Кен Джаворовски
Куда мы денем тело?

Посвящается Мишель Дипьетро-Джаворовски.

Ты и я, детка – кто бы мог подумать?

Ken Jaworowski

WHAT ABOUT THE BODIES

Copyright © Ken Jaworowski, 2025

© М. А. Загот, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Карла

Однажды, когда я была еще девочкой, отец взял меня с собой на ипподром. Мама лежала в больнице с очередной кистой яичника, и мой папаша – пьяница, украсивший нам жизнь разве что своим отъездом из города пару лет спустя, – не собирался сидеть дома с детьми или тратить свое драгоценное безработное время на посещение больной жены. Не лучше ли отправиться туда, где скачут лошади и льется дешевое пиво?

Оценив первые три заезда, в четвертом он сделал ставку, отнюдь не на фаворита, а на конягу, внешне ничем не отличавшегося от своих собратьев.

– Почему именно на него? – спросила я.

Отец выпустил струю дыма, подавил отрыжку, потом глянул на меня сверху вниз.

– Победителя всегда видно у стартовых ворот, – сказал он. К его теплому и влажному дыханию примешивался запах ментоловых сигарет и дешевого пива.

Прозвучал гонг, и ворота распахнулись. Выбранная отцом лошадь вылетела вперед, будто ей подожгли хвост, и за весь заезд ни разу не уступила лидерство. Она мчалась, все больше опережая остальных, и отец ревел, даже не замечая, что пиво выплескивается из стакана у него в руке прямо мне на голову. Через десять минут он получил 556 долларов и, полупьяный, отвез нас домой, не пристегиваясь ремнем безопасности. На обратном пути он поделился своей мантрой еще несколько раз и радостно хихикал, полностью уверенный в своей правоте.

Он, конечно, ошибался. По крайней мере, насчет «всегда». Мне сорок пять, и за эти годы я видела всякое: и безнадежных неудачников, которым удавалось перевернуть свою жизнь, и таких, кто рано пришел к успеху, но потом испортил все, до чего смог дотянуться. Но все же в его словах есть немалая доля истины. Для большинства из нас то, кем мы стали, мало отличается от того, кем мы были в начале.

Могу сказать, что уверенно распознать победителя на старте мне довелось лишь однажды.

Мой сын Билли родился желтушным хиляком. Но когда его тощее тельце положили мне на руки, я разразилась радостным смехом, потому что сразу все поняла. Неважно, что за ним стояли поколения разрушенных домов, разбитых носов и незапланированных беременностей. Все это – и многое другое – было неважно.

Поверьте, как только я его увидела, мне сразу все стало ясно.

С тех пор ничто не поколебало эту уверенность. Ни заикание, которое делает его речь бессвязной и приводит к глупым недоразумениям. Ни этот бессердечный городок, который изо всех сил пытался отравить его мечты. Ни обанкротившаяся школьная система с хулиганами, которые издевались над сыном, не давая ему открыть свой шкафчик. Нет. Мой единственный ребенок, чувствительный, но внутренне сильный, терпеливо сносил все невзгоды. А потом, набычившись, прошел сквозь этот строй и в итоге вырвался из Локсбурга, штат Пенсильвания, чего безуспешно добиваются многие, включая меня.

Вчера вечером Билли вернулся домой из Массачусетского технологического института, где осваивает программирование. Он закончил первый курс и задержался еще на месяц в кампусе, где возникла вакансия в компьютерной лаборатории. Получает полную стипендию – боже мой, я практически дрожу, повторяя эти два изумительных слова, а также три великолепных инициала, МТИ, – но при этом редко упускает шанс пополнить сбережения, которые накопил, подрабатывая с двенадцати лет.

Я встретила его с радостью, как и всегда, но в этот раз примешивались и эгоистичные соображения: как-никак, бесплатный помощник. Я переоборудую старый амбар под ресторан, который планирую открыть через четыре месяца, но нипочем не уложусь в срок, даже если назначить торжественное открытие через год. Осенью Билли вернется в МТИ, и к тому времени надо сделать все – от шлифовки деревянных полов у входа до установки вытяжных вентиляторов в кухне. Он уже сделал электронную систему заказов и выставления счетов. Написал программу за полдня. Платный специалист ковырялся бы две недели.

Ресторан – это моя надежда на то, что я смогу изменить свой облик у стартовых ворот, смогу добиться чего-то, чего не добилась к сорока годам. Когда отец бросил нас, мы с мамой скитались по центральной Пенсильвании, она подрабатывала везде, где пригождались ее навыки: мыть полы и заправлять кровати, а также все делать вовремя. Я начала работать официанткой еще в старших классах, ухаживала за мамой, когда у нее начались проблемы со здоровьем, потом сошлась с парнем, Эриком, которого собиралась бросить, а потом смыться из этого захолустья. Но когда до побега оставалось два дня, тест на беременность показал плюс. А через три месяца сбежал уже сам Эрик. Кажется, ошивается где-то в Огайо. И я так и осталась в Локсбурге.

Все эти годы прошли как во сне: днями трудишься официанткой, вечерами возишь Билли в Харрисбург, на сеансы к логопеду, чтобы не запустить болезнь, – полтора часа в каждую сторону. Самое главное – старалась быть ему другом, ведь друзей у него почти не было.

И вот, когда мне перевалило за сорок, а Билли собрался поступать в колледж, я поняла: уплывает мой последний шанс. Если ничего не менять – останусь здесь навсегда.

Поэтому я оформила кредит, купила амбар с каменными стенами плюс два акра земли, на которых он стоит, и начала строительство. Попутно бросила курить, коротко остриглась и занялась бегом для здоровья. Чем больше я меняла в своей жизни, тем больше менялась сама.

Я преисполнилась решимости стать другой, не той, кем была у стартовых ворот.

* * *

Утром я постучала к Билли, вошла в его спальню и застала его за ноутбуком. Ничего удивительного. Он открыл электронную версию «Локсбург лидер» и читал статью о годовщине со дня исчезновения Дорин Шиппен. Я читала эту же статью в газете, которую вчера мне бросили на подъездную дорожку. Почти все в радиусе пятидесяти миль одержимы этой историей, и «Лидер» не упускает повода подлить масла в огонь и публикует письма от доморощенных детективов-любителей, выдвигающих свои теории. Обычно в них фигурирует бывший кавалер Дорин, который, насколько известно, видел ее последним. Не удивлюсь, если окажется, что Билли проводит собственное расследование. Тайны всегда его занимали. Он вообще человек любознательный. И эта его черта мне нравится.

Дорин ходила в нашу местную школу вместе с Билли и остальными, и на всех старых фотографиях в газете она, кажется, вот-вот комично закатит глаза или ляпнет что-то, желая шокировать фотографа. Дочь матери-одиночки, к тому же часто отсутствовавшей, Дорин исчезла через неделю после окончания школы. Сначала решили, что она просто куда-то уехала, но вскоре всплыли факты, которые свидетельствовали об обратном: скудная сумма на ее банковском счете не изменилась, а все вещи остались у нее в спальне. Согласно записям телефонных разговоров, сделанным в вечер исчезновения, последний звонок был адресован ее бывшему парню, ставшему наркодилером. Но полиция не нашла достаточно улик, чтобы в чем-то его обвинить – кроме нарушения условий досрочного освобождения, за которое его задержали.

– Грустно, – сказала я, глянув через плечо Билли на экран.

– Ч-что-нибудь слышно о д-деле? – спросил он.

– Прочти статью, – предложила я.

– Уже прочел, – сказал он. – М-может, ходят какие-то с-слухи?

– Вроде бы нет, – сказала я. – Смотри, чтобы тебя это не затянуло. У тебя своих забот хватает, учеба и так далее. И мне нужна твоя помощь. Вставай. Едем в амбар.

Мы приехали раньше обычного, и Нестор уже ждал на месте, попивая немыслимую кофейную бурду, купленную в долларовом магазине и заваренную в грязном кофейнике. Я наняла Нестора за довольно большую для меня сумму, на доллар выше минимальной зарплаты, наличными и без оформления. Он работает почти вдвое больше, чем я ему плачу, мол, рад быть занятым, потому что уже пять лет как на пенсии. Думаю, ему просто хочется смыться от жены, по поводу которой он не упускает случая поворчать.

В этот день планировалось закончить отделку столешниц в открытой кухне, где гости будут видеть языки пламени вокруг сковородок из нержавеющей стали и исходить слюной от шипения жарящегося мяса. По крайней мере, я на это надеялась.

– Привет, Карла. Привет, Билли, – воскликнул Нестор. Билли в знак приветствия поднял растопыренную ладонь – если фразу можно заменить жестом, им он и ограничивается. Мы приступили к работе и вошли в ритм, переговариваясь жестами и ворчанием – нашей азбукой Морзе, которая сводит к минимуму разговоры и оставляет больше времени для работы. Через два часа Билли остановился, будто с другого конца комнаты к нему прилетела неожиданная идея. Он задумался, внимательно оглядел помещение.

– Мам? Откуда у тебя деньги на все это?

– Я думала, ты знаешь. Помимо кредита и сбережений, я заложила дом.

– Зачем?

– Чтобы получить деньги.

– А если это не… понимаешь? Ч-что с-случится с нашим домом?

– Билли, все будет хорошо.

Я хотела этим и ограничиться, но долго сдерживаемая правда вырвалась наружу. Не сдержавшись, я выпалила:

– Мне сорок пять. Если не сделаю этого сейчас, то закончу жизнь очередной провинциальной неудачницей.

– Ты не провинциальная н-неудачница.

– Знаю, что ты так считаешь. И люблю тебя за это. Но…

Так хотелось, чтобы он, или хоть кто-нибудь, понял, каково мне. Понял, как тоскливо бывает порой, когда я думаю обо всем, чего так и не сделала, а это относится почти ко всему, потому что достижения мои близки к нулю. Ни путешествий. Ни денег. Ни образования. Думала рассказать ему о том, как в детстве по глупости считала себя особенной, мол, если не смогу покорить весь мир, то хотя бы добьюсь достойной ничьей. Когда вспоминаю планы, идеи и энергию, какими когда-то обладала, мне становится не по себе – вон как все обернулось. И меня охватывает меланхолия и накатывает депрессия, которая может длиться несколько дней.

Но разве можно по-настоящему, глубоко понять чужую жизнь? Все нюансы, воспоминания, секреты и мечты, накопленные за секунды, минуты, часы, дни, месяцы и годы?

Поэтому я сказала:

– Билли, я просто не хочу умереть официанткой, у которой не хватило духа рискнуть.

Он помолчал, обдумывая мои слова, потом натянуто улыбнулся и кивнул. Мы молча вернулись к работе.

Через десять часов мы закончили все дела, за одним исключением – это потом, когда появится нужный инструмент. И еще одну штуку надо заменить – сделаем, когда привезут новую. Нестор составил список дел, не столько сократив его, сколько расширив. Потом мы втроем закончили день, как и начали – вскинув вверх руки и вместо доброго утра пожелав друг другу спокойной ночи. Нестор сказал, что задержится кое-что доделать, а потом все запрет. Еще одна отговорка, лишь бы подальше от жены.

Дома я приготовила лингвини с песто, помидорами и сыром – блюдо, которое планирую подавать в ресторане. От щелчка конфорки до подачи на стол – четырнадцать минут. Конечно, пасту и песто я сделала еще вчера, и они ждали своего часа в холодильнике. Тем не менее. Нельзя сказать, что ждать пришлось долго, да и результат – хоть фотографируй. Но Билли почти не посмотрел на еду. Очистил тарелку, пробормотал «спасибо»… И это все? Ни комплимента, ни даже «м-м-м», вот свиненок! И пошел к себе наверх.

Через полчаса, когда я была еще на кухне, он вернулся – даже не переодевшись, хотя я слышала, что шумел душ, и волосы были мокрыми.

– Ты даешь! Принял душ и снова надел несвежее?

Билли взглянул на свою одежду, будто только что заметил. Так оно и было. Он недоуменно уставился на меня. Даже смутился. Было в его взгляде что-то еще, что я не смогла с ходу расшифровать, и этого «чего-то» было много, он явно расстроился. Только это я и поняла.

– Сядь, Билли, – попросила я.

– Не х-хочу.

– Что случилось?

– Д-д… Д-д… – Слово застряло у него в горле. Я не стала его выручать. Видимо, он хотел сказать «давай помогу» – может, стало стыдно, что оставил меня одну мыть посуду? Как обычно, я ждала, пусть вытолкнет все нужные слова сам.

Наконец он сказал:

– Дорин.

– Дорин Шиппен?

Он кивнул.

– Меня тоже это волнует. Кто знает, что с ней случилось. Ты почему о ней думаешь?

– Она з-закопана у нас во дворе, – сказал Билли.

Рид

Я смотрел в окно, когда Грег вошел, сел на мою кровать и вздохнул, как он часто вздыхает. Подождал полминуты, потом сказал:

– Ты все время был здесь.

Я ничего не ответил, потому что он ничего не спросил.

– Ты не мог спуститься вниз? – спросил Грег.

Это был вопрос. Но я все равно промолчал. В принципе, спуститься я мог. Но не хотел.

– Это были похороны нашей мамы, – заметил он.

– Нет, не похороны, – возразил я. – На похороны я ходил. Это были поминки. Так что ты не прав.

Грег снова вздохнул.

– Даже малыш Джимми вышел, сидел с милым видом, всем пожимал руки. А ему всего пять.

Я промолчал.

– Ты постеснялся? – спросил Грег.

Я ничего не ответил. За окном птица слетела с дерева, которое мама посадила двадцать лет назад, когда отец погиб при взрыве на химзаводе в Локсбурге, я был еще маленький. «Я поливала это дерево своими слезами», – говорила мама, и долгое время я ей верил, но однажды сказал: «Думаю, это неправда. В слезах мало влаги, ими дерево не польешь». И мама сказала: «Милый. Не думала, что ты воспримешь это буквально. Это ведь поговорка. Но иногда мне кажется, что так оно и было. Понимаешь меня?» Я не понимал и честно сказал «нет», на что она слегка улыбнулась и сказала: «Ну и ладно. Надеюсь, никогда не поймешь».

– Надо поговорить, – сказал Грег, и это означало, что говорить будет он, а я должен буду молча слушать.

Он поднялся с кровати. Я все еще смотрел в окно. Окно моей комнаты выходило на задний двор, и на траве лежали окурки, четыре – это гости выходили на улицу покурить. Это были не мамины окурки. Она всегда складывала их в жестянку из-под кофе, выкурив сигарету под завязку, пока не начинал гореть фильтр. Потом смотрела на окурок, в котором уже не оставалось табака, и говорила: «Хорош до последней капли!»[1] и гоготала. Кто-то назвал бы это смехом, но это был гогот. Мне нравится это слово, «гогот». Увы, услышать, как она гогочет, мне уже не придется.

– Ты помнишь, – начал Грег, – наш разговор пару лет назад? Когда ты, я и мама сели поговорить о том, что будет, когда она умрет?

Я помню этот разговор. Мама тогда выздоровела после пневмонии и сказала, что нужно уладить кое-какие дела на тот случай, если она снова заболеет и уйдет из жизни. Я сидел за кухонным столом, а мама и Грег разговаривали. Мама сказала, что Грег должен продать дом и оставить деньги себе, но часть денег надо пустить на то, чтобы куда-то пристроить меня. «Поговори с миссис Солтер насчет ее меблированных комнат, – сказала мама Грегу. – Она любит Рида и с радостью сдаст ему комнату». Грег кивнул и сказал маме, что это хороший план. Он будет заглядывать ко мне каждый день и проверять, как у меня дела. Мама согласилась и заключила: «Значит, решено».

Но, судя по всему, после смерти мамы у Грега возник другой план.

– Я обещал маме, что позабочусь о тебе, так и собирался поступить. Но тогда все было по-другому. А сейчас все изменилось, верно?

Я промолчал, хотя думал сказать ему, что все постоянно меняется, будь то через два года или две миллисекунды. Это доказано наукой.

– Тогда я думал снять для тебя комнату у миссис Солтер, чтобы она за тобой приглядывала, а я бы заходил раз в день.

– Ты это и обещал маме.

– Знаю. Но миссис Солтер переезжает и продает дом. Она собирается переехать к сыну в Шамокин. К тому же, когда мы об этом говорили, я был женат на Мэгги.

– Ты и сейчас женат на Мэгги.

– Она уехала в прошлом году, с тех пор я ее не видел.

– Почему она уехала в прошлом году?

– Такие вопросы задавать невежливо.

– Ты как-то сказал, что мы можем спрашивать друг друга обо всем.

– Почти обо всем.

– Так бы и сказал: Рид, мы можем спрашивать друг друга почти обо всем.

– Не надо учить меня, как говорить.

«Наверное, надо», – уже хотел сказать я, но решил, что он только разозлится, и смолчал.

– Короче, Мэгги здесь больше нет, а у меня дел по горло: малыш Джимми, работа. А теперь нет и мамы. Так что… не знаю, что делать, Рид. Думаю, что…

Весь этот разговор заставлял меня сильно нервничать, я даже стал затыкать пальцами уши и раскачиваться взад-вперед. Но потом перестал и положил руки на колени: вспомнил слова мисс Барбары, школьного психолога, сказанные два года назад, когда я был старшеклассником. Она сказала, что, если сильно нервничаешь, надо постараться вести себя так, будто не нервничаешь, и прикинуть, как можно изменить положение к лучшему. И я сказал Грегу:

– Я могу жить здесь. Когда мама уезжала, я часто оставался один.

– Не можешь. Этот дом разваливается. На него уходит куча денег…

– Я зарабатываю деньги.

– Ты упаковщик в супермаркете, Рид.

– Могу найти еще одну работу.

– Не можешь. Программа, которая оплачивает твою работу, покрывает только двадцать часов в неделю.

Я ничего не ответил.

– Есть… – Он начал говорить, но остановился, и я понял, что не хочу это слышать, поэтому снова зажал пальцами уши. Я слышал, как Грег говорит, и стал раскачиваться взад-вперед и напевать, чтобы ничего не слышать.

В детстве Грег никогда меня не дразнил. Просто не замечал меня и часто делал вид, будто не знает, кто я такой. Будто мы не были родными братьями. Однажды я шел по Карлайл-стрит и подошел к углу. Грег ехал в машине с девушкой, и они остановились на светофоре, прямо рядом со мной. Я сказал: «Привет, Грег» и поднял руку. Но он продолжал смотреть прямо перед собой, ждал, когда зажжется зеленый свет. Сигнал поменялся, и он тут же уехал. Девушка посмотрела на него, потом на меня и, похоже, удивилась, почему он не поздоровался со мной в ответ.

Услышав, что в комнате тихо, я вынул пальцы из ушей.

– Ты должен слушать, – сказал Грег через некоторое время. – Есть одно место в Питтсбурге. Оно для тех, у кого отклонения. Я нашел в интернете. Покажу тебе. По-моему, это отличный…

Я снова засунул пальцы в уши. Слово «Питтсбург» резануло по ушам. Мама однажды взяла меня туда, и я этот город возненавидел, все эти машины, гудки и…

Грег взял меня за локоть и потянул. Палец выскочил из уха.

– Слушай меня! – крикнул он.

– А-а-а-а-а! – взвыл я в ответ. Потом снова: – А-а-а-а-а!

Грег встал, и я перестал кричать. Потом успокоился и сказал «извини», мне и правда хотелось извиниться. Не люблю кричать. Но я все равно был расстроен. Поэтому, чтобы не кричать, я надавил на глубокий порез на предплечье, который получил несколько дней назад. Боль помогла отвлечься от мыслей о Питтсбурге.

Потом кое-что пришло мне в голову.

– Я могу жить с тобой, – сказал я Грегу. И добавил: – Пожалуйста.

– Как с тобой разговаривать, Рид? Ты кричишь и…

– Я не буду кричать. И могу жить с тобой.

Он помолчал немного.

– Не знаю, – сказал он, и когда он так говорит, он обычно и правда не знает. Вот такой он честный. Прежде чем принять решение, любит все обдумать. Иногда на это уходит много времени.

– Могу убрать в подвале, – сказал я, – спать там и никому не мешать. Если хочешь, могу нянчить малыша Джимми. Запросто. Еще и деньги сэкономишь.

– Ты хочешь жить со мной в моем доме, – сказал Грег. Это не был вопрос. Но я все равно ответил.

– Хочу.

– И хочешь заботиться о моем пятилетнем сыне.

– Хочу.

– Рид. Ты понимаешь, что несколько дней назад ты убил нашу мать?

Я промолчал.

Лиз

Я прекрасно понимала, где нахожусь: сидела на высоком табурете в тусклом углу бара «Макси». Заранее отодвинула липкий от пива стол, чтобы освободить место для выступления перед скромной аудиторией – одиннадцать человек, включая бармена. Но песня, которую я только что исполнила, была новой, я корпела над ней несколько месяцев, и получилась настоящая конфетка; даже будь я хедлайнером аншлагового шоу в «Голливудской чаше», результат вряд ли был бы более волшебным. Моя гитара затихла на последней ноте, и я словила полнейший кайф, как бывает, когда знаешь: все было сделано идеально.

Слушатели зааплодировали.

– Спасибо. Очень приятно, – сказала я, и это была чистая правда. Я сделала паузу, абсолютно собой довольная. Господи, ведь такие мгновения – большая редкость. Весь мой цинизм словно растаял. Я тепло улыбнулась аудитории.

– Я написала эту песню, когда…

– Эй! Послушай! – выкрикнул кто-то от стойки. Женщина с жидкими патлами – она распахнула дверь и ввалилась внутрь, когда я допевала предыдущую песню. Тогда я не стала обращать на нее внимания. Но сейчас она завизжала на восемьдесят децибелов, это чересчур для этого крошечного заведения – в «Макси» от одного посетителя до другого не больше пяти шагов, – так еще и замахала рукой. Я вздохнула. Подняла подбородок, как бы в знак приветствия.

– Хочу заказать песню! – выдавила из себя она.

Я окинула ее ровным взглядом, который приберегаю для пьяниц и хулиганов.

– Может, чуть позже, – сказала я. – Сейчас я играю свою музыку и…

– Тоже мне Бон Джови! – проскрипела она и огляделась вокруг, рассчитывая на смех, будто была главной фигурой на этой скромной вечеринке. Ухмылка обнаружила отсутствие двух зубов.

– Извините, – сказала я. – Не получится. Но, надеюсь, вам понравится следующая песня.

– Погоди, погоди! – закричала она. – Спой… как она называется?

– Итак…

– «Детка, мы победили!» Вспомнила! Давай, спой ее!

Я закатила глаза чуть не до затылка. Эта дешевая поп-кантри-баллада в последнее время звучала изо всех утюгов. Мелодия пошлая, как прогорклый плавленый сырок, рифмы типа «любовь-вновь», гитара вибрирует, якобы будя в душе сентиментальные струны. Сплошные клише, искренности ни на грош, так еще и восклицательный знак в названии – фу!

– Итак, – повторила я, стиснув зубы. Хотелось огрызнуться, но в баре были и дружелюбные лица. – Это тоже новая песня. Называется «Два путешествия». Надеюсь, вам понравится.

Мисс Патлатая что-то пробурчала, и я уже собралась взять первый аккорд, как она открыла рот. Но вместо оскорблений оттуда выплеснулась кварта алкоголя вместе с разогретым ужином из супермаркета. Она снова рыгнула, и вторая обильная порция рвоты выплеснулась на пол. Запах мгновенно разнесся по всему залу.

– Блин! – рявкнул бармен Крейг. – На этом все! Закрываемся!

Моя скудная публика поднялась с мест и разбежалась, а за ними и мисс Патлатая, вытирая губы барной салфеткой, в которую кто-то уже чихнул. Когда дверь закрылась, остались только мы с Крейгом.

Отвратный запах – и тишина.

Наконец, я сказала:

– Ну, что ж. В остальном вроде бы я отработала неплохо.

Крейг не ответил. Только посмотрел вниз, словно размышляя, не оставить ли блевотину на полу и убрать ее завтра. Судя по запаху, обычно стоявшему в заведении, он предпочитал не спешить.

– Да, Лиз, вполне, – согласился он и полез в карман. Протянул мне две двадцатки. – Но, понимаешь, народ на тебя не идет.

– Завтра будет лучше, – заверила я.

– Я как раз хотел сказать. Давай сделаем перерывчик, ладно?

* * *

По дороге домой я открыла окна и кляла все на свете. Из-за таких кретинок, как мисс Патлатая, мне не везет, особенно в последнее время. Но я знала: сказать, что все перевернулось за один вечер, будет неправдой. Я шла к этому двенадцать лет.

В восемнадцать передо мной встал выбор: пойти в колледж или попытать счастья в музыкальном бизнесе. «Верь в себя!» – утверждал каждый слащавый мотивчик. И я переехала в Филадельфию, стала играть для угрюмых алкашей в тоскливых барах, а потом возвращалась домой в промозглую подвальную комнату и смотрела, как по потрескавшемуся и влажному потолку ползают чешуйницы.

В двадцать два года подруга за выпивкой предложила мне работу в ее технологическом стартапе. Соглашусь – времени на музыку не будет. «Будь верен себе!» – уверяли голливудские фильмы. Я отказалась от этого предложения и за свой счет отправилась в двухмесячное турне по Югу и Среднему Западу в надежде, что меня заметят. Но меня ждали только мизерные аудитории в третьесортных забегаловках, и в Филадельфию я вернулась совершенно измочаленной. Год спустя я прочитала в газете, что та самая технологическая компания раздала опционы на акции всем своим сотрудникам и превратила их в миллионеров, включая уборщика.

В двадцать семь лет я приплелась в родной Локсбург, штат Пенсильвания, практически без гроша в кармане, и узнала, что старая карга, которая подкатывалась к моему овдовевшему отцу, склонила его к женитьбе и, едва у него появились признаки болезни Паркинсона, не долго думая отправила его в дом престарелых в Хиллвью. Вскоре она прибрала к рукам все, что когда-то было его и моим. «Никогда не сдавайся!» – писали жизнерадостные романисты, и я не позволила себе долго грустить. Я продолжала идти навстречу мечте и играла почти на всех сценах в радиусе двадцати пяти миль, часто бесплатно, а если учесть бензин и мое время, это значит, что я еще приплачивала за то, чтобы петь для зажравшихся болванов, ливших пиво на пол и оравших посреди песни, которую я целый год сочиняла, впевала и вкладывала в нее всю душу. В промежутках между выступлениями и работой я рассылала свои демозаписи и писала продюсерам, но – в тех редких случаях, когда кто-то до меня снисходил, – они отвечали: «Спасибо, но нет, желаем удачи».

Я вспоминала обо всем этом, пока ехала к обшитому вагонкой домику, который сняла после возвращения в Локсбург: двухкомнатная развалюха на городских задворках. Добравшись до места, посидела в машине на подъездной дорожке перед домом. Разочарований и так хватало, а тут еще облом у «Макси»; значит, дохода никакого, а ведь я по уши в долгах. В прошлом году сломался мой видавший виды пятнадцатилетний «шевроле», и я оказалась перед выбором: заплатить 1900 долларов за восстановление трансмиссии или неизвестно сколько тысяч за новую машину. Я потратила бо́льшую часть сбережений на ремонт, но зимой треснула головка блока цилиндров. После безумных затрат на трансмиссию выбрасывать машину на свалку казалось глупо, и я вбухала в нее еще тысячу.

Когда я запарковалась, «шевроле» вздрогнул, предупреждая меня: очередная плановая поломка не за горами.

* * *

Долго ждать не пришлось.

Утром я проснулась с намерением навестить отца. Заперла входную дверь, вставила ключ в замок зажигания – раздалось жужжание, но двигатель не завелся.

– Бензонасос накрылся, – констатировал, заехав днем, Люк, который называет меня своей девушкой. – Ты ничего не замечала, Лиз? Даже не…

– Давай обойдемся без нравоучений, Люк.

– Это как минимум девятьсот баксов.

В его голосе звучало уныние, возможно, он жалел себя. У Люка не было своей машины, и поломка лишала его возможности в последнюю минуту упросить меня подбросить его на работу – ну пожалуйста, Лиз, – он часто молил меня об этом, чтобы не уволили за очередное опоздание.

– У меня нет таких денег, – простонала я.

– У меня тоже, – сказал он. – Но я знаю кое-кого, кто может тебе подсобить.

Час спустя Люк одолжил пикап и на цепи отбуксировал мою машину к дому в пяти милях от Локсбурга. Дом, не крашенный лет сорок, стоял в конце грунтовой дороги длиной ярдов сто. Оттуда вышел человек-гора с длинной бородой и без двух пальцев на одной руке и остановился, не говоря ни слова. На шее вытатуировано «Кап» заглавными буквами высотой дюйма в четыре, будто он боялся, что кто-то не разглядит.

– Привет, Кап! – сказал Люк. – Вот тачка.

В этих словах прозвучал нервный трепет, какого я раньше у Люка не слышала. От этого мне тоже стало как-то не по себе. В июньскую жару на Капе были джинсы, кожаные рабочие ботинки и темная футболка, от которой даже за двадцать шагов несло кислым потом. Только бы не приближался.

Люк отстегнул буксировочную цепь и открыл капот моего «шевроле».

Кап не потрудился заглянуть внутрь. Просто после паузы сказал:

– Приходи завтра.

– Будет сделано, чувак! – ответил Люк с напускным энтузиазмом, и мы уехали на взятом напрокат пикапе. Обратно Люк ехал гораздо быстрее, чем туда.

* * *

На следующий день Люк снова одолжил пикап, и мы вернулись к Капу. Мужик вышел из дома в той же одежде и с тем же злобным выражением лица. Люк вздрогнул, как и в прошлый раз, в голосе его звучало фальшивое дружелюбие, очевидное всем троим и неприятное по крайней мере одному из нас – мне.

– Привет, привет! Все в порядке, Кап? – спросил Люк.

Последовала долгая пауза:

– Я же сказал, что все будет сделано, так?

– Да, круто! Ты всегда говорил, что ты – человек слова!

– Семь пятьдесят.

– Ты вроде говорил шестьсот?

– Бензопровод тоже сгнил. Бензин мне весь гараж залил. Скажи спасибо, что не беру с тебя за уборку.

– Ой, Кап, извини.

– Короче, я заменил бензопровод. Даже еще для тебя сэкономил, у меня старый нашелся, новый покупать не пришлось. Так что семь пятьдесят.

– Да. Ясно. Но ты сказал, что сейчас можно заплатить только часть, а остальное потом, так?

– Сколько у тебя есть?

На моем счету и так уже висел долг, кредит на единственной карте был превышен. От концертов в «Макси» осталось 40 долларов. Я перерыла весь дом, ища, что бы продать, и единственной стоящей вещью, кроме гитары, оказался коллекционный пятак 1913 года – первая редкая монета, которую купила на свои деньги еще в детстве, когда мы вместе с отцом увлеклись нумизматикой. Все остальное досталось его новой жене, но эту я оставила себе – на удачу. Особой удачи она не принесла, но всегда напоминала о славных временах: я с отцом в его крошечном домашнем кабинете разглядываю монеты, которые он так любил собирать. Продавать монету было очень жалко. Эд, хозяин магазина нумизматики, в те годы часто менялся с отцом монетами и сжалился надо мной. Он купил пятак за 150 долларов – именно столько он и стоил – и пошел мне навстречу, обещал подержать у себя месяц, если я захочу его выкупить. Шансов на это было мало.

– У нас сто девяносто, – сообщил Люк Капу.

Молчание.

– Ну, давай, просить тебя, что ли? – сказал Кап.

Люк шагнул вперед и протянул ему купюры. Я опасалась, что мужик схватит Люка за руку. Люк, должно быть, подумал о том же, потому что быстро отступил назад. Кивнув в сторону моей машины, он спросил:

– Ключи там?

Кап медленно пересчитал деньги, а вопрос Люка так и завис в воздухе. Люк стоял со смущенным видом, но переспросить не решился.

Через минуту Кап произнес:

– Когда я получу остальное?

– Примерно через пару недель. Идет?

– Ты сказал – неделя.

– Разве? Мы же сговаривались на две недели? Когда говорили об этом.

– Неделя, – сказал Кап. – И чтобы я тебя не искал.

Потом недобрым взглядом он окинул меня.

– И тебя тоже.

* * *

Отъехав от дома Капа, я почувствовала, как машина несколько раз вздрогнула. Наверное, это временно: не хватало только возвращаться и жаловаться на ремонт этому злобному уроду. Я остановилась у заправки, залить бензин на 4,27 доллара, выгребла мелочь из банки на кухне. Люк завел пикап на стоянку.

– Где возьмешь пятьсот сорок долларов? – спросил он.

– В смысле?

– Долг Капу. Семьсот пятьдесят минус сто девяносто.

Учить его арифметике я не стала, и так много сил потратила.

– Честно говоря, без понятия.

– Лиз, деньги надо найти. Чем быстрее, тем лучше. Сказать, откуда я знаю Капа?

– Откуда?

– Из тюрьмы Кэрролл-Вэлли. Он там был фактически за главного. За ним много чего числится.

– Например?

– Поверь мне, это тебе знать ни к чему.

– А что за имя такое – Кап?

– Ни у кого не хватало смелости его об этом спросить. Уж точно не у меня. В любом случае тебе не про его имя надо думать, а про деньги. Ему надо их отдать, когда он сказал, и сюсюкаться он не будет.

– Ясно, – сказала я и выехала с парковки, подальше от Люка, потому что на его лице застыло выражение «Ты совсем тупая?». Последнее время он одаривал меня таким взглядом довольно часто. Этот мистер Эйнштейн, доучившийся только до восьмого класса, за два года отсидки даже не воспользовался возможностью сдать экзамены на аттестат о среднем образовании.

Я ехала к дому, стараясь что-то придумать. Мне это почти удалось, но тут из радио снова понеслась «Детка, мы победили!». Когда певица пропела «Иди за мечтой!», я взорвалась.

– Вот я за ней и иду! – Я шлепнула ладонью по рулю. – И куда я пришла? Скажи мне, коза!

Я могла бы много чего еще добавить, но только бормотала про себя, как обычно, когда слышу фразы вроде «Лови момент!», «Пробуй новое!», «Не бойся рискнуть!». Эти клише слетают с языка легко и просто, но как насчет провалов, ошибок и прочих обломов, которые подстерегают огромное, подавляющее большинство тех, кто жаждет успеха? Кому охота воспевать неудачников? «Детка, мы победили!»? Да много ли их, этих победителей? Единицы.

Мои разглагольствования закончились, когда я поняла: есть только один способ добыть деньги на ремонт машины, а также на оплату квартиры за следующий месяц. От этого осознания по моей щеке покатилась слеза.

Коллекционный пятак, который я продала, был второй по значимости вещью среди моих сокровищ. Первая – моя гитара. Я разговаривала с ней, вместе с ней сочиняла песни, заботилась о ней, как о любимом ребенке. Много лет мне говорили, что тенор-гитара – это не модно. «Откажись от этого звука» – вот самый частый комментарий, который я слышу от других музыкантов, хотя не далеко от него и другой: «Настоящие кантри-певцы не выходят из Пенсильвании». Неважно, что мой стиль – это альт-кантри, не столько кантри, сколько альт. «Ты косишь под Нико Кейс[2]» – это третья уничижительная ремарка в списке полезных советов. Но моя гитара и я противостоим всем этим придурочным знатокам – со всей решимостью.

И теперь мне придется ее заложить.

Другого выхода нет. Я уже получила и истратила аванс за три недели секретарской работы в локсбургской школе, а продавать больше нечего.

Это осознание совершенно выбило меня из колеи, я сидела в машине перед домом, слушая последние аккорды поганой песенки, и убеждала себя – залог будет временным. Но зачем себе врать: на то, чтобы скопить деньги и выкупить гитару, уйдут месяцы, а к тому времени ломбард, скорее всего, ее продаст, и моя мечта окончательно превратится в прах. Да и жила ли она по-настоящему?

Я попыталась разжечь в себе праведный гнев и залить желчью музыкальный мир. Да пошли они все. К черту эти дерьмовые бары и их менеджеров, которые норовят ухватить тебя за задницу, их жалкие гонорары и высокие цены на разбавленные напитки. К черту звукозаписывающие компании с их козлами из Лиги плюща – этих не волнует ничего, кроме очередной клевой цыпочки с максимальным декольте и минимальным талантом. К херам других музыкантов, которые выбились благодаря корпоративным связям, кретинским сказкам и дорогим урокам, оплаченным папиными денежками. С одним таким малым я познакомилась в Филадельфии, где он, закончив Йельский университет, играл фолк-рок под своим настоящим именем, Лиам Пенски. Теперь он заделался Робби Рэнглом, сменил изящный язык частного колледжа из Новой Англии на техасский акцент, выпустил под этим псевдонимом два хита, один из них – про старую бурую кобылу, на которой он, ясное дело, никогда не выезжал за пределы своей комнаты на кампусе в Нью-Хейвене или своей квартиры в Филадельфии. Пошли они все, вместе с громогласными зрителями, которым лень даже похлопать в ладоши, а ты выставляешь напоказ свое сердце и душу на сцене размером с почтовую марку, а какая-то дешевка машет рукой и кричит: «Сюда! Синди! Сюда!» – это ее бухая подружка заваливается в бар прямо среди твоего выступления, которое ты еще должна вымаливать. А потом добираешься до койки в четыре утра, еле живая после концерта.

Я хлопнула дверкой машины, вошла в дом и достала гитару, подобрала чехол, не глядя на него – как это унизительно, как стыдно! Потом вышла к машине, положила гитару на заднее сиденье, вернулась в дом, чтобы смыть слезы с лица. Если не буду выглядеть такой несчастной, может быть, дадут за гитару цену получше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рекламный слоган кофе «Максвелл хаус». – Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

2

Американская певица и автор песен, известная своеобразными текстами и считающаяся важной фигурой в возрождении тенор-гитары в Америке в начале XXI века. Ее творчество охватывает целый ряд традиций и часто описывается как не поддающееся простой общей классификации.

Вернуться