быстро произнёс он.

– Вова? Какое замечательное имя, – улыбнулась она.

– Да полно вам… самое обыкновенное.

– А я – Елена. Очень приятно познакомиться.

– Ваше имя куда красивее моего, – смущённо проговорил Владимир, и щёки его покрылись лёгким румянцем. У девушки они тоже слегка порозовели.

– Отчего вы плакали? Случилось что-нибудь?

– Ой, знаете, я плакала по пустякам, – вновь улыбнулась она. – Дело в том, что я очень хотела попасть на бал, но, как всегда, зная мою удачу, именно сегодня никаких балов не проводят.

– Вы отправились на бал, даже не зная, будет ли он?

– Ну да, – ответила она. – Я подумала, что в таком величественном городе, как этот, балы дают едва ли не каждый день.

– Разве он так уж величествен? – сказал Владимир и чуть скривил губы.

– А разве нет? – с недоумением отозвалась Елена. – Всё здесь говорит о его величии: церкви, будто сошедшие со страниц древних, почти позабытых романов; великий и прекрасный Карлов мост, который ежедневно помогает тысячам горожан без труда пересекать бушующую реку; еврейский квартал, где, идя по узким улочкам, чувствуешь себя великаном… Всё в этом городе прекрасно, поверьте мне. Вы, должно быть, здесь недавно.

– Не сказал бы, – ответил Владимир. – Я учусь здесь уже два года.

– Ого, да вы старожил! – улыбнулась она. – Отчего же вам не по нраву этот поистине красивый город?

– Возможно, я просто смотрю на него не под тем углом, – глупо улыбнувшись, сказал он.

– Да ну! – воскликнула Елена и вдруг разразилась звонким смехом.

Глядя на её прекрасную улыбку, Владимир ощущал, будто его обдаёт волнами тёплого морского бриза, и он не понимал, что за странное состояние овладело им. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного, и потому ему было тревожно, страшно – и в то же время сладостно. Он словно был охмелён, но чем именно – сам ещё не знал.

– Садитесь рядом со мной, – сказала она и подвинулась, освобождая ему место. – Давайте вместе посмотрим на звёзды.

Владимир неспешно сел рядом.

– А что на них смотреть?.. – сказал он после паузы. – Обычные точки на небе… или мне так только кажется.

– Не скажите, – удивилась Елена. – Вон там – созвездие Стрельца, а рядом – Весы. Видите? Смотрите, куда я показываю.

– Да… вижу.

– А вон там – Большая Медведица, а дальше – Скорпион. А вот Полярная звезда. Видите? Её ещё называют путеводной, потому что она указывает заблудшим путь во тьме.

– Я и подумать не мог, что звёзды могут так много рассказать о себе. Откуда вы всё это знаете? – спросил Владимир.

– Мой отец был капитаном, – ответила она. – Он знал каждое созвездие. По вечерам брал меня с собой в поле и учил всему, что связано со звёздами, чтобы я никогда не заблудилась во тьме.

– А что вы делаете здесь? – вдруг резко спросил он.

– Я же говорила вам, – улыбнулась она, – я пришла на ба…

– Нет-нет, – перебил он. – Я имею в виду Прагу. Что вы делаете в Праге?

– Ой… – она покраснела и улыбнулась. – Я приехала сюда пол года назад учиться живописи. И, знаете, я в восторге! Здесь так много всего удивительного, что я даже не уверена, хватит ли мне времени увидеть всё, о чём мечтаю. Но, как видите, первое желание – потанцевать на балу – потерпело крах.

– Почему же? – спросил Владимир. – Мы ещё можем спасти ваш вечер.

– Каким образом? – удивилась она.

Он неуклюже поднялся, повернулся к ней и подал трясущуюся руку. Внутри его охватил ужас от собственной смелости, но сердце настойчиво велело действовать и не оставляло ему ни минуты на размышления.

– Вы предлагаете танцевать вальс здесь, под открытым небом? – изумилась она.

– А что же? -усмехнулся он. – Разве сияние луны, отражённое в снегу, не светит прекраснее самой дорогой люстры? Разве тишина и далёкое пение пролетающих птиц не лучше любого оркестра?

– Но так никто не танцует…

– А мы станцуем. И это будет наш особый танец – танец тишины и холода, танец лунного сияния и тьмы ночного неба.

Она улыбнулась, поднялась и протянула ему руку. Они встали в центре небольшой площадки и начали свой неистовый танец. В их движениях жила сама жизнь: боль и несчастье кружились рука об руку с радостью и нежностью. Они смотрели друг на друга и улыбались. Для них время остановилось. Им казалось, что они танцуют вечность, глядя друг другу в глаза – прямо в душу.

После они остановились и ещё долго не могли оторвать друг от друга взгляда.

У Владимира текли слёзы – но это были не слёзы горя, а слёзы чего-то иного, ему самому пока неведомого.

Елена сделала шаг назад и поклонилась ему – воистину так, как кланялись на древних балах.

– Уже слишком холодно, – сказал Владимир, в очередной раз покраснев. – Позвольте, я провожу вас домой.

– С удовольствием, – с мягкой усмешкой ответила Елена.

– Где вы живёте?

– Недалеко отсюда. Я снимаю комнату возле Францисканского сада.

Они шли, и она рассказывала ему о прочих небесных светилах, что могли разглядеть на тёмном зимнем небе. Он слушал, не перебивая. Для него время пролетело так быстро, будто в тот же миг, как они двинулись в путь, уже оказались у сада. Звёзд он почти не запоминал – он смотрел лишь в её карамельно-янтарные глаза, и сердце его билось так, как никогда прежде.

– А вот и мой дом, – улыбнулась она. – Здесь я живу совсем недавно.

– А где живёте вы? – спросила Елена.

– Напротив Страговского монастыря, – ответил он.

– Это совсем недалеко. Я была там однажды… Мне очень понравилась эта обитель поцелованных Богом старцев.

– Мы… мы увидимся ещё? – не в силах больше держать этот вопрос в себе, почти выкрикнул Владимир и тотчас покраснел.

Она тоже слегка покраснела.

– Конечно, увидимся. Скажем, через три дня. Давайте встретимся возле Пороховой башни, в четыре часа вечера. Я оденусь поприличнее, а вы покажете мне весь город. А я, в свою очередь, покажу вам все оставшиеся звёзды.

– Обещаете? – почти по-детски спросил Владимир, желая убедиться в сказанном.

– Обещаю, – ответила девушка и нежно усмехнулась.

– Тогда… до среды.

– До среды.

– Возле Пороховой башни?

– Возле Пороховой башни. Ровно в четыре часа. Я буду ждать.

– Я приду, – сказал Владимир, едва справляясь с чувствами.

Он развернулся и направился в сторону Карлова моста.

– Владимир!

Он обернулся.

Она стояла в дверном проёме и улыбалась.

– Давайте при нашей следующей встрече перейдём на «ты».

Сердце его забилось ещё сильнее, а руки совсем обмякли.

– С превеликим удовольствием.

Она вошла в здание и закрыла за собой двери, не отрывая взгляда от Владимира. Он постоял ещё несколько мгновений, глядя на дверь, а затем развернулся и ушёл.

Он шёл, не чувствуя ног. Он больше не думал ни о Страшном суде, ни о своей незавидной судьбе, ни о холоде города, ни о холоде в собственной душе. Он думал лишь о том танце, о её лице и глазах и о тонком запахе ландышей, исходившем от неё.

Вернувшись в свою комнату, он подбежал к сидевшей на подоконнике Арии, подхватил её на руки и закружил. Когда кошка начала вырываться, он прижал её к себе, посадил рядом на диван и рассказал ей обо всём, что произошло с ним в этот вечер. Он знал, что она ничего не поймёт, но ему необходимо было хоть кому-то выговориться.

– Господи, что же это со мной… – удивился он. – Мне ведь завтра в университет. А я и так пропустил слишком много занятий.

Он лёг, но ещё долго не мог уснуть.

– Неужели она подала мне знак?.. Бабушка на небесах… неужели ты всё ещё смотришь за мной?..

По телу его пробежали мурашки, и он медленно провалился в сон.

Глава Третья

Дворец подчинения

Утром Владимир поспешно собрался и вышел на улицу. Небо было ясное, холодное, и он направился к университету. Он боялся туда возвращаться после столь долгого отсутствия, но понимал: если его отчислят, он более не сможет оставаться в Праге.

Подойдя к ступеням Карлова университета, он остановился. Высокие стены, потемневшие от времени, смотрели на него строго и безучастно, словно древние судьи.

– А вдруг меня выгонят из зала, едва я войду? – подумал он. – Какой же я глупец… Неделя пропусков. Конечно, мне скажут: «Камнев, что вы здесь забыли?» Нет… всё обойдётся. Должно обойтись.

Он вошёл внутрь и направился к залу, где проходили лекции по гражданскому праву. Длинные коридоры тянулись один за другим; вдоль стен возвышались книжные шкафы, наполненные старыми фолиантами. Раньше эти стены давили на него своей тяжестью и молчаливым величием, но сегодня – будто бы меньше, словно неведомая сила оберегала его.

Наконец он дошёл до нужного зала, открыл дверь – и похолодел. Лекция уже давно шла.

Все обернулись и посмотрели на него. Он остолбенел, словно эти взгляды принадлежали древнегреческой Медузе Горгоне, обращавшей живое в камень.

– Владимир… какое счастье, что вы, наконец, почтили нас своим присутствием, – строго произнёс профессор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.