Даниил Гребенников
Белый шум гирлянды

Глава первая: Шаги в белом

Я захожу в коридор, надеваю кроссовки – белые, без шнурков, просто липучки, чтоб не тратить время. Рюкзак висит на стуле: не громоздкий, но и не сумка-мешок, а такой, что ложится на плечи ровно, под оверсайз кофту. Кофта новая – белая, хлопок, мягкая, как тёплый пар. Под ней футболка: тоже белая, но спереди зелёная надпись «Tokyo» – не кричащая, а будто кто-то стёр зелёную краску пальцем по белому. Я трогаю её – приятно. Вышел. На улице ветер, но не колкий. Наушники – в кармане, но не включаю. Хочу послушать, как шуршит снег под подошвами. Прохожу мимо подъезда – дверь скрипит, как всегда в семь сорок восемь. Я не оглядываюсь. Двор чистый: следы вчерашние, но новые налезли – чьи-то, не мои. Я не веду счёт. Просто шагаю. У магазина кофе стоит фургончик – не новый, но лампы тёплые. Я подхожу. Раф? – спрашивает бариста, не поднимая глаз. Я киваю. Он знает: без сиропа, без сахара, просто молоко, кофе, корица. Ставит в картонку. Плачу телефоном – щёлк, готово. Держу в руке, обжигает, но приятно. Идём дальше. Парк. Скамейка у пруда – не та, что с котом, а другая: ближе к фонтану, который не работает, но вода в чаше ещё не застыла. Сажусь. Рюкзак на коленях. Достаю iPhone 6 – не для видео, а для камеры. Включаю. Кадр: пруд, небо, дымка от кофе. Щёлк. Ещё один: моя рука на кружке, зелёная надпись «Tokyo» – не вся, а только Tok. Щёлк. Тут подбегает собака. Не дворовая, но вроде бы – коричневая, с белым пятном на носу, как у лисы. Смотрит. Не гавкает. Я достаю печенье из рюкзака – вчера купил, шоколадное, но не растекается. Разламываю.

Глава вторая: Красный огонёк

Гирлянда просыпается как обычно – тихий щёлк, золотистый свет расползается по комнате. Но сегодня в цепочке один огонёк моргнул красным. Один раз. Потом снова стал жёлтым. Я лежу и смотрю на него, как на ошибку в коде. Не злюсь. Просто странно. Встаю. Пол тёплый, но не так, как вчера – чуть прохладнее. Умный дом, видимо, тоже заметил красный и решил сэкономить.

Одеваюсь медленно. Та же белая оверсайз кофта, та же футболка с зелёным «Tokyo», которое уже немного выцвело от стирок, но мне нравится именно так – будто город стёрся, остался только намёк. Рюкзак на плечи. В боковом кармане наушники шевелятся, когда я двигаюсь, как маленькие зверьки.

На кухне записка от мамы: «Вечером дома. Хочу услышать, как прошёл день». Рядом контейнер – макароны с сыром, которые она сделала вчера. Не разогреваю. Беру с собой в термосумке – иногда ем холодными, когда сижу на лавке.

Выхожу. Воздух сегодня острее, будто кто-то открыл окно в зиму. Иду привычным маршрутом, но у фургончика с кофе пусто. Бариста ещё не приехал. Странно. Обычно он раньше меня. Стою минуту, смотрю на закрытую створку. Внутри темно. Иду дальше без рафа.

Парк. Лавка у пруда. Снег подтаял за ночь, теперь корка, хрустит под кроссовками. Сажусь. Достаю iPad, открываю галерею. Вчерашние фото: собака, раф, моя рука. Увеличиваю – на одном кадре в отражении пруда видно красный огонёк. Не мой. Чей-то телефон, наверное. Или фонарь.

Собака не приходит. Жду десять минут. Пятнадцать. Тишина. Только вороны каркают где-то за деревьями. Закрываю iPad. Достаю из рюкзака блокнот. Пишу: «Сегодня без рафа. Без неё. Красный огонёк в гирлянде. Может, перегорает?»

Встаю. Иду другой тропинкой – той, что ведёт к старому фонтану. Там всегда пусто. Но сегодня не пусто. На бортике сидит мальчик. Лет двенадцати. В огромной куртке, почти как моя, только тёмно-синей. В руках йо-йо – красное, старое, с потёртой верёвочкой. Он крутит. Неумело. Падает. Поднимает. Снова крутит.

Я прохожу мимо. Он поднимает глаза.

– Ты Аки? – спрашивает вдруг.

Я останавливаюсь. Киваю.

– Меня Илла зовут. Я тебя вчера видел. С собакой.

Я молчу. Он не ждёт ответа.

– Она сегодня не пришла. Я ей булку принёс. – Показывает пакет. В нём действительно булка с изюмом.

Я сажусь рядом. Не близко. На расстоянии метра.

Он крутит йо-йо. Снова падает.

– Научить? – спрашивает.

Я качаю головой. Но беру йо-йо. Пальцы помнят – когда-то умел. Делаю «спящий режим», потом «колыбель». Верёвочка свистит тихо. Он смотрит, не моргая.

– Круто, – говорит. – А ты всегда молчишь?

Я пожимаю плечами.

Он улыбается. Не громко. Просто уголки губ вверх.

– Я тоже иногда молчу. Когда не знаю, что сказать.

Мы сидим. Он крутит. Я смотрю на фонтан – вода замёрзла, получилась стеклянная горка. В ней отражается небо. И красный йо-йо.

Потом он встаёт.

– Ладно. Пойду искать её. Собаку.

Я киваю. Он уходит. Йо-йо в кармане.

Я остаюсь. Достаю макароны. Ем холодные. Вкусно.

Возвращаюсь домой другим путём – через дворы. У подъезда вижу: фургончик с кофе уже стоит. Бариста открывает створку. Видит меня – машет.

– Опоздал сегодня, – говорит. – Извини.

Я киваю. Беру раф. Двойной. Один допью по дороге.

Дома. Гирлянда встречает. Красный огонёк снова моргнул. Один раз. Потом погас совсем. Теперь в цепочке тёмное место. Как дыра.

Я сажусь на пол. Открываю iPad. Создаю новую папку: «Красные дни».

Добавляю фото: фонтан, отражение, пустая лавка.

Потом пишу в блокноте: «Встретил Иллу. Он знает собаку. Красный огонёк погас. Может, это знак».

Гирлянда светит чуть тусклее. Но всё ещё тепло.

Я ложусь. Не раздеваясь. Смотрю в потолок.

Завтра пойду искать собаку. С Иллой. Или без.

Глава третья: Следы на корке

Гирлянда сегодня зажглась без красного – просто жёлтым, ровно, как будто извинилась за вчера. Я лежу ещё минуту, смотрю, как свет ползёт по потолку и останавливается на полке, где стоит кактус. Он вырос на миллиметр, кажется. Или мне кажется. Встаю. Пол тёплый, как надо. Одеваюсь привычно: белая футболка с зелёным «Tokyo», которое уже почти слилось с тканью, и оверсайз кофта сверху – мягкая, с рукавами, которые можно натянуть на ладони полностью. Рюкзак на плечи. В нём сегодня больше, чем обычно: печенье, бутылка воды, блокнот и старый плеер с наушниками, которые я всё-таки решил взять.

На кухне записка от мамы: «Ушла рано. Вечером приготовлю твои любимые макароны – с сыром. Расскажешь про собаку?». Я улыбаюсь. Она знает про собаку, хотя я никогда не рассказывал. Просто видела фото на столе, когда я забыл убрать.

Выхожу. Морозно. Снег за ночь подмёрз, теперь корка – хрустит под кроссовками, как вафли. Иду к фургончику. Бариста уже там, пар идёт из окошка.

– Два рафа? – спрашивает он, не дожидаясь.

Киваю. Один себе, второй – для компании, если она появится.

Иду в парк другой дорогой – через дворы, где никто не ходит. Следы только мои, ровные, как по линейке. Вдруг вижу: рядом с моими – другие. Меньше. Детские. И собачьи. Четыре лапы, аккуратные. Сердце стучит чуть громче. Иду по ним.

Дорожка выводит к старому фонтану. Там Илла. Сидит на бортике, йо-йо в руках крутит медленно, как маятник. Рядом – она. Собака. Лежит, голову на его коленях положила. В пакете булка с изюмом – уже наполовину съедена.

Илла видит меня – машет.

– Я её нашёл утром, – говорит тихо. – У мусорки. Голодная была.

Я подхожу. Сажусь рядом, не близко. Собака поднимает голову, смотрит. Узнаёт. Встаёт, подходит, трётся боком о мою ногу. Я достаю второй раф – ещё тёплый. Ставлю на землю. Она нюхает, потом лакает пенку. Аккуратно.

Илла улыбается.

– Она тебя больше любит, – говорит.

Я качаю головой. Молчу.

Мы сидим. Ветер шевелит ветки, снег с них падает мелкой пылью. Илла крутит йо-йо. Теперь лучше – «колыбель» получается без падений.

– Хочешь попробовать? – спрашивает.

Беру. Верёвочка холодная. Кручу. Получается. Собака смотрит, уши торчком. Я делаю «вокруг света» – йо-йо летает по кругу. Она чуть отскакивает, потом снова ложится.

– Круто, – говорит Илла. – Ты вообще говоришь когда-нибудь?

Пожимаю плечами. Потом достаю блокнот. Пишу: «Иногда. Когда нужно».

Показываю. Он читает. Кивает.

– Я понял.

Мы сидим ещё долго. Раф остыл. Собака доела пенку, теперь просто лежит между нами. Илла рассказывает тихо: живёт с бабушкой, родители далеко, в другом городе. Йо-йо подарил отец перед отъездом. Красное. Любимое.

Я слушаю. Не перебиваю.

Потом встаём. Идём вместе – через парк, мимо пруда, где лёд уже толстый. Собака бежит впереди, оглядывается – проверяет, идём ли. Останавливаемся у ларька с хот-догами. Я покупаю три – один ей, два нам. Едим молча. Сосиска горячая, снег вокруг хрустит.

Илла вдруг говорит:

– А давай её назовём?

Я смотрю на собаку. Она смотрит на меня. Глаза карие, маска белая.

Пишу в блокноте: «Маска».

Показываю.

– Маска, – повторяет Илла. – Классно.

Она виляет хвостом. Будто согласна.

Мы идём дальше. До моего подъезда. Илла останавливается.

– Завтра здесь? В десять?

Киваю.

Он уходит. Маска смотрит ему вслед, потом мне. Я глажу её впервые – осторожно, по голове. Шерсть жёсткая, но тёплая. Она трётся.

Дома. Гирлянда горит ярко, будто рада. Мама ещё не пришла. Я сажусь на пол, прислоняюсь к кровати. Достаю блокнот.

Пишу: «Нашли её. Назвали Маской. Илла умеет крутить йо-йо лучше, чем вчера. Красного огонька больше нет. Может, он был просто предупреждением».

Закрываю.

Вечером мама приходит. Готовит макароны с сыром. Мы едим. Она спрашивает:

– Как день?

Я молчу секунду. Потом говорю – впервые за долгое время вслух:

– Хорошо. Нашёл друзей.

Она смотрит. Улыбается. Не спрашивает дальше.

Ложусь. Гирлянда горит ровно. Без красного.

Завтра в десять. У фонтана.

С Маской.

С Иллой.

И, может, я скажу что-нибудь ещё.

Глава четвёртая: Тайна под коркой

Утро начинается не с гирлянды. Она щёлкает как всегда, но я уже не сплю. Лежу и смотрю в потолок: сегодня свет кажется ярче, будто умный дом решил компенсировать вчерашнюю тусклость. Встаю раньше обычного – в семь пятнадцать. Пол чуть прохладный, но я не включаю подогрев сильнее. Пусть будет так.

Одеваюсь с удовольствием. Оставляю бежевую кашемировую кофту – она уже стала любимой, мягкая, как второе дыхание. Под неё надеваю другую футболку: белую, с тонкой вышивкой маленького белого медведя на груди – мама подарила вчера вечером, сказала: «Тебе идёт что-то милое». Медведь почти не заметен, только если присмотреться. Штаны карго оставляю, но добавляю тонкий шарф – светло-серый, который можно намотать два раза. Рюкзак тяжелее: положил термос с горячим какао, три булки с изюмом, йо-йо Иллы (он вчера забыл у меня), и маленький фонарик – на всякий случай.

На кухне мама ещё спит. Оставляю записку: «Ушёл рано. С друзьями. Не волнуйся». Беру ключи тихо.

Выхожу. Мороз сильнее, чем вчера – щиплет уши, но шарф спасает. Иду к фургончику. Бариста удивлённо поднимает брови:

– Рано ты сегодня.

Беру три рафа. Один себе по дороге, два – в термосумку.

Парк ещё тёмный, фонари горят жёлтым. Корка снега крепкая – мои следы остаются чёткими, как отпечатки. Иду прямо к старому фонтану. Никого. Жду. Смотрю на часы в телефоне – девять сорок пять. Рано.

Сажусь на бортик. Достаю йо-йо. Кручу. «Эскалатор» получается идеально. Потом пробую новый трюк – «ловушка». Верёвочка свистит. Тихо.

Вдруг слышу шорох. Не шаги – лапы. Маска выбегает из-за кустов. Одна. Без Иллы. Глаза блестят, хвост виляет медленно. Подходит, кладёт что-то мне на колени. Тяжёлое. Холодное.

Смотрю: старый металлический жетон. Круглый, потемневший, с выгравированной цифрой «17» и какой-то эмблемой – вроде собачьей головы. На обратной стороне – адрес, стёртый почти полностью, но видно: «ул. Зелёная… 17».

Маска садится рядом, смотрит выжидающе. Я глажу её – уже смелее, чем раньше. Шерсть тёплая, несмотря на мороз.

Достаю блокнот. Пишу: «Нашел жетон. Адрес. Дом 17?»

Маска встаёт, отходит пару шагов, оглядывается. Будто зовёт.

Я встаю. Иду за ней.

Она ведёт не по дорожкам – через кусты, где снега по колено. Корка ломается, ноги проваливаются, но я не останавливаюсь. Шарф греет шею, кашемир не даёт замёрзнуть. Маска бежит впереди, оглядывается каждые десять секунд.

Выходим к забору парка – старому, деревянному, с дырой. Она пролезает. Я – за ней, осторожно.

За парком – заброшенные гаражи. Серые, облупленные. Потом – улица. Зелёная. Давно не чищена, снег по щиколотку. Иду по её следам.

Дом 17. Старый двухэтажный, с покосившейся крышей. Окна заколочены, но одно – на первом этаже – приоткрыто. Дверь чуть приоткрыта. Маска останавливается у порога, скулит тихо.

Я подхожу. Сердце стучит. Достаю фонарик. Включаю.

Внутри темно. Пахнет пылью и старым деревом. Маска заходит первой. Я – следом.

Коридор узкий. Пол скрипит. На стене – старые фотографии в рамках. Собаки. Много. Разные. Одна похожа на Маску – та же маска на морде.

В комнате – диван, старый стол. На столе – миска. Пустая. И ещё один жетон. Такой же. №17.

Маска подходит к дивану, толкает носом подушку. Под ней – записка. Старая, пожелтевшая.

Беру. Читаю:

«Если нашли Маску – значит, я не вернулся. Корм в подвале. Ключ на гвозде у двери. Спасибо, кто заботится. Дед Иван.»

Маска смотрит на меня. Глаза грустные.

Я глажу её. Долго.

Потом иду к двери – нахожу ключ. Спускаюсь в подвал. Там – мешки с кормом. Старым, но не испорченным. И ошейник. Новый. Красный.

Поднимаюсь. Надеваю на неё. Она не сопротивляется.

Выхожу из дома. Солнце уже высоко. Маска идёт рядом, не отстаёт.

По дороге встречаю Иллу. Он бежит, запыхавшийся.

– Я искал вас! – кричит. – Где были?

Показываю жетон. Ошейник. Записку.

Он читает. Молчит.

– Дед Иван… – говорит тихо. – Я слышал про него. Говорили, пропал прошлой зимой.

Мы стоим. Маска сидит между нами.

Илла смотрит на меня.

– Что теперь?

Я молчу. Потом говорю – уже второй раз за неделю:

– Теперь она с нами.

Мы идём в парк. К фонтану. Садимся. Достаём раф – ещё тёплый. Пьём. Маске – булку.

Илла крутит йо-йо. Я – тоже. Маска лежит, положив голову мне на колено.

Вечером дома. Мама встречает. Видит Маску – не удивляется.

– Я так и думала, – говорит. – Миска уже куплена.

Маска осматривает квартиру. Заходит в мою комнату. Ложится у кровати. Гирлянда светит мягко. Ей нравится.

Я сажусь на пол. Глажу её.

Пишу в блокноте: «Нашли дом. Нашли историю. Маска теперь дома. Красный ошейник – как тот огонёк. Но теперь он не гаснет».

Ложусь. Гирлянда горит.

Маска дышит тихо рядом.

Завтра пойдём втроём. Может, найдём ещё что-то.

Или просто погуляем.

Но уже не одни.

Глава пятая: Снегопад, который всё изменил

Гирлянда зажглась в обычное время, но сегодня свет был особенно мягким, будто она знала, что впереди несколько длинных дней, и решила не торопить. Маска уже спала у кровати – её дыхание ровное, тёплое, как маленькая печка. Я встал, погладил её по голове. Она открыла один глаз, потом снова закрыла. Решила, что ещё рано.

Первый день после находки жетона я провёл дома. Мама взяла выходной – сказала, что хочет познакомиться с Маской по-настоящему. Мы весь день были вместе: варили ей курицу (она ела медленно, аккуратно, будто боялась, что это сон), гуляли во дворе коротко – Маска ещё осматривалась, принюхивалась к каждому углу. Илла пришёл после обеда. Принёс старую подстилку бабушки и новый мячик – красный, как йо-йо. Мы играли в комнате: бросали мячик по коридору, Маска носилась, скользила по паркету, падала, вставала, виляла хвостом так сильно, что чуть не заваливалась набок.

Вечером мы с Иллой сидели на полу, Маска между нами. Я достал блокнот.

Пишу: «Что будем делать с домом на Зелёной?»

Илла читает, задумывается.

– Может, сходим ещё раз? Посмотрим, что там ещё есть.

Я киваю.

Мама заходит, приносит какао для всех – даже Маске в миске с молоком. Мы пьём молча. Хорошо молча.

Второй день начался с настоящего снегопада. Просыпаюсь – за окном белая стена. Снег валит густо, крупными хлопьями, будто небо решило засыпать город заново. Гирлянда светит сквозь него, как маяк. Маска уже стоит у двери, скулит тихо – хочет гулять. Надеваю бежевую кашемировую кофту, поверх – новую куртку, которую мама купила вчера: длинную, светло-серую, с большим капюшоном и карманами, куда помещается весь мой мир. Шарф наматываю два раза. Маске – красный ошейник, он ярко выделяется на снегу.

Илла ждёт у подъезда – в новой куртке, тёмно-синей, но уже с белыми пятнами от снега. Улыбается до ушей.

– Пойдём на Зелёную? – кричит сквозь ветер.

Мы идём втроём. Снег по колено, Маска прыгает, как заяц, иногда проваливается полностью, выныривает, отряхивается. Мы смеёмся – я вслух, тихо, но смеюсь.

Дом 17 стоит под снегом, будто его засыпало одеялом. Дверь приоткрыта – ветер раскачивает. Заходим. Внутри холоднее, чем в прошлый раз. Фонарик светит ярко. Идём в комнату, где была записка. На столе – ещё одна. Новая. Не пожелтевшая.

Беру. Читаю вслух – первый раз читаю вслух кому-то, кроме мамы:

«Если вы читаете это – значит, вы заботитесь о Маске. Спасибо. Я не вернусь. Дом оставляю вам. Ключ от подвала – в старом горшке на окне. Там всё, что нужно. Корм, документы, фотографии. Пусть она будет счастлива. Дед Иван.»

Илла смотрит на меня. Глаза большие.

– Дом… нам?

Я пожимаю плечами. Но внутри тепло.

Идём к окну. Горшок пустой, но под ним – ключ. Маленький, ржавый.

Спускаемся в подвал. Там коробки. Открываем первую – фотографии. Дед Иван молодой, с собакой – той самой, похожей на Маску. Потом – щенки. Маска на одной из фото – маленькая, с огромными ушами. Рядом – другие собаки. Все с жетонами.

Вторая коробка – документы. Свидетельство о собственности. Дом оформлен на деда Ивана. И завещание. Простое, написанное от руки: «Оставляю дом тому, кто найдёт Маску и позаботится о ней».

Мы сидим на холодном полу подвала. Маска лежит между нами. Снег за окном валит.

Илла говорит тихо:

– Это как сказка.

Я киваю.

Третий день снегопад не кончается. Мы с Иллой и Маской идём в парк – уже не к фонтану, а дальше, к реке. Снег глубокий, но мы прокладываем тропу. Маска бежит впереди, оставляет следы. Илла учит меня новому трюку с йо-йо – «боинг-и-бум». Получается. Смеёмся, когда верёвочка запутывается.

По дороге встречаем баристу – он закрыл фургончик из-за снега, идёт домой. Увидев нас, останавливается.

– Это та собака? – спрашивает.

Киваем.

– Я знал деда Ивана, – говорит он. – Хороший был. Один жил. Всё собакам отдавал.

Мы стоим под снегом. Он достаёт из рюкзака термос – горячий кофе. Пьём по очереди.

– Если дом будете приводить в порядок – помогу, – говорит. – Я рядом живу.

Идём дальше. Река замёрзла. Маска боится – подходит к краю, нюхает лёд, отскакивает. Мы кидаем ей мячик по льду – она скользит, падает, встаёт. Смеётся, как человек.

Вечером дома. Мама читает завещание. Молчит долго.

– Это серьёзно, Аки, – говорит. – Дом старый. Нужно оформлять. Но если ты хочешь…

Я киваю. Хочу.

Четвёртый день – снегопад кончился. Город белый, чистый, как моя комната. Мы с Иллой, Маской и мамой идём на Зелёную все вместе. Мама берёт документы. По дороге заходим к баристе – он уже ждёт, с инструментами. Открываем дом. Проветриваем. Убираем пыль. Находим ещё фотографии. Ещё миски. Ещё следы старой жизни.

В одной комнате – старый проигрыватель. Включаем – играет тихая музыка, старая, с хрипотцой. Маска ложится у динамика, закрывает глаза.

Мама улыбается.

– Здесь будет хорошо, – говорит.

Я киваю.

Вечером сидим в моей комнате. Гирлянда горит ярко. Маска спит. Илла ушёл, но обещал завтра с бабушкой.

Я достаю блокнот. Пишу долго:

«За четыре дня снегопад засыпал старое и открыл новое. Дом на Зелёной теперь наш. Маска дома. Илла – друг. Мама улыбается чаще. Я говорю больше. Гирлянда не моргает красным. Она просто светит. Как надежда.»

Закрываю блокнот.

Ложусь. Маска дышит рядом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.