# Пепел

Джейк Стилл

Он потерял всех. Впереди – пепел, смерть и единственный шанс начать жить заново.

## Глава 1

Пролог. День, когда небо стало оранжевым


Часть 1. Утро


7 лет назад


Утро двенадцатого июня Кай запомнил навсегда. Хотя в то утро не случилось ничего особенного – обычное утро обычного мальчика, которому только что исполнилось семь.


– Кай! Завтракать! – голос матери ворвался в комнату, разгоняя остатки сна.


Он сполз с кровати, натянул футболку и побрёл на кухню. Там уже сидел отец – взъерошенный, с планшетом в руках, хмурый.


– Доброе утро, именинник, – отец поднял глаза и улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. – С днём рождения.


– Что случилось? – спросила мать, ставя перед Каем тарелку с оладьями. Она всегда чувствовала настроение отца. – Ты какой-то странный.


– Да читаю тут, – отец отложил планшет. – Пишут про аномальную солнечную активность. Самые сильные вспышки за последние сто лет. Связь барахлит, спутники сбоят…


– Ой, да брось, – мать махнула рукой. – Каждый год что-то пишут. Лучше посмотри на сына. Ему семь, представляешь? Семь лет!


Кай жевал оладью и смотрел в окно. Солнце светило ярко, даже слишком. Но для семилетнего мальчика яркое солнце – это всегда хорошо. Это значит, можно будет пойти гулять, гонять мяч, лазить по деревьям.


Он ещё не знал, что деревьев скоро не останется.


Первые признаки беды появились после обеда.


Сначала отключилось электричество. Потом замолчали телефоны. Отец метался по квартире, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал, но планшет был мёртв, как камень.


Мать включила маленький радиоприёмник на кухне – тот самый, с которым она слушала музыку по утрам. Сначала было только шипение, а потом сквозь помехи пробился голос:


«…экстренное сообщение… солнечная вспышка… всем жителям оставаться в укрытиях…»


Голос захлебнулся помехами и исчез.


– Эрик, – мать подошла к окну и замерла. – Посмотри…


Отец подошёл к ней. Кай забрался на подоконник с другой стороны.


Небо было оранжевым.


Не закатно-красным, не золотистым – именно оранжевым. Грязным, больным, пугающим. По краям этого оранжевого неба поднимались клубы чёрного дыма – сначала тонкие, а потом всё гуще и гуще. Дым застилал горизонт, закрывал солнце, полз в вышину, как огромная туча.


– Пожары, – тихо сказал отец. – Лесные пожары. И не только лесные, судя по всему. Это ветром несёт от города.


А потом воздух загудел. Низко, тяжело, так, что задрожали стёкла.


Кай почувствовал, как в животе появился холодок. Так бывало перед грозой – воздух становился другим, тяжёлым. Он отодвинул тарелку, аппетит пропал.


– Собирайтесь, – голос отца стал чужим. – Живо. Берём только документы, воду и тёплые вещи. Кай, куртку надень!


– Но на улице жарко, – сказал Кай.


– Надень, я сказал! – отец никогда так не кричал, но сейчас в его голосе было что-то, чему нельзя было перечить.


Мать быстро натянула на Кая куртку. Он не понимал зачем, но спорить больше не пытался.


Мать заметалась по комнатам, хватая документы, воду, какие-то вещи. Кай стоял как вкопанный, глядя на оранжевое небо. Ему казалось, что это сон. Страшный, липкий сон.


Кай тихо позвал:


– Мам…


Она обернулась, уже с сумкой в руках.


– А папа правда волнуется?


Мать присела перед ним на корточки. Глаза у неё были испуганные, но она улыбнулась – той самой улыбкой, которой улыбалась, когда он просыпался после кошмаров.


– Всё будет хорошо, малыш. Мы просто поедем к дяде Тому, помнишь дядю Тома? Он живёт за городом, там безопасно. А папа просто перестраховывается.


Дядя Том. Брат отца. Кай помнил его смутно – высокий, молчаливый, от него всегда пахло табаком и кожей. Он был военным, а потом уехал из города и жил один в старом доме. Мама говорила, что он «немного нелюдимый», но сейчас Кай подумал, что это, наверное, даже хорошо.


Тогда Кай не понимал, почему военный дядя – это хорошо. Теперь начинал понимать.


Часть 2. Дорога


Они выехали из города, когда начался ад.


Горели заправки. Огонь там был особенным – он не просто горел, он взрывался. Чёрные клубы дыма взлетали в небо, перемежаясь ярко-оранжевыми вспышками. Горели дома. Языки пламени лизали стены, облизывали их, как голодные звери, вгрызались в окна, выплёвывая стёкла наружу. Деревья вдоль дороги стояли, как огромные факелы – ветки трещали, кора лопалась, и смола кипела, стекая на землю горячими каплями.


Люди бежали по улицам, машины врезались друг в друга, кто-то кричал, кто-то лежал неподвижно. Женщина в ночной рубашке сидела прямо на асфальте и раскачивалась взад-вперёд, глядя в одну точку. Мужчина с разбитым лицом пытался вытащить кого-то из перевёрнутой машины. Воздух стал горячим и едким, дышать было трудно – каждый вдох обжигал лёгкие, пах гарью и чем-то сладковатым, от чего тошнило.


По радио в машине, которое ещё работало, пробивался сквозь помехи искажённый голос:


«…эвакуация невозможна… дороги перекрыты… спасайтесь сами…»


Голос захлебнулся и умолк навсегда.


Мать прижимала Кая к себе на заднем сиденье и закрывала ему глаза рукой. Но он всё равно видел. Сквозь пальцы, сквозь слёзы – видел.


– Эрик, мы успеем? – голос матери дрожал. – Мы успеем?


– Должны, – отец вцепился в руль. – Том вчера звонил, говорил, что у него подвал оборудован, запасы есть. Если доберёмся…


Он не договорил. Дорога впереди была забита брошенными машинами. Отец свернул на проселочную, потом ещё на одну, петлял между полями и перелесками.


Когда город остался далеко позади, а дым стал реже, мать выдохнула и чуть ослабила объятия.


– Кажется, проскочили, – сказала она.


Отец не ответил, только сильнее сжал руль.


И через полчаса они въехали во двор дяди Тома.


Часть 3. У Тома


Дом дяди Тома стоял на краю леса – старый, бревенчатый, с крепкими ставнями и высокой изгородью. Когда машина въехала во двор, дядя уже ждал на крыльце с ружьём наперевес.


– Живые! – он шагнул к машине, помог матери выйти, потом открыл дверцу Каю. – Заходите быстро, в подвал. Там печка, вода, еда. Я пока машину загоню.


Кай никогда не видел дядю Тома таким – взволнованным, резким, но при этом собранным. В подвале пахло сушёными яблоками и сыростью. Горела керосиновая лампа, стояли раскладушки, на полках – банки с консервами.


– Здесь переждём, – сказал дядя Том, спустившись следом. – Дом крепкий, не загорится. А если кто сунется – встречу как надо.


Он похлопал по ружью – коротко, привычно, будто это было не оружие, а продолжение его руки.


Кай смотрел на дядю и замечал детали, которых раньше не видел. Шрам на левой руке – длинный, неровный, от локтя до запястья. Татуировка на предплечье – якорь и какие-то цифры, которые Кай не мог разобрать. Дядя двигался тихо, даже в этом тесном подвале, будто каждое его движение было просчитано заранее.


Впервые за весь день Кай почувствовал себя в безопасности. Стены, крыша, лампа, взрослые рядом. И дядя Том, который знал, что делать.


Он забрался на раскладушку и сам не заметил, как уснул.


Ночь они провели в подвале. Сверху доносился гул – то ли ветер, то ли огонь, то ли всё вместе. Кай спал, прижавшись к матери, и ему снились странные сны.


Утром дядя Том выбрался наверх и вернулся с почерневшим лицом.


– Лес горит, – сказал он глухо. – Город… не знаю, что с городом. Связи нет. Будем сидеть здесь, пока не утихнет.


Он сел на ящик у входа, положил ружьё на колени и замер. Кай заметил, как дядя смотрит на дверь – не отрываясь, будто ждёт, что она в любой момент может открыться. Рука его лежала на ружье, даже когда он пил воду или переговаривался с отцом шёпотом.


– Том всегда такой? – спросил Кай у матери.


– Привычка, – тихо ответила она. – Армия.


Они сидели три дня.


Мать почти не отходила от Кая. Отец с дядей Томом тихо переговаривались в углу, но Кай не слышал о чём. Иногда до него долетали слова: «запасы», «вода», «надолго». Дядя Том при этом не поворачивался к ним спиной – он сидел так, чтобы видеть и дверь, и собеседника одновременно.


На четвёртый день отец сказал:


– Продукты надо пополнить. У нас консервы есть, но воды мало, и медикаментов нет. Я схожу в посёлок, там магазин был, может, что-то уцелело.


Дядя Том покачал головой.


– Опасно. Люди сейчас на всё пойдут.


– А если не пойти – мы тут просто переждём? – отец усмехнулся. – Ты же знаешь, я не люблю сидеть сложа руки.


– Знаю, – Том посмотрел на брата долгим взглядом. – Потому и беспокоюсь.


– Я с тобой, – вызвалась мать.


– Нет, – отец покачал головой. – Останься с Каем.


– Эрик, я не брошу тебя одного, – она подошла к нему, взяла за руку. – Мы вместе. Всегда вместе.


Кай смотрел на них. В свете лампы они казались такими же, как всегда – папа, который всё может, и мама, которая никогда не отступает.


Дядя Том молчал, но Кай заметил, как его рука сильнее сжала ружьё.


– Мы быстро, – мать присела перед Каем. – Ты останешься с дядей Томом, будешь слушаться. Мы скоро вернёмся, принесём вкусного. Хорошо?


Кай кивнул. Ему было страшно, но он не плакал. Он же большой, семь лет.


Отец обнял его на прощание – крепко, как никогда раньше. Мать поцеловала в макушку, задержала ладонь на его щеке.


– Мы скоро, – сказала она.


И они ушли.


Дядя Том закрыл дверь подвала и сел у входа с ружьём.


– Не бойся, малой, – сказал он. – Они вернутся. Твои родители – крепкие люди.


Кай кивнул, но холодок в животе, тот самый, что появился перед грозой, никуда не делся.


Он ждал.


Час. Два. Три.


Дядя Том хмурился всё сильнее, но ничего не говорил. Он сидел неподвижно, сжимая ружьё, и слушал тишину. Кай видел, как его кадык ходит вверх-вниз, когда он сглатывал. Видел, как пальцы то сжимаются, то разжимаются на цевье.


А когда начало темнеть, он встал, проверил ружьё – коротко, привычно, будто делал это тысячу раз – и сказал:


– Сиди здесь. Запрись изнутри и никому не открывай, кроме меня. Я пойду искать.


– Можно с вами? – Кай вскочил.


– Нельзя. Сидеть.


Дверь захлопнулась. Щёлкнул засов.


Кай остался один.


Он сидел на раскладушке, обхватив колени руками, и смотрел на лампу. Слушал, как завывает ветер наверху. Считал про себя.


Двести тридцать семь. Двести тридцать восемь. Двести тридцать девять…


Он не знал, сколько прошло времени, когда дверь открылась.


На пороге стоял дядя Том. Лицо у него было серое, как пепел за окном. Глаза – пустые. В руках он держал две цепочки – мамину, с кулоном в виде дельфина, и папину, с простым металлическим крестиком.


От него пахло гарью и тем самым сладковатым запахом, который Кай потом будет чувствовать всю жизнь. Запахом смерти.


– Прости, малой, – сказал дядя Том, и голос его сорвался.


Он опустился на колени прямо на пороге, притянул Кая к себе и закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали.


Кай чувствовал, как вздрагивают плечи дяди, и внутри разрасталось что-то холодное и тяжёлое. Он не понимал до конца, что случилось, но тело уже знало.


– Там были люди, – глухо сказал дядя Том, не поднимая головы. – Несколько человек. Напали на них. Забрали всё…


– А мама? А папа?


Том молчал долго. Потом поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые – Кай никогда не думал, что взрослые вообще умеют плакать.


– Они не вернутся, малой.


Кай смотрел на него, не понимая. Не вернутся – это как? Ушли и не вернутся? Но они же обещали вернуться. Они всегда возвращались.


– Совсем? – переспросил он.


– Совсем.


Кай смотрел на цепочки. Мамин дельфин. Папин крестик. Они всегда носили их, не снимая. Мама говорила, что дельфин приносит удачу. Папа говорил, что крестик – это память.


И впервые за эту неделю Кай заплакал.


Он плакал долго, уткнувшись в плечо дяди, пока слёзы не кончились совсем. А когда они кончились, внутри осталась только пустота и холод.


Не злость. Не жажда мести. Просто холодная, серая пустота, как то небо за окном.


Кай сидел, прижавшись к дяде, и молчал. Потом, не поднимая головы, спросил:


– Том… а мы не станем такими, как те люди?


Дядя Том притянул его к себе, обнял крепко.


– Не станем, – сказал он твёрдо. – Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось.


Кай молча кивнул в плечо дяди.


Внутри было пусто. Но где-то на самом дне этой пустоты теплилась крошечная мысль: он должен стать сильным. Чтобы однажды, если у него самого будут дети, они не узнали, что такое сидеть в подвале и ждать, когда вернётся дядя с двумя цепочками.

## Глава 2

Глава 1. Девять лет спустя


Наши дни


Кай.


Шестнадцать лет. Высокий, худощавый, с тёмными волосами и внимательными серыми глазами, которые видели слишком много для своего возраста. На левой скуле – тонкий шрам, память о первой серьёзной стычке с рейдерами четыре года назад.


Он стоял на краю оврага и смотрел на остатки города вдалеке. Серые силуэты зданий, проваленные крыши, кое-где ещё тлеют пожары – вечные, никогда не затухающие до конца. Они горели не ярко, а вяло, как старые угли – то вспыхивали, то затухали, выдыхая в небо тонкие струйки дыма. Небо такое же, как и девять лет назад – грязно-оранжевое, в пелене пепла, сквозь которую солнце просвечивало мутным красным пятном.


– Кай! – голос дяди Тома донёсся со стороны дома. – Иди завтракать!


Он обернулся. Их убежище – старый дом, перестроенный, укреплённый, окружённый высоким забором из металлолома и бетонных плит. Дядя Том за эти годы постарел сильнее, чем должен был. Седые виски, глубокие морщины, но спина всё так же прямая, взгляд всё такой же острый.


За завтраком – каша из остатков круп, вода и вяленое мясо – дядя Том сказал:


– Запасы кончаются. Вода ещё есть, но фильтры скоро встанут. Надо идти в город, в аптеку на окраине. Там могли сохраниться медикаменты и фильтры в подсобке.


– Я схожу, – Кай отодвинул миску.


– Один не ходи, – дядя нахмурился. – Слышал я, новая банда появилась к югу от города. «Псы» кличут. Злые, говорят, отмороженные.


– Я справлюсь, – Кай посмотрел на дядю в упор. – Ты сам меня учил.


Дядя Том вздохнул, но спорить не стал. Кай вырос. Он был уже почти таким же высоким, как дядя, и стрелял не хуже.


-–


Четыре года назад, когда им пришлось отбиваться от трёх рейдеров, которые наткнулись на их дом, Кай получил этот шрам.


Тот день он помнил странно – кусками, обрывками, как битое стекло.


Рейдеры появились под вечер. Трое. Тощий, лохматый, с дикими глазами. Второй – здоровый, лысый, с монтировкой. Третий – молодой, почти мальчишка, с ножом.


Кай сидел в засаде за поленницей, как учил дядя. Ждал команды. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.


– Первого беру на себя, – шепнул Том. – Твоего – крайнего слева. Бей, когда я выстрелю.


Кай кивнул. Руки дрожали. Пистолет в ладонях казался чужим, тяжёлым, неудобным.


Выстрел Тома прозвучал оглушительно.


Кай выскочил из-за поленницы и начал стрелять.


Первый выстрел – в того, лохматого. Попал в шею. Рейдер схватился руками за горло, изо рта хлынула кровь, он захрипел и начал оседать.


Второй выстрел – в мальчишку. Тот бежал на Кая с ножом, лицо перекошено, глаза бешеные. Кай выстрелил ещё раз. И ещё.


Попал в грудь.


Мальчишка споткнулся, выронил нож, упал лицом вниз. Пару раз дёрнулся и затих.


Но третий – здоровый, лысый, с монтировкой – успел замахнуться. Кай увидел летящий в лицо кусок металла в последний момент, отшатнулся, но недостаточно быстро. Монтировка скользнула по скуле, раздирая кожу. Кровь брызнула, заливая глаз.


Кай упал, но тут же выстрелил – уже не целясь, просто на звук. Попал.


Здоровяк рухнул рядом.


Кай лежал на земле, чувствуя, как кровь течёт по лицу, заливает шею, пропитывает воротник. Было горячо и мокро. И очень больно.


Том уже добил второго и подскочил к Каю. Забрал пистолет, который тот всё ещё сжимал в руке, прижал к лицу какую-то тряпку.


– Молодец, – сказал Том. – Быстро и чисто. Пойдём.


– Я… я не вижу, – прошептал Кай.


– Видишь. Просто крови много. Пошли.


Том поднял его и повёл в дом. Кай шёл, спотыкаясь, прижимая тряпку к лицу, и чувствовал, как внутри разрастается та самая пустота.


Той ночью он не спал. Лежал на своей лежанке, с перевязанной щекой, смотрел в потолок и прокручивал в голове картинки: мальчишка с ножом, его перекошенное лицо, как он падает. Лысый с монтировкой, летящей в лицо. Тёмная кровь между пальцев лохматого, хрип, застывшие глаза.


Ни ужаса, ни вины, ни облегчения. Просто пустота.


Утром Том спросил:


– Как ты?


– Нормально, – ответил Кай.


И это была правда. И это было страшнее всего.


-–


– Я пойду с тобой до поворота, – сказал дядя Том, и голос его выдернул Кая из воспоминаний. – Проверю ловушки в лесу. Встречаемся здесь к вечеру.


Кай моргнул, возвращаясь в настоящее. Кивнул.


Они вышли вместе. У калитки дядя остановился и положил руку Каю на плечо – тяжело, твёрдо, как всегда.


– Помни главное, – сказал он. – Мы не такие, как они. Если встретишь кого в беде – помоги, если сможешь. Если встретишь врага – убей быстро, без ненависти. Ненависть застит глаза. Заставляет ошибаться.


– Я помню, – Кай кивнул и зашагал в сторону серого горизонта.


Он шёл и думал о том, что дядя напоминает ему это каждое утро. И каждое утро Кай отвечает «помню». Потому что не знает, как объяснить то, что творится внутри.


Он не хочет мстить. Он даже не знает лиц тех людей, что убили родителей. И если бы они вдруг оказались перед ним, он бы… что? Убил? Может быть. Но не потому, что это они. А потому что они – из тех, кто отнимает у других последнее. Те, кто делает с людьми то, что сделали с его родителями.


За девять лет он видел много таких. Некоторые пытались напасть на их дом – дядя Том встречал их выстрелами. Некоторые попадались в лесу – Кай научился обходить их, прятаться, а если надо – стрелять первым.


И каждый раз, когда он нажимал на спуск, он чувствовал не ненависть. Не злость. А ту самую пустоту внутри. Холодную и серую.


Но когда он помогал другим – а такие случаи тоже были – пустота отступала.


Однажды два года назад он нашёл в лесу девочку лет восьми. Она сидела под деревом, грязная, испуганная, и плакала. Её родители погибли при пожаре, она одна убежала и блуждала три дня.


Кай заметил её не сразу – она сидела тихо, вжавшись в ствол, и если бы не всхлипы, он бы прошёл мимо. Он остановился, прислушался. Потом осторожно двинулся на звук.


Когда он вышел на поляну, девочка подняла голову и замерла. Глаза у неё были огромные, испуганные, в них плескался ужас. Она смотрела на Кая, на его автомат, на шрам, и дрожала.


Кай опустил оружие, присел на корточки в паре метров от неё.


– Я не сделаю тебе плохо, – сказал он тихо. – Как тебя зовут?


Девочка молчала, только смотрела.


– Меня Кай, – добавил он. – А ты?


Она шмыгнула носом и прошептала еле слышно:


– Аня.


– Аня, – повторил Кай. – Красивое имя. Ты одна?


Она кивнула.


– Есть хочешь?


Она кивнула снова, чуть заметно.


Кай достал из рюкзака половину сухаря – последнюю, что у него была – и протянул ей. Аня смотрела на сухарь, на его руку, снова на сухарь. Потом взяла и впилась зубами, как зверёк.


Кай ждал. Когда она доела, спросил:


– Родители?


Аня опустила глаза.


– Их больше нет, – сказала она шёпотом.


Кай кивнул. Он знал это чувство.


– Пойдём со мной. У меня есть дом. Дядя хороший. Мы тебя накормим, обогреем.


Она смотрела недоверчиво, но встала. Кай взял её за руку – худую, холодную, дрожащую – и повёл через лес.


По дороге она молчала. Только один раз спросила:


– А у тебя тоже никого нет?


Кай подумал о Томе.


– Есть, – сказал он. – Дядя.


Аня кивнула и больше не говорила.


Дядя Том встретил их у калитки. Увидел девочку, посмотрел на Кая, ничего не сказал – только кивнул. Забрал её, накормил, уложил спать.


Она прожила у них три недели. Кай учил её собирать хворост, отличать съедобные коренья от ядовитых. Она перестала вздрагивать по ночам. Один раз даже улыбнулась.


Потом пришли люди из поселения на востоке. Забрали её. Сказали, что там будут о ней заботиться.


На прощание Аня обернулась, посмотрела на Кая долгим взглядом и сказала:


– Спасибо.


Кай кивнул.


Она ушла.


В тот вечер Кай впервые за долгое время заснул без снов о подвале и цепочках.


– Помогать, – тихо сказал он сам себе, шагая по пепельной земле. – Надо помогать.


И ещё – найти место. Не просто дом, а место, где он будет нужен. Где эта серая пустота внутри однажды заполнится чем-то другим. Чем-то тёплым.

## Глава 3

Утро.

Ему снился Том.

Не тот Том, что лежал на пороге подвала с гранатой в руке, а другой – молодой, с короткой стрижкой, в выцветшей армейской форме. Том из самого начала, из первых дней после Пожара.

– Смотри сюда, малой, – говорил Том, и голос его звучал откуда-то издалека, сквозь толщу лет. – Оружие – это не игрушка. Это продолжение руки. Ты должен чувствовать его, как свою ладонь.

Во сне Кай видел себя семилетним. Маленькие руки сжимали тяжёлый пистолет, пальцы не доставали до спускового крючка. Том терпеливо поправлял хват, снова и снова ставил пальцы в правильное положение.

– Ещё раз. И ещё. Пока не запомнят мышцы.

Картинка сменилась.

Кай бежал по лесу – уже не семилетний, а чуть старше. Лет десять. Том бежал рядом, не отставая, хотя дышал ровно и легко.

– Дыши носом, – приказывал он. – Ритм: два шага – вдох, два – выдох. Не сбивайся.

Кай задыхался, ноги горели, но он бежал. Том не позволял останавливаться.

– Встал в строй – значит, терпи. Тело сильнее, чем ты думаешь. Просто дай ему время понять это.

Картинка снова сменилась.

Отжимания. Бесконечные отжимания во дворе, на траве, на камнях, на снегу. Том сидел на крыльце и считал:

– Сто двадцать один. Сто двадцать два. Руки не сгибай до конца – суставы побережёшь, но жульничать не смей. Сто двадцать три.

Кай падал лицом в грязь, вставал и продолжал.

– Когда мышцы кричат – это нормально. Когда кричат и замолкают – это уже плохо. Значит, порвал. Учись чувствовать грань.

Новый сон.

Том показывал ножи. Их было много – разные размеры, разная форма, разный баланс.

– Этот для метания, – Том взвешивал на ладони короткий тяжёлый клинок. – Центр тяжести смещён. Держи за лезвие, бросай с полуоборота.

Кай кидал снова и снова. Нож втыкался в дерево, падал на землю, летел мимо.

– Не смотри на руку. Смотри на цель. Рука сама найдёт траекторию, если глаз видит цель.

Потом были топоры. Том показывал, как колоть дрова, но Кай понимал: это не только про дрова.

– Топор – это сила. Но сила без точности – ничто. Бей туда, где кость тоньше, где сустав, где шея. Один удар – и врага нет.

Кай рубил дрова, представляя на их месте совсем другое.

Снова смена.

Том учил читать следы. Они стояли на пепельной земле, и Том показывал пальцем:

– Видишь? Здесь прошёл человек. Шаг короткий – значит, осторожничал. Нога ставится на носок – крался. Давность – примерно час, края следа ещё не осыпались.

Кай вглядывался в едва заметные вмятины.

– А здесь двое. Один крупный, второй мелкий. Крупный шёл первым, мелкий за ним, след в след. Прятались.

– Как ты узнал, что прятались?

– Потому что мелкий старался попадать в следы крупного. Заметать следы. Учись видеть то, чего нет.

Новый сон.

Том смотрел на Кая в упор, изучающе.

– Смотри на людей, – говорил он. – Не на то, что они говорят, а на то, что делают. Глаза бегают – врёт. Руки в кулаки сжал – боится или злится. Смотрит в сторону, когда говорит – не уверен в том, что говорит.

Кай пытался смотреть на Тома, но тот уворачивался от взгляда, менял позы, играл с мимикой.

– Учись читать. Это важнее любого оружия. Потому что оружие можно отнять, а знание людей – нет.

Картинки сменяли друг друга, как в калейдоскопе.

Стрельба из лука. Чистка автомата с закрытыми глазами. Метание ножей в темноте. Бег по пересечённой местности с полной выкладкой. Лазание по деревьям. Устройство ловушек. Разведение огня без спичек. Поиск воды в пустом лесу.

Год за годом, урок за уроком. Том никогда не уставал, никогда не сомневался, никогда не позволял себе слабости. Он был скалой, на которой держался мир Кая.

А потом сон изменился.

Том стоял на пороге подвала. Старый, седой, с гранатой в руке. Лицо в копоти, глаза усталые, но спокойные.

– Ты лучший, что было в моей жизни, малой, – сказал он. – Горжусь тобой.

И взорвался.

Кай проснулся от собственного крика.

Он сел, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Вокруг был лес – чёрные стволы, серая мгла, пепел под ногами. Никакого подвала. Никакого Тома.

Только тишина.

Кай дышал тяжело, рвано, пытаясь успокоиться. Воспоминания всё ещё плыли перед глазами – Том, уроки, граната, взрыв.

– Том, – прошептал он в пустоту. – Том…

Ответа не было.

Кай закрыл глаза, прижал ладони к лицу и сидел так долго, пока дыхание не выровнялось, а сердце не перестало выпрыгивать из груди.

В ушах всё ещё звенело.

-–

Кай с трудом сел, держась за ствол дуба. Каждое движение отдавалось болью в мышцах – словно его избили. Голова гудела, в ушах всё ещё стоял тот звон, только тише, как дальний комариный писк.

Он машинально проверил оружие – автомат на месте, висит за спиной. Пистолет на поясе, нож в ножнах. Рюкзак с медикаментами рядом, валяется в пепле.

Всё на месте.

Кроме Тома.

Кай закрыл глаза. Слёз больше не было. Внутри – только пустота. Холодная, серая, бесконечная. Она заполнила всё тело, как вода заполняет пустоты в земле.

Он посмотрел на свои руки – грязные, в ссадинах, с обломанными ногтями. Руки, которые Том учил держать оружие, метать ножи, читать следы. Руки, которые так и не смогли его спасти.

И вдруг —

Тихий звук.

Кай замер, прислушался.

Где-то недалеко, в лесу, треснула ветка. Сухой, чёткий звук, как выстрел в тишине.

Кай медленно, бесшумно потянул из-за пояса пистолет. Пальцы сжимали рукоятку, большой палец лёг на предохранитель.

Он затаил дыхание, вглядываясь в серую мглу между деревьями.

Звук повторился. Ближе.

Кай поднял пистолет, целясь в направлении шума. Сердце снова заколотилось, выбрасывая в кровь адреналин.

Из-за кустов вылез кабан.

Огромный, чёрный, с жёсткой щетиной на загривке. Он остановился, поводил носом, принюхиваясь, покопал рылом в пепле – искать съестное – и, не обращая на Кая никакого внимания, неторопливо потрусил дальше, вглубь леса.

Кай выдохнул. Руки опустились.

– Дурак, – сказал он сам себе. – Напугался кабана. Том бы смеялся.

Он убрал пистолет в кобуру. Посидел ещё немного, собираясь с мыслями. Потом встал, опираясь рукой о ствол дуба.

И чуть не закричал от боли.

В боку что-то кольнуло так сильно, что потемнело в глазах. Кай схватился за бок, ощупал куртку. Пальцы нащупали что-то мокрое.

Он оттянул край куртки, задрал футболку.

Рана.

Неглубокая, но длинная, сантиметров пять. Рваный край, вокруг запёкшаяся кровь. Видимо, в лазе, когда взрывом швырнуло на стену, напоролся на что-то острое – то ли на сук, то ли на торчащий из стенки гвоздь или кусок арматуры.

Кай осторожно потрогал пальцем край раны – горячо, больно. Палец стал красным.

– Чёрт, – выдохнул он.

Теперь, когда адреналин ушёл, боль накатывала волнами. Ноющая, тянущая, она пульсировала в такт сердцебиению.

Он порылся в рюкзаке, нашёл бинты, антисептик. Промыл рану – воды было мало, пришлось экономить. Плеснул антисептик, зашипел от боли, перемотал.

– Заживёт, – сказал он, закончив. – Должно зажить.

Мысли в голове наконец начали складываться в порядок. Страх отступил, осталась только тупая боль в боку и пустота внутри. Но где-то на краю этой пустоты всплыло воспоминание.

Поселение.

Дядя Том несколько раз связывался с ними по радио. Старая армейская рация, которую дядя когда-то нашёл в разбитом военном грузовике. Она ловила только одну волну, но этого хватало.

Кай вспомнил, как сидел в углу подвала, а дядя говорил в потрескивающий эфир. Голос у него становился другим – официальным, сухим, как в армии. И на том конце отвечали.

Они называли себя «Тигр».

Военное подразделение. Бывшие военные, которые смогли организоваться, нашли укреплённое место и теперь держат оборону, защищают людей. Дядя Том говорил про них с уважением – редкость для него.

Кай напряг память. Было что-то ещё… имя.

Женский голос в рации. Молодой, звонкий, совсем не такой, как сухие мужские голоса. Дядя Том переговаривался с ней пару раз, спрашивал про маршруты, про обстановку. И однажды, когда Кай спросил, кто это, дядя усмехнулся и сказал:

– Связистка там у них. Люси её зовут.

Сколько ей лет, дядя не говорил. Может, ровесница Каю, может, старше, может, младше – он понятия не имел. Но голос запомнил. Чистый, живой, не сломанный этим миром.

Кай открыл глаза.

Люси. Подразделение «Тигр». Поселение на востоке.

Дядя говорил, как туда идти. Примерно три дня ходу, если держаться вдоль старой трассы, а потом через выжженное поле к холмам. Там должен быть старый военный городок, его укрепили.

Кай посмотрел на небо, определяя солнце.

Восток – туда, где небо чуть светлее.

Он поднялся, морщась от боли в боку. Боль простреливала при каждом движении, но терпеть можно. Закинул рюкзак на плечо. Поправил автомат. Проверил, на месте ли пистолет и нож.

– Люси, – тихо сказал он вслух. – «Тигр».

Он сделал первый шаг. Потом второй.

Лес встретил его тишиной и хрустом пепла под ногами. Ветки тянулись к нему, как чёрные руки, но Кай шёл, не оглядываясь.

Впереди была неизвестность. Позади – только пепел и смерть.

## Глава 4

Дорога

Кай шёл.

Первый час он почти не замечал боли. Адреналин ещё гулял в крови, ноги несли сами, а в голове было пусто – только серая пелена, как то небо над головой. Он просто переставлял ноги, смотрел под ноги, обходил камни и чёрные остовы деревьев.

– Нормально, – сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо. – Всё нормально. Ты идёшь. Ты справляешься.

День первый. Я иду.

На втором часу боль в боку вернулась. Сначала лёгким напоминанием – где-то там, под бинтами, пульсирует, но терпеть можно. Потом сильнее. К концу второго часа каждый шаг отдавался в ране тупым ударом, и Кай начал прихрамывать, перенося вес на правую ногу, чтобы меньше напрягать левый бок.

– Давай, давай, – прошептал он, останавливаясь на секунду, чтобы перевести дух. – Не раскисай.

Он шёл через выжженный лес. Когда-то здесь были берёзы и сосны – теперь только чёрные скелеты, тянущиеся к небу обгоревшими ветвями. Стволы кое-где ещё хранили тепло – если прислониться, можно было почувствовать слабое тепло, но Кай не прислонялся. Он шёл.

Пепел хрустел под ногами. Иногда проваливался – там, где под слоем пепла были ямы или норы сгоревших животных. Тогда Кай спотыкался, вскрикивал от боли в боку и шёл дальше.

– Смотри под ноги, балда, – ругал он себя. – Глаза вниз, голова работает. А ты…

На третьем часу он вышел на старую дорогу.

Асфальт потрескался, кое-где вздыбился – видно, жар был такой, что плавил камни. По краям дороги стояли машины. Ржавые остовы, обгоревшие, с выбитыми стёклами. В некоторых ещё сидели люди – вернее, то, что от нихосталось. Чёрные скелеты в обгоревшей одежде, пристёгнутые ремнями, будто всё ещё ехали куда-то.

Кай старался не смотреть. Он шёл по середине дороги, глядя прямо перед собой.

– Не смотри, – приказал он себе. – Не твоё дело. Они уже… они уже не люди. Им не поможешь.

Жажда пришла незаметно. Сначала просто пересохло во рту. Кай облизывал губы, но они трескались, становились шершавыми, как наждак. Потом язык начал прилипать к нёбу. Кай достал флягу, встряхнул – внутри плескалось на пару глотков.

– Мало, – сказал он, глядя на флягу. – Совсем мало. Надо терпеть.

Он сделал маленький глоток. Просто смочил рот, проглотил с трудом. Вода была тёплой и пахла пластиком, но это была вода.

– Ещё немного потерпишь, – сказал он сам себе, убирая флягу. – Найдёшь воду. Обязательно найдёшь.

––

На пятом часу он увидел амбар.

Старая постройка на отшибе, метрах в ста от дороги. Крыша провалилась наполовину, стены покосились, но амбар ещё стоял. Кай свернул с дороги и пошёл к нему.

– Может, там что-то есть, – бормотал он, спотыкаясь на каждом шагу. – Может, повезёт.

Ноги заплетались. Он споткнулся о камень, упал на колено, боль прострелила бок. Кай зашипел, опёрся рукой о землю, постоял так несколько секунд, потом поднялся и пошёл дальше.

– Больно, – сказал он сквозь зубы. – Очень больно. Но ты идёшь. Ты молодец, ты идёшь.

Внутри амбара пахло гнилью и мышами. Пахло старой соломой и чем-то сладковатым – то ли сгнившее зерно, то ли дохлятина.

Кай чиркнул зажигалкой, осветил пространство на секунду. Пусто. Старый инвентарь, сгнившие мешки, поломанные ящики. В углу – куча тряпья, под которой кто-то шевелился. Крысы. Много крыс.

– Эй, мелкие, – сказал Кай крысам. – Я не к вам. Я просто мимо.

Он прошёл дальше, к тому, что когда-то было кладовкой. Дверь висела на одной петле, внутри – стеллажи. Пустые. Только пыль и мышиный помёт.

Кай обшарил каждый угол. Ничего. Совсем ничего.

– Ну и ладно, – сказал он, выходя из амбара. – Не в этот раз. Дальше так дальше.

Он пошёл дальше.

––

На восьмом часу он увидел колодец.

Старый, деревенский, с журавлём – тот самый, из которого раньше брали воду. Журавль покосился, наполовину сгорел, но сам колодец выглядел целым.

Кай подбежал к нему, заглянул внутрь.

Темнота. Глубоко. Очень глубоко.

– Ну давай, – сказал он колодцу. – Только не подведи.

Он бросил камешек – считал про себя. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Плюх.

Вода есть. На дне.

Кай огляделся. Рядом валялась старая ржавая бадья, но верёвки не было. Верёвка сгнила, рассыпалась в руках, когда он попробовал её потрогать.

Он замер, глядя в чёрную глубину.

– Лезть придётся, – сказал он сам себе. – Другого выхода нет. Воду надо доставать.

Кай скинул рюкзак, автомат, куртку. Оставил только нож на поясе – на всякий случай.

Он сел на край колодца, свесил ноги внутрь. Стены были старые, каменные, кое-где торчали скобы – видно, раньше по ним спускались, чтобы чистить.

– Главное – не спешить, – бормотал он, нащупывая первую скобу. – Осторожно, спокойно. Шаг за шагом. Глаза всё равно не помогут, так что работаем руками.

Кай начал спускаться.

Колодец пах сыростью и тиной. С каждым метром становилось холоднее. Скобы были ржавые, скользкие, руки соскальзывали. Кай вцепился в одну, повис, нашарил следующую.

– Дыши, – говорил он себе. – Просто дыши. Руки-ноги, руки-ноги. Раз, два, раз, два.

Сверху светлел круг неба. Снизу чернела вода. Вокруг – только темнота и холодный камень.

– Ничего там нет, – сказал он громко. Голос в колодце прозвучал глухо, но это был хоть какой-то звук. – Только вода. Просто вода.

Он полез дальше.

– Том рассказывал, в старые времена люди в колодцы чудовищ придумывали, – говорил он, чтобы слышать свой голос. – Будто там водяные живут или ещё кто. Глупости, конечно. Вода и вода.

Скоба под ногой противно скрипнула. Кай замер, вцепился покрепче.

– Не смей скрипеть, – приказал он скобе. – Я тут, между прочим, по делу. Воду набирать.

Он полез дальше, продолжая бормотать:

– Сейчас наберу воды, вылезу, отдохну…

Наконец под ногами плеснуло.

Кай опустился в воду по пояс. Холодная – ледяная, обожгла через штаны. Он постоял, привыкая, потом наклонился и зачерпнул воду ладонью.

Поднёс к губам, попробовал.

Вода была… чистой. Почти чистой. Чуть отдавала тиной, но не было той гнили и ржавчины, которую он ожидал. Видимо, колодец глубокий, и вода снизу, из родника.

– Хорошая, – удивился Кай. – Смотри-ка, хорошая вода.

Он напился. Долго, жадно, глотая прямо из ладоней. Вода обжигала холодом горло, но это было приятно – живительное, чистое холодное.

Напившись, он достал флягу, погрузил в воду, подождал, пока наполнится. Заткнул пробкой, привязал флягу к поясу.

– Готово, – сказал он, хлопая по фляге. – Теперь у тебя есть вода. Хорошая вода.

Он начал подъём.

Лестница наверх показалась бесконечной. Руки дрожали от напряжения, ноги скользили по мокрым скобам. Темнота вокруг давила, не давала понять, сколько ещё осталось. Фляга на поясе била по бедру, мешала, но Кай лез и лез.

– Давай, давай, ещё немного, – уговаривал он себя. – Ты же смог спуститься, значит, и подняться сможешь. Осталось немного. Совсем немного.

На полпути он чуть не упал. Нога соскользнула, он повис на одной руке, фляга громыхнула. Кай замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Тихо, тихо, – прошептал он. – Не дёргайся. Найди опору. Найди…

Он нашарил скобу ногой, подтянулся, ухватился покрепче и полез дальше.

Когда он вывалился на поверхность, то долго лежал на земле, глядя в серое небо и тяжело дыша.

– Я сделал это, – сказал он, когда смог говорить. – Слышишь, Том? Я сделал это. Вода у меня.

Он полежал ещё немного, чувствуя, как дрожат мышцы после напряжения. Потом сел, достал флягу, отпил. Вода была холодная, чистая, вкусная.

– Хорошо, – сказал Кай. – Очень хорошо.

Он посидел, переводя дух, и вдруг вспомнил. Рана. Он совсем забыл про неё в этой гонке за водой.

Кай отставил флягу, задрал куртку и футболку. Повязка на боку была мокрой – не то от пота, не то от крови, не то от воды, которая попала, когда он лез в колодец.

– Давай посмотрим, что тут у нас, – сказал он сам себе.

Он начал разматывать бинт. Пальцы дрожали от усталости, но он старался действовать аккуратно. Когда последний слой бинта отклеился от раны, Кай поморщился.

Рана выглядела… не очень. Края покраснели, вокруг образовался отёк. Из самой раны сочилась сукровица – мутноватая жидкость. Но гноя не было.

– Жить будешь, – сказал Кай, разглядывая рану.

Он порылся в рюкзаке, достал антисептик. Плеснул прямо на рану.

Боль была дикая. Кай зашипел, стиснул зубы, вцепился свободной рукой в землю. Перед глазами поплыли круги.

– А-а-а… – выдохнул он сквозь зубы. – Чёрт… больно-то как…

Он переждал приступ, потом достал новый бинт. Старый бросил рядом – бесполезная тряпка теперь.

Наложил свежий бинт на рану, прижал, начал заматывать. Старался делать туго.

– Давай, давай, – бормотал он, закрепляя бинт. – Узелок здесь, узелок там… готово.

Он проверил – повязка держалась крепко. Похлопал себя по боку.

– Нормально, – сказал он. – До свадьбы заживёт.

Кай посидел ещё немного, глядя на флягу с водой. Потом закрыл глаза – просто так, не спать, а вспомнить.

Том.

Как он учил.

– Оружие – это продолжение руки, – говорил дядя, вкладывая Каю в ладонь пистолет. – Ты не должен думать, куда нажать, как прицелиться. Рука сама должна знать.

И они часами стояли во дворе, стреляли по банкам. Том заставлял собирать и разбирать автомат с закрытыми глазами, пока пальцы не запомнят каждую деталь.

– Нож – это тишина, – учил Том. – Выстрел услышат за километр. А нож – он тихий. Но к нему надо подойти. Близко. Очень близко.

Том показывал, куда бить, чтобы враг упал сразу. Шея. Под рёбра. Глаза.

– Это если выбора нет, – говорил он. – Если есть выбор – беги. Или прячься. Или обойди. Убивать – только когда иначе никак.

Кай вспомнил, как они тренировались в лесу. Том учил читать следы, определять, сколько людей прошло, давно ли, с какой стороны пришли.

– Лес – твой друг, – говорил дядя. – Он спрячет, накормит, напоит. Но надо уметь у него просить.

Кай открыл глаза.

Вспомнил он и другое. Как Том учил разводить огонь без спичек. Как находить воду. Как строить укрытие на ночь. Как не паниковать, когда страшно.

– Страх – это нормально, – говорил Том. – Боится даже самый опытный боец. Главное – чтобы страх не управлял тобой. Ты должен управлять им.

Кай глубоко вздохнул.

– Я справлюсь, Том, – сказал он тихо. – Ты меня всему научил.

Он встал, чувствуя, как силы возвращаются. Не физические – тех было мало. А внутренние. Те, что держат, когда уже не можешь идти.

Потом встал, отряхнулся, надел куртку, автомат.

– Идём дальше, – сказал он дороге.

## Глава 5


Кай шёл уже почти двенадцать часов, когда увидел дом.

Он стоял на пригорке, чуть в стороне от дороги