Илона Цибизова
Свобода воли: истории выбора

Один циничный комментарий

Свобода — до чего красивое слово, такое сильное и звонкое! Слышу это слово и сразу душа наполняется ожиданием чего-то прекрасного и волнительного. Свобода слова в интернете — то же самое слово “свобода”, но в словосочетании с другими словами, неизбежно вызывает у меня настороженное ожидание чей-то высказанной агрессии, бесконечного цинизма в комментариях и неизбежного троллинга. Одно слово, но какое разное восприятие оно приобретает в иных обстоятельствах.

Цибизова Илона.

Сообщение в мессенджере от 17.05.2026 г

— Даня, ты где?

— Мам, я с Пашей. Готовимся к контрольной по химии.

— Ага, конечно. Знаю, как вы готовитесь… Чтобы к 20.00 был дома.

— Ну мам, сегодня суббота… Мы хотели заскочить после к однокласснику, у него день рождения… Я и так последние дни все вечера за книгами проводил!

— Надо было с сентября нормально учиться, а не под конец года учебник открывать…

— Ма, суббота же сегодня… Все отдыхают. Можно я пойду?

— Хорошо, Даня. Но в 21 часу чтобы был дома!

— Понял, мам. Целую.

Женщина перечитала сообщение сына. На глаза навернулись слёзы, хотя казалось плакать она была больше не в состоянии. Сердце горевало и отзывалось физической болью. Душа, словно птица запертая в тесную грудную клетку, металась внутри неё и неистово желала вырваться наружу, ощущая невосполнимую потерю.

В комнату осторожно, словно боясь потревожить её душевный покой, вошёл высокий мужчина. Лицо его выражало участие. Женщина рассеянно узнала своего брата. Мужчина неуверенно потоптался у порога, глядя на убивающуюся от горя сестру. Ему было невыносимо видеть её несчастье.

— Нам пора ехать. Оля, нам пора. Нас ждут.

— Да, да. Сейчас. Я перечитывала Данины сообщения… Не верю до сих пор, что…не хочу верить…

Мужчина подошёл к сестре и крепко обнял, бормоча утешающие слова. Слабо вслушиваясь, но радуясь, что близкий человек разделяет её горе, она как в детстве ощутила себя маленькой девочкой в объятиях старшего, сильного брата, утешающего её в потери щенка, которого тогда переехала машина.

Только в этот раз потеря была куда страшнее и невосполнимей.

В это время в другом городе, за много километров от них, скрючившись как краб за поеданием моллюска, за компьютером сидел мужчина. Шея у него затекла, а плечи болели от долгого сидения за монитором. Решив немного размять ноги и отдохнуть от компьютера, он отправился на кухню перекусить. Но прежде чем продолжить, стоит описать этого мужчину подробнее — в нашем рассказе ему отведена центральная роль.

Звали его Эдуард, но он предпочитал неформальное обращение - Эдя. В толпе людей в прекрасный, солнечный день внешне он никак бы особо не выделился - обычный молодой мужчина. Отличалась только обширная лысина, что не особо украшала его в таком возрасте. Характер у Эди был скверный — всё в жизни видел он в мрачных тонах и по поводу всего испытывал неудовольствие. Вместо того, чтобы заводить друзей он предпочитал оскорблять других людей и портить им настроение. Больше всего на свете он не любил счастливых людей — они его просто раздражали. Когда видел таких, ему так и хотелось подойти к ним и сказать: «Что ты за урод такой, скажи? А?» Чаще всего Эдик так и делал — сладострастно говорил им это, упоенно вставляя бранную лексику, описывать которую никакого желания мы не имеем.

А так как большинство мужчин не готовы было миролюбиво сносить оскорбления (они любезно оставляли на память Эде фингалы и разбитый нос) то он предпочитал делать это в интернете. О, это было его бескрайнее поле действия — сколько сайтов, блогов! — где он запросто писал такие оскорбления, что человек ощущал себя облитым по самые уши в грязи. В общем настроение он портил всем основательно.

Дорогу в кухню Эди решительно преградила его мать. Уперев руки в бока, она хмуро глядела на своего взрослого сыночка.

— Эдя, ты когда на работу устроишься?

— Скоро. Отстань! Уйди с дороги!

Женщина чуть отодвинулась, и Эдя прошёл на кухню к холодильнику. Открыв его, он хмуро разглядывал, чем можно было поживиться. Достал свежую колбасу и батон, хлопнул дверью холодильника и стал крупно нарезать себе бутерброды.

— Почини машинку стиральную. Мне стирать не в чем. На руках твою одежду стирать прикажешь?

— Мм — с набитым ртом пробурчал её сын. Он уже соорудил пару трёхэтажных бутербродов и теперь спешил вернуться к компьютеру.

— Послал Бог сына — женщина беспомощно взмахнула руками. Видно было, что ей всё это давно надоело.

Эдя грубо отодвинул её и прошествовал в свою комнату. Экран монитора заманчиво мерцал в темноте комнате, терпеливо дожидаясь его. Удобно плюхнувшись в кресло и подвинув к себе тарелку с бутербродами, Эдя открыл новостной чат.

«Школьник в Омске разбился на мотоцикле, возвращаясь пьяным с вечеринки» - высветилась широко обсуждаемая в сети новость. Заинтересовавшись, Эдя открыл пост и стал читать. В то же время он с аппетитом пожирал свой громадный бутерброд. Вскоре крошки усеяли стол и клавиатуру — что ничуть не заботило его.

«Подросток тринадцати лет разбился на мотоцикле, взятом у друга. На мотоцикле также ехала девочка такого же возраста. Сейчас она находится в тяжёлом состоянии в реанимации и за её жизнь борются врачи. В крови у разбившегося школьника найдены следы алкоголя. По словам его друга, все дети пили на той вечеринке спиртные напитки.» Далее в статье в более подробных и ярких красках говорилось о трагическом происшествии с детьми.

Новость Эдю позабавила, возбуждая в душе волну некоего злорадного ощущения. Как выше мы говорили, Эдя вообще мало испытывал любви к людям, тем более к подросткам. Они вызывали у него весьма неприятные чувства.

Резко стуча по клавиатуре и оставляя жирные следы от грязных пальцев, Эдя с ехидным удовольствием прокомментировал — «Естественный отбор. Не жаль его. Пусть все такие придурки поубиваются.» Действительно, никакой жалости не вызывали у Эди такие трагичные новости. Эдя хронически был недоволен всем и вся и стремился вернуть миру всё своё недовольство им. Вскоре на его комментарий массово стали отвечать люди, возмущённые его цинизмом. Едко ухмыльнувшись, Эдя с удовольствием вступил в полемику с ними, поливая их грязью. Тёмное начало, разлитое в его душе, торжествовало, испытывая сладострастное наслаждение от этого.

День стремительно пролетал. Та несчастная женщина - Ольга, чей сын разбился на мотоцикле, вернулась с кладбища домой. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Квартира встретила её тоскливой пустотой. В душе неосознанно она ждала, не желая до конца принять мысль о том, что сын погиб, что он зайдёт сейчас домой и скажет — «Ма, ты чего такая кислая? Пойдем кино лучше посмотрим». Всем сердцем она снова желала услышать его смех. Только бы снова обнять сына…Но тишина в квартире стояла звенящая, и только где-то у соседей сверху раздавались весёлые детские голоса.

От переполнившегося её горя Ольга упала на колени. Неистово заорала. Завыла как раненый зверь. Она била кулаками об жёсткий пол, довольствуясь физической болью — так она отвлекалась от душевной. Проходили часы. Женщина продолжала лежать калачиком на полу, не вставая. За окном настала ночь и комната давно погрузилась во мрак.

Спустя какое-то время женщина легла на диван и достала свой новый смартфон — подарок сына. Она с грустью в сердце вспомнила, как он устроился летом на первую в своей жизни работу и потом подарил его ей с тёплой, смущенной улыбкой.

Ольга рассеянно листала новостную ленту в социальных сетях, погружённая мыслями в воспоминания. Пост с новостью «Подросток разбился на мотоцикле» резко зацепил всё её внимание. Ольга с щемящим сердцем и болезненной мукой читала подробности их семейной трагедии, выставленные в интернете на всеобщее обозрение и нещадно перевранные. Осознание случившегося всей тяжестью придавило её, как снаряд, влетевший в дом, сокрушительно разрушает его в щепки без возможности восстановления.

Она рыдала и захлёбывалась от слёз, желая оказаться рядом с сыном — лежать с ним в могиле, только бы избавиться от этой боли. Спустя время женщина открыла комментарии под постом. Наверху стоял самый залайканный и комментируемый: «Естественный отбор. Не жаль его. Пусть все такие придурки поубиваются.»

Сердце Ольги как острием бритвы резануло, кровь прилила к лицу. Она не поверила своим глазам и перечитала циничные слова неизвестного ей человека из интернета ещё раз. Нет, — покачала она головой.

Даже в горе, а может благодаря именно горю, обостряющему все её чувства, натягивающему их как струны до предела, она ярко осознавала, что счастливый и нормальный человек о смерти ребёнка таких слов не напишет. Какая же убогая и до чего ничтожная жизнь была у этого человека, какую несчастную и не наполненную радостями жизнь он мог проживать.! Кто знает, что случилось в жизни этого человека, что теперь он испытывает такой цинизм и жестокость к другим…Всей истерзанной материнской душой она жалела этого человека; когда писала ему комментарий, была искренна и честна с собой. После Ольга выкинула этого человека из головы и больше никогда не вспоминала. Горе снова захватило её, и теперь она хотела остаться с ним одна, проживая воспоминания своей жизни с сыном.

Эдя в это время продолжал оставлять великое и прекрасное в сети, обогащая интернет своим творчеством. Он дважды успел сходить на кухню перекусить, и теперь немного маялся, не зная, чем себя развлечь. Комментарий от незнакомой женщины пришёл тогда, когда Эдя допивал кофе. Поперхнувшись, он ещё раз перечитал его. Он провёл параллель и по фамилии женщины догадался, что вполне вероятно это мать погибшего школьника.

Комментарий был такой: “Мне Вас жаль. Как, должно быть Вам плохо и мерзко на душе, что Вы пишите такие вещи.”

Эти слова возмутили Эдю до глубины его души и подняли, казалось, всю желчь и зловонную муть с самого ее дна. Яростно он начал писать едкий ответ, не зная, что женщина никогда не захочет его прочитать.

Поведение в сверхстрессе

Сергей скучающе смотрел в иллюминатор слева от себя. Ясное голубое небо простиралось вокруг, а снизу белой ватой раскинулись кучевые облака. Ничто не напоминало о той грозовой туче, в которую самолёт влетел пару минут назад.

«Уважаемые дамы и господа, по техническим причинам мы вынуждены вернуться в аэропорт. Просим вас пристегнуть ремни и не вставать со своих мест до завершения посадки», — разнесся по салону голос пилота.

Гул недовольных голосов вихрем прокатился по салону. У всех были свои планы и никто не хотел тратить время на пересадку на другой самолёт. Спавший рядом с Сергеем седовласый мужчина интеллигентного вида ошалело открыл глаза.

«Что произошло? Почему все галдят как чайки?» — недовольно проворчал он.

— Самолёт разворачивают назад. Мы возвращаемся в аэропорт.

— Что? Какого дьявола! — поразился старик. — А по какой причине?

— Не сообщили. Но недавно в самолёт ударила молния. Может, в этом дело?

Сосед озадачился. Сергей же пытался высмотреть жену, сидящую где-то в передних рядах. Он с досадой в который раз попенял себе на свою память. Если бы он не забыл пройти онлайн-регистрацию на рейс, то места можно было выбрать им рядом. А теперь жена сидела в передней части самолёта, Сергею же выпало сидеть в самом хвосте, у туалета.

Стройные стюардессы с вымученными улыбками ловко сновали по проходу, изо всех сил стараясь успокоить взволнованных пассажиров.

— Чёрт возьми! — ругался взбешённый мужчина в деловом костюме. — У меня встреча с партнёрами. Если я не приду, сделка сорвётся!

— Пожалуйста, сядьте на своё место, — вежливо, касаясь его рукава, попросила стюардесса. Бизнесмен в раздражении стряхнул её руку, но всё же плюхнулся обратно на сиденье. Пристегнул ремни. Руки у него дрожали от ярости.

— Почему пилоты развернули самолёт? Что произошло? — властно спросил бизнесмен, зло смотря на стюардессу.

— Наша компания приносит вам свои извинения, — залепетала испуганная девушка. — Вам обязательно подберут самолёт на другой рейс.

Бизнесмен громко выругался.

В передней части самолёта дородная женщина тоже устроила скандал.

— Ваша компания обязана будет выплатить нам компенсацию! Вы тратите наше время, не объясняете толком, что произошло! Что за бардак у вас творится?

Бедные стюардессы разрывались между возмущёнными пассажирами.

Вскоре самолёт начал снижение, и уши Сергея, как обычно, заложило.

Развернув леденец, который им раздали при взлёте, он сунул его за щёку. Снизу показался знакомый ландшафт — большое поле, автомобили, казавшиеся с такой высоты крошечными, едущие по трассе. Дома, строения, самолёты у аэропорта — всё это смотрелось с высоты как миниатюрные игрушки.

В это время в кабине пилотов царила настоящая буря. Двадцать минут назад молния ударила в двигатель самолёта и вывела из строя часть электроники. Второй пилот пытался связаться с диспетчерской службой, но связь постоянно прерывалась.

Наконец впереди показалась полоса взлётного поля.

Пилоты нервничали, но изо всех сил старались сохранять самообладание. Оба отчётливо понимали, какая ответственность лежит на них за жизни всех людей в салоне.

Главная проблема заключалась в том, что самолёт предстояло посадить с почти полными баками топлива. Это создавало риск чрезмерной вертикальной перегрузки при касании полосы.

Первый пилот взял управление на себя. Когда самолёт достаточно снизился, он начал готовиться к аккуратной посадке на взлётную полосу. Плавно выровняв самолёт по курсу, пилот глубоко вздохнул. Приготовился выпустить шасси.

Вдалеке на поле он заметил несколько пожарных машин, спешивших к месту предполагаемой посадки. Это было стандартной процедурой по протоколу — аэропорт уже знал об их проблемах.

Излишне нервничая, пилот совершил слишком жёсткое приземление, слишком поздно осознав, что скорость самолёта выше необходимой.

— Полегче, полегче! — закричал второй пилот.

Самолёт тяжело ударился о полосу, подскочил и начал разворачивать нос влево. Первый пилот, пытаясь удержать машину на курсе, хаотично дёргал штурвал. Его нервы окончательно сдали.

Катастрофа произошла из-за роковой ошибки пилота и того, что баки самолёта, не успевшего выработать топливо, оставались полными. Под тяжестью переполненных баков и из-за слишком высокой скорости шасси не выдержали и подломились.

Самолёт, потеряв опору, продолжил движение по полосе, высекая из-под фюзеляжа золотой веер искр.

В следующую секунду искры попали в двигатель. Полные баки топлива вспыхнули мгновенно, охватывая пламенем хвостовую часть самолёта. Клубы чёрного дыма и огня окутали ещё катящийся по взлётной полосе лайнер.

Самолёт пылал, но пассажиры в салоне осознали это не сразу — шок и дезориентация замедлили их реакцию.

Сергей во время жёсткой посадки инстинктивно вцепился в спинку переднего кресла. Сверху посыпались кислородные маски, раскачиваясь на эластичных шлангах.

Внезапно женщина, сидевшая впереди, пронзительно закричала то, от чего у Сергея похолодела кровь: — Самолёт горит! Он горит! Хвост полыхает!

В салоне вспыхнула паника.

Сначала Сергей почувствовал нарастающий жар в салоне. Видимого пламени ещё не было, но в иллюминаторе справа он отчётливо видел клубы густого чёрного дыма.

Кровь прилила к лицу, сердце колотилось как бешеное. Инстинкт кричал: "Беги! Спасайся!" — хотелось вырваться наружу, выпрыгнуть хоть в иллюминатор, но самолёт всё ещё катился по взлётной полосе, лишая его этой возможности.

Наконец самолёт остановился. Огонь, не теряя ни секунды, с жадностью пожирал пластик и обивку салона. Без спроса ворвался внутрь, стремительно разрастаясь на глазах.

Жар стал невыносимым.

Мысли Сергея мгновенно перескочили на жену. "Как ты там, милая? Держись, не падай духом! Будь сильной!" — мысленно желал он ей.

Затем, как и многие другие пассажиры, он стал рьяно молиться Богу.

Внезапно раздался громкий, напряжённый голос пилота: — Самолёт горит! Покидайте самолёт по аварийным выходам впереди и сзади! Вещи не берите!

Самолёт превратился в раскалённую железную банку. Салон заполнился удушающим дымом и гарью. Люди с криками вскакивали с мест, отчаянно толкаясь в узких проходах.

— Быстро, на выход! На выход! — кричали стюардессы, открывая аварийные люки в передней части.

Первые пассажиры с хриплыми возгласами и першащим от дыма горлом бросились скатываться по надувным трапам. Они дико кашляли, пытаясь очистить лёгкие от едкого дыма, которым надышались в горящем салоне.

— Не выходит! Заело! Не выходит! — заплакала стюардесса в хвосте самолёта, пытаясь открыть аварийные люки.

Мужчины бросились помогать, но всё было бесполезно. Поскольку горела хвостовая часть, аварийные выходы автоматически заблокировались системой безопасности.

Люди в горящем хвосте оказались в смертельной ловушке — сзади наступал огонь, а впереди была очередь, застрявшая в проходе самолёта.

Самолёт был большим, рейс — полностью заполненным. Почти сто пятьдесят человек, охваченных паникой и давкой, физически не могли эвакуироваться за считанные минуты через два аварийных выхода.

В такой ситуации, когда горел самолёт и пожар захватил уже пассажирский салон, образовалась давка и паника. В состояниях сверхстресса у людей отключается сознание, и зачастую они совершают иррациональные поступки, совершенно не обдумывая их. Так и сейчас часть людей в горящем самолёте в первую очередь кинулась доставать ручную кладь с верхней полки — свои сумки и чемоданы. Мгновенно образовалась неразбериха и толчея, ещё больше блокирующая и без того узкие проходы.

— Ноутбук... — пробормотал себе под нос тот самый бизнесмен, который ранее доводил стюардессу. Ужас от осознания, что он может погибнуть — задохнуться в этом едком дыму или, что ещё страшнее, сгореть заживо — полностью отключил его способность мыслить логически.

Вместо того чтобы, как другие, спешно двигаться к аварийному выходу, мужчина в панике потянулся к багажной полке, нащупывая свою дорогую кожаную сумку с ноутбуком.

Почему-то в его сознании лихорадочно засела одна навязчивая мысль: нельзя позволить сгореть ноутбуку, кредитным картам, документам, ценным бумагам — всему тому, что он вёз на важные бизнес-переговоры.

И сейчас, в этой адской толчее, он отчаянно искал свои вещи, неосознанно загораживая путь другим пассажирам, которые пытались спасти не имущество, а свои жизни.

Он был не одинок в этой безумной, взвинченной до предела обстановке. Десятки людей в панике хватали свои сумки и чемоданы, отказываясь "добровольно" отдать их на растерзание огню.

Все толкались, цеплялись за вещи, ненароком задерживая друг другу, лишая шансов спастись тем, кто мог бы.

— Наши сувениры! Мы столько за них отдали! — закричала дородная женщина, с трудом стаскивая свой чемодан с полки и перегораживая проход к аварийному выходу.

Люди хватали свои чемоданы и сумки, словно оценивая их дороже не только собственных жизней, но и жизней окружающих. Каждая такая задержка, каждая секунда, потраченная на багаж, стоила кому-то шанса на спасение.

Сергей зажимал рот и нос рукавом кофты, глаза слезились от едкого дыма. Позади него вовсю полыхал огонь, жадно пожирая обивку кресел и стен салона.

Он отчаянно пытался пробиться вперёд, толкая людей. Бесполезно — слишком много людей застряло в проходе.

"Неужели они не понимают, что своими сумками задерживают всех, кто сзади?" — с ужасом подумал он, чувствуя, как жар нарастает.

— Чёрт! Мы горим! Дайте пройти! Мы горим! Уходите! — заорал Сергей изо всех сил, срывая голос от отчаяния. Но его крик растворился в общей панике и крике других людей.

Спасти всех изначально было невозможно — огонь слишком быстро пожирал самолёт, распространяясь по салону с пугающей скоростью.

Но та самая роковая минута, когда люди в панике хватали свой багаж, стоила жизни тем пассажирам, которые имели реальный шанс выбраться. В горящем самолёте, превратившемся в банку, с зажатыми в ней людьми, счёт на спасение идёт на секунды.

Больше половины людей всё же успело покинуть горящую машину.

Кашляя и задыхаясь, они повалились на землю в некотором отдалении от самолёта, полностью объятого уже пламенем и густым дымом. У многих в руках всё ещё были зажаты чемоданы и сумки.

Примчавшиеся пожарные машины уже тушили пылающий лайнер, из которого больше никто не выходил. Он весь был объят пламенем.

Жена Сергея — изящная невысокая брюнетка — была среди людей, которые успели спастись.Она с ужасом смотрела на пылающий самолёт.

Рядом, покачиваясь от шока, стояли стюардессы в бордовых форменных костюмах. Многие пассажиры сидели прямо на земле, не в силах подняться.

Женщина тревожно вглядывалась в лицо каждому мужчине, надеясь увидеть знакомые черты.

Где Сергей? Она слышала тогда его отчаянный крик в салоне и боялась, что он не успеет выбраться. Но он же успел?..

Осторожно поднявшись на ноги и шатаясь от слабости, она пошла искать его среди остальных. Сергея нигде не было видно.

А самолёт пылал, полностью объятый пламенем. Чёрные клубы дыма высоко взмывали в небо и раздуваялись ветром на десятки метров вокруг.

Жизнь, отягощенная обидой

Если сравнить жизнь с переменчивым морем, а человека с кораблём, нередко в гавани можно видеть тысячи кораблей, десятилетиями стоящих в порту. Тяжёлые якоря обид, намертво держат их на месте, не давая выйти в море — в наполненную другими людьми и отношениями жизнь.

Илона Цибизова

В начале марта солнце по утрам не торопится всходить, будто не собираясь признавать факта, что пришла весна. Поэтому на улице стояла непроглядная темнота, когда Дмитрий Валентинович вывел собаку на прогулку. Холодный, по-зимнему пробирающий до самых костей ветер тут же юрко забрался ему под одежду. Старик зябко поежился и торопливо застегнул куртку до самого верха. Собачка, выведенная на прогулку, бодро тащила его к встреченным деревцам, обнюхивая и оставляя на каждом свой недвусмысленный автограф.

Дмитрий Валентинович по-стариковски вздыхал и кряхтел, но не мешал питомице заниматься своими делами. Пока собачка усердно метит кустики и прогуливает лапки, давайте внимательнее посмотрим на её хозяина. Он определённо заслуживает внимания — и даже некоторого сочувствия со стороны читателя. Дмитрий Валентинович был человеком в возрасте, коренастым и сутулым. Одежда у него была давно поношенная. Но старик был рачительным хозяином — считал, что каждую вещь нужно беречь. Дмитрию Валентиновичу повезло, что его вещи были сделаны качественно, иначе они давно развалились бы. Но качество во всём и преданность — неважно, шла ли речь о вещах, служащих хозяину, или о верности друзьям и родным — имели для него первостепенное значение в жизни.

Вскоре собачка потянула хозяина за поводок в сторону дома — она не переносила холода и мёрзла в такую непогоду. Придя домой, старик аккуратно повесил куртку в шкаф, а ботинки поставил на положенное им место на коврике у двери. «Всему должен быть свой порядок, иначе мир бы давно рухнул», — говорил он когда-то сыну и жене, видя бардак в их вещах. Старик вздохнул, отягощённый тяжёлыми воспоминаниями. Он давно жил один, и только любимая собака скрашивала его дни, преданно любя хозяина.

Раздался звонок старого мобильного телефона. Кряхтя, Дмитрий Валентинович сунул ноги в тапки и неторопливо подошёл к комоду, на котором лежал телефон. Подслеповато щурясь, он нажал кнопку и поднёс телефон к уху, и сразу раздался торопливый, истеричный старческий голос женщины:

— Дима, я тебе звоню, звоню, а ты трубку не берёшь! У меня может давление подскочило и мне скорую вызвать надо! Как ты можешь так относиться к матери?!"

— Тебе надо вызвать скорую? — раздражённо переспросил он. Его бесило, когда мать звонила в таком тоне. Она, в своём репертуаре, тараторила, вечно чего-то требуя. — Нет, но ты же обещал приехать посмотреть трубы в ванной! За ночь опять натекла вода, я одна живу, вдруг затоплю соседей, что делать тогда?"

— Ладно, приеду, — мрачно буркнул Дмитрий Валентинович и положил трубку. Телефон снова зазвонил, но старик даже не смотрел на него. Он сидел, мрачно уставившись в угол комнаты невидящим взглядом. Собака, чувствуя раздражённое и подавленное состояние хозяина, запрыгнула к нему на кресло и положила морду на колени.

Дмитрий Валентинович немного оттаял. Поглаживая собаку за ушами, он стал тихонько приговаривать: — Только ты одна, Мося, меня по-настоящему любишь... Всем остальным только что-то от меня нужно. Все они лицемеры и предатели, никому доверия нет!

Собачка Мося внимательно слушала ворчащую речь своего хозяина. Ее большие торчащие уши вздрагивали, улавливая малейшие интонации старика. Закрыв глаза, собачка лежала на коленях хозяина и млела от ласковых и умелых поглаживаний.

— Как так получается, что только животное тебя способно любить и оставаться верным? — горько размышлял вслух Дмитрий Валентинович. — Мать звонит и то только постоянно чего-то просит, нет бы просто так позвонить! Всё детство любила Артура, моего брата, всё внимание ему уделяла, меня обделяя! А внимания теперь требует от меня, а не от Артура! Тяжёлая обида звучала в голосе старика. Его густые седые брови были мрачно сведены к переносице, лицо скривилось. В глазах, если приглядеться, можно было заметить, как мелькают болезненные воспоминания детства: картины, где младший брат занимал в сердце матери куда больше места, чем он.

— Несправедливо, — буркнул Дмитрий Валентинович, и голос его задрожал. — Жизнь вообще вся несправедлива, Мося! Кому-то всё достаётся, а кому-то шиш. И вообще все люди — негодяи. Нет в них сердца и души. Только деньги в глазах стоят. За копейку готовы продать. Все предатели. Даже дети родные, кровиночки... Сын родной и тот таков! Он махнул рукой. — А мать, — горько усмехнулся он, — главная предательница. Затем жена. Все они, бабы, одинаковые! Собачка, реагируя на эмоциональную речь хозяина, согласно тявкнула. Старик ласково обнял её и прижался лбом к её голове.

В памяти Дмитрия Валентиновича тяжёлым грузом лежали воспоминания о детстве — каждое из которых субъективно было наполнено обидой и несправедливостью. Почему именно ему доставалось больше всего материнской критики, бесконечных её поручений и невнимания? А младший брат так и купался в её заботе и любви?

Тяжёлые, мрачные мысли Дмитрия Валентиновича перескочили с воспоминаний о матери к воспоминаниям о жене. Поначалу у них был довольно хороший брак: жена слушалась его. Потом начались эти вечные бабьи придирки и стенания: чтобы он зарабатывал больше, ходил с ней по гостям, возил на отдых и чаще покупал одежду. Вечно ей чего-то не хватало!

Обида гаечным ключом закрутила болт на его душе, сдавливая панцирь недовольства, в который он тесно был облачён. Она беспросветно заслонила все радости жизни — мокрой тряпкой стирая редкие картины счастья, оставляя после себя лишь грязные разводы и тусклые воспоминания.

Дмитрий Валентинович подошёл к окну. Снег лежал высокими сугробами — таять пока не собирался. Весна пришла по календарю, но зима продолжала властвовать. — Ничего, — подумал мужчина. — Скоро потеплеет, а там и лето.

Плохо было на душе у Дмитрия Валентиновича — плохо и тяжко. Ком накопившихся обвинений так сдавил грудь, что не виделось никакого просвета. Единственной отрадой в его жизни оставалась собачка — верный друг и соратник. Животное никогда не предаст. В этом Дмитрий Валентинович был абсолютно уверен.

Рука, нежно гладившая собаку, вдруг наткнулась на что-то твёрдое на её животе — узловатые уплотнения. Сердце Дмитрия Валентиновича ёкнуло, в груди похолодело. «Не может быть!» Пару лет назад у его собаки уже находили рак — доброкачественный, вырезали. Но ветеринар предупредил: если вернётся, будет злокачественным. Тогда конец — что ни делай. Отгоняя плохие мысли, задумчиво поглаживая любимицу, Дмитрий Валентинович думал и думал… А если всё-таки рак? Как доживать жизнь в полном одиночестве? Людям он не верил, а теперь, возможно, терял и последнее верное существо…

Спешно одевшись и взяв на руки любимицу, Дмитрий Валентинович поспешил в ветеринарную клинику. Люди на пути невольно сторонились его. «Нет доверия никому, любой предаст, все одинаковые…» — мрачно думал он, бросая исподлобья суровые взгляды на встречных. Дмитрий Валентинович и не догадывался, что отталкивает прохожих всей своей сущностью — тяжёлым взглядом, хмурым лицом, невольно сжатыми кулаками. Его свирепое выражение ясно говорило: связываться с таким человеком не стоит. Тяжкий груз обид и разочарований навсегда отпечатался на его лице.

Дмитрий Валентинович не знал, что худшие опасения сбудутся — к лету собачка издохнет. Оставит старика одного: обиженного на жизнь, глубоко одинокого, с вечной мрачной укоризной во взоре.

Материнский инстинкт

Елизавету муж всегда нежно и ласково называл «Трусишка моя». Она боялась мышей, поселившихся под полом кухни, и старалась лишний раз не ходить туда, пока грызунов полностью не вывели. Тени деревьев на заднем дворе, неясные очертания стульев и шкафов в тёмной комнате — всё это в её воображении превращалось в ужасных монстров, ждущих, пока она пройдет мимо."

Хоть сознанием молодая женщина понимала, что никаких чудовищ не бывает, да и она уже не ребёнок, чтобы так бояться, но страхи — чувство иррациональное. Ничего поделать с собой она не могла. Спала Елизавета при ночнике, а в темноте старалась одна не ходить.

Когда у них с мужем появился первенец — сероглазый, кудрявый младенец, — его после родов положили ей на грудь. Она смотрела в его красное, сморщенное личико и думала, что ничего прекраснее в жизни не видела. Казалось, любовь заполнила все ее существо и впервые она ощутила тот самый материнский инстинкт, когда жизнь ребенка для матери становится дороже своей.

Все следующие бессонные ночи, когда малыш часто плакал, часами не спал, периодически болел, она — как всякая мать — проводила с ним, сама нередко не имея возможности выспаться и отдохнуть. Но даже в такие минуты, после долгих укачиваний младенца и чрезвычайно устав, все ее хлопоты и заботы окупались горячим чувством любви. Улыбка и радостный смех сына наполняли её безмерным счастьем.

До рождения ребёнка Елизавета не была жадной или особо эгоистичной. Как и все, она могла поделиться с другими и испытать радость, но, как и другие, жила в первую очередь для себя. Прежде она и представить не могла, сколько счастья даёт то ощущение, когда можешь всё отдать своему ребёнку. Поэтому даже в бессонных ночах, успокаивая плачущего младенца, и во всех других ограничениях она получала куда большее счастье, заботясь о нём.

Муж любил жену и родившегося сына, принимая как должное, что большинство внимания теперь уделялось ребенку, а не ему. В душе немного ревновал, конечно, но смирялся. Поездку в Петропавловск-Камчатский из Москвы семья запланировала на тот момент, когда сыну исполнится пять лет. Там жили родители мужа Елизаветы, которые давно не видели внука и звали их в гости.

Встреча с родственниками прошла тепло и приветливо, за накрытым столом и долгими, семейными посиделками. Дедушка с бабушкой очень обрадовались им и любовались своим подросшим внуком, с готовностью исполняя любые его детские прихоти. На следующий день большой семьей они отправились на прогулку в лес собирать ягоды и грибы. С детьми — своим мальчуганом и племянницами — Елизавета неспешно прогуливалась по тропинке. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, синицы и рябчики весело и звонко выводили трели, перепархивая с ветки на ветку.

Дети увлеченно собирали шишки и ягоды, и с хохотом носились друг за другом. Муж Елизаветы со своим отцом и братом отошли порыбачить неподалеку, наслаждаясь хорошим клевом и ясной, солнечной погодой. Елизавета глубоко вздохнула чистый, пахнущий хвоей воздух. Какой яркий контраст с загазованным, пахнущим бензином воздухом большого города! Здесь такая умиротворенность, спокойствие и тишина, разбавленная только звуками птиц и лесных животных. Ей так и хотелось взять и переехать с семьей сюда, влиться в эту гармонию и природу. Конечно, на тропинке им постоянно встречались туристы и местные жители, но это не сравнить с толпами людей на центральных улицах Москвы. Почти решившись уговорить мужа переехать сюда, чтобы пожить хоть несколько месяцев, Елизавета вдруг услышала пронзительный детский визг. Кричала девочка, их племянница.

Вынырнув из лесной идиллии и своих мечтаний, Елизавета испуганно оглядывалась вокруг, ища взглядом успевших отбежать от нее детей. Впереди, в нескольких десятках метров, в кустах у тропинки она увидела детей. Сначала она не поняла, почему их племянницы с криками отбегают от ее сына, за которым они, как более старшие, приглядывали. Мальчик стоял возле тропинки под тенью большой березы и во все глаза испуганно куда-то смотрел.

Елизавета вгляделась в густую листву деревьев и кустов и увидела медведя. Большой, бурый, с густым мехом он казалось, что смотрит на ее сына и нюхает издали воздух, оценивая обстановку. Ребенок завороженно смотрел на дикого зверя, застыв неподвижным изваянием. Сердце Елизаветы громко застучало, гулко отдаваясь в ушах, а затем куда-то упало, как будто остановившись. Бурый зверь настороженно повернул морду к ней, принюхиваясь. Сердце Елизаветы гулко стучало, и она боялась пошевелиться. Ребенок стоял ближе к зверю. Она боялась спровоцировать атаку зверя, молясь про себя “Уходи, уходи”. Сын не шевелился, впав в ступор от испуга.

Медведь, еще раз дернув носом в сторону них, начал было разворачиваться и пятиться назад. Елизавета медленно выдохнула и шагом двинулась к ребенку, стараясь идти спокойно. “Иди сюда”, - негромко позвала она сына.

“Медведь! Медведь”, — взвизгнула какая-то женщина, взмахивая руками. Она вышла с тропинки и находилась позади зверя. “Ма-м, ма-мочка”, - испуганно промолвил ребенок, впадая в истерику и плача. Медведь, зарычав не то от испуга, не то от раздражения, повернулся к ним и в развалку направился к мальчику. Ребенок, видя бегущего к нему большого мохнатого зверя, напугался еще больше, впал в еще большую истерику, размазывая слезы по лицу.

“Уйди! Уйди!”, - что есть мочи заорала медведю Елизавета, несясь со всех ног к ним. Зверь, ошалевший от громкого крика, приостановился в шаге от ребенка. Подбегая к ним, она ясно видела, какой большой и мощный этот медведь, особенно, по сравнению с ее пятилетним ребенком. Зверь, разъяренный вторжением незваных гостей на свою территории, таких громких криков и общей динамичной обстановкой, встал на задние лапы и лапой ударил подбежавшую к нему женщину, опрокидывая ее на землю.

Елизавета, падая от мощного удара зверя и чувствуя огромную тяжесть и зловонное дыхание возле своей шеи от навалившегося медведя, не испытывала ни секундного переживания за себя — всё её волнение и страх был за ребенка - лишь бы не накинулся на малыша позади нее, не зацепил его лапой, не вцепился зубами.

Вся эта небольшая, хрупкая женщина, которая всю жизнь до рождения ребёнка боялась малейших теней в темноте, при встрече с медведем ни секунды не думала о себе. Её охватил только один страх — не успеть спасти ребёнка.

Материнский инстинкт так интересно устроен, что мать готова отдать свою жизнь, жертвуя собой альтруистически. Раздался громкий выстрел и женщина, подмятая медведем, ощутила, что туша зверя безвольно оседает на ней, распластывая ее под собой. Охотник, находящийся выше на сопке, выстрелил из двухствольного ружья, с первого раза точно попав в цель. Медведь был убит. К Елизавете уже несся муж, издали увидев эту страшную картину.

Люди помогли убрать тушу медведя от раненой женщины. Не ощущая еще в полной мере какую-то боль — так проявлялся шок и потрясение от незапланированной встречи с медведем, Елизавета первым делом спросила — ребенок не пострадал? Муж успокаивающе покачал головой. Женщина, что невольно спровоцировала атаку медведя, подняла на руки рыдающего мальчика. С ним все в порядке, успокаивающе сказала она. Елизавета закрыла глаза, сознание милосердно покинуло ее, дав отдохнуть от шока и боли от рваной раны, нанесенной лапой медведя.

На следующее утро дверь в палату больницы приоткрылась. Лежавшая на кровати, экстренно прооперированная после серьезной раны от медведя, Елизавета увидела заглядывающего к ней в палату сына. Мальчик робко жался к папе, с испугом смотря на неё. Елизавета протянула руки и сын вскочил к ней на кровать. Обнимая кучерявого мальчика, женщина с теплотой произнесла “Счастье ты мое”. Маленькие ручки доверчиво и нежно обняли маму, ощущая привычную защищенность и безопасность.

Отцовский инстинкт

Возле подъезда стандартной новостройки на скамейке возле раскинувшейся клумбы сидел мальчик. У него были темные, взъерошенные волосы и хмурый взгляд серых глаз, исподлобья смотрящих на окружающий мир. Чувствовалось, что мальчик кого-то ждёт. Со всем вниманием смотря в лицо каждому входившему в подъезд мужчине, ребёнок разочарованно отводил глаза в сторону, явно ожидая встретить кого-то определенного. Одет он был в стандартную школьную форму — чёрные брюки и белую рубашку. Портфель мальчика небрежно валялся на земле возле скамейки — видимо, свалился оттуда недавно. На вид он был довольно обычным, ничем не примечательным десятилетним ребёнком. Только если приглядеться внимательнее, можно было заметить детали: брюки на коленях порваны, рубашка мятая и грязная в нескольких местах. Нос был разбит, один глаз заплыл — чувствовалось, что там зреет большой фингал.

Мальчик сидел на скамейке уже несколько часов. По тому, как он ёрзал и периодически вскакивал, было видно — ждать ему давно надоело. Но выбора не было — необходимо было дождаться того человека, ради которого он здесь оказался.

Все это время, пока ждал, в голове мальчика крутился внутренний монолог: «Он вот-вот придёт… Что ему сказать? "Здравствуйте, я ваш сын…" Как он отреагирует? Удивлённо? Поражённо? Наверное, переспросит: "Мой сын?" И я скажу: "Да, я ваш сын". Наверняка он обрадуется, а как иначе… Бабушка сказала, что я его копия… И на фото мы вроде как похожи…»

Мальчик нервно поднёс указательный палец ко рту, откусывая заусеницу. Хотя он старался не переживать, тревога и волнение с каждым часом, проведённым у подъезда отца, только нарастали.

Подбитый глаз и разбитый нос болели, хотелось пить, но отойти в магазин за водой мальчик боялся — мог пропустить отца. О том, кто его отец и как он выглядит, мальчик знал уже несколько недель — приходил раньше и видел, как тот садился в свою машину. Тогда он просто смотрел на него издали, стесняясь подойти. Но сейчас ситуация была иной. Он должен был подойти к отцу и представиться.

Ведь если они наконец познакомятся, отец поймёт, какой он, и обязательно поможет… Тогда всё будет по-другому. Те мальчишки не посмеют его обижать! В его воображении ярко пронеслась сцена: отец обнимает его и уверенным тоном говорит, что никто больше его сына не тронет, что он защитит его.

Наконец во двор въехала машина — чёрная BMW. Его машина. Сердце мальчика бешено застучало. Настала та самая минута, которую он так ждал. Однако стало так страшно перед решительным мгновением, что он готов был бы ждать ещё несколько часов. Но вот отец вышел из машины и, закрыв дверь, уверенным шагом направился к подъезду.

Как и раньше, мальчик на пару секунд залюбовался отцом — высоким, стройным мужчиной в хорошем костюме и дорогих туфлях. Лицо его буквально излучало успех и уверенность в себе. Мальчик знал, что его отец — известный в городе предприниматель, владеющий сетью салонов красоты. Его фамилия, как название бренда, часто упоминалась в интернете.

Пройдя мимо мальчика быстрым шагом, равнодушно скользнув по нему взглядом, мужчина уже собрался войти в подъезд. Опомнившийся ребёнок вскочил, но язык как будто прилип к нёбу, и во рту пересохло. Однако мужчина заметил вскочившего мальчика и вопросительно на него посмотрел. При этом он бросил взгляд на часы на руке. Было видно — отец дорожит своим временем.

«Здравствуйте», — быстро проговорил мальчик. Он обрадовался, что смог произнести приветствие достаточно громко. Мальчик опасался, что ничего, кроме хрипа, из его горла не вырвется. Мужчина небрежно кивнул, всем видом показывая: «Что тебе нужно?» Стараясь не упустить внимание отца, мальчик уже более уверенно продолжил: «Вы же Олег Осипов?»

Мужчина снова кивнул. Он явно был из тех, кто экономит слова, говоря только по делу. Немного приободрённый, мальчик торопливо сказал: «А я Антоша…» Он сбился и поправился: «Вернее, меня зовут Антон». Видя, что мужчина продолжает недоумённо смотреть на него, он негромко и робко добавил: «Осипов. Антон Осипов. Моя мама Наташа Одинцова. Я ваш… Я ваш сын».

Мужчина холодно окинул его взглядом, затем раздражённо спросил, оглядываясь на дверь подъезда: «И что тебе надо, Антоша?» Видно было, что он хочет уйти и ничуть не радуется встрече с новоприобретённым сыном. Мальчик замолчал, сбитый с толку его равнодушием и пренебрежением. Все заготовленные слова испарились.

К тому же ребёнок ощутил, что, просидев несколько часов на улице, не заметил, как погода изменилась и стало значительно прохладнее. Поёжившись, мальчик неуверенно продолжил — отступать было поздно: «Я хотел с вами встретиться. Вы же мой папа. А вы не хотели со мной познакомиться?» Ребёнок поднял глаза на мужчину, умоляюще заглядывая в них и ища хоть какого-то участия и эмоционального отклика. Но кроме раздражения и, пожалуй, досады, во взгляде мужчины ничего не отражалось.

«Тебе мать послала, что ли? Просить что-то?» — резко и требовательно спросил мужчина. Он подошёл ближе и теперь значительно возвышался над невысоким ребёнком. Глаза Антоши наполнились слезами, губы задрожали.

«Н-нет», — через силу ответил ребёнок непослушными губами. Возвышавшегося над ним мужчину он видел расплывчато — мешали слёзы, жгущие глаза. Почему-то ребёнку было стыдно. Хотелось провалиться сквозь землю, а не стоять таким — униженным и плачущим — перед этим сердитым мужчиной. Всё очарование от того, что это его отец, пропало. Ребёнок явственно ощущал, что этот мужчина ему чужой и никакого отношения к пришедшему к нему сыну иметь не хочет.

«Деньги просить пришёл?» — безжалостно продолжил мужчина. Он разглядывал неряшливый вид мальчика: разорванные на коленях брюки, грязную мяту рубашку, разбитый нос. Под его взглядом ребёнку хотелось провалиться под землю. Вспоминая маму, к которой в данный момент отчаянно хотелось — чтобы она его обняла и сказала, что всё хорошо! — он через силу, сглатывая ком в горле, произнёс: «Я просто хотел увидеть вас».

«Увидел?» — хлестко спросил мужчина. Вместо ответа мальчик повернулся и побежал, чувствуя, как рыдания захлёстывают его, и ненавидя себя за это.

«Да постой, парень!» — с досадой крикнул вслед ему мужчина и даже сделал пару шагов, но затем махнул рукой. Наблюдая за убегающим ребёнком, он скривился, ощущая, что всё же поступил некрасиво. Но сразу себя оправдал: «Я говорил ей, что дети мне не нужны и предлагал деньги на аборт. Нечего мне в вину это ставить. Раз оставила ребёнка, пусть сама и разбирается с его проблемами. Меня с какой стати это должно касаться?» Мужчина развернулся и пошёл к себе.

Всё же ему было не по себе, и он испытывал не то чтобы вину, но какое-то смутное, неприятное ощущение неправильности ситуации. Тем не мене е, спустя короткое время, он выбросил все мысли о мальчике из головы и больше не вспоминал о нём. Ни малейших чувств — ни отцовских, ни просто какого-то интереса — не вызвал у него возникший на пороге дома внезапно появившийся сын. А о его матери — женщине, с которой был краткосрочный роман — он давно забыл.

Мать ни в чём не виновата

Широким взмахом руки Лена отдернула шторы в спальне мамы. Тусклый свет из окна заполнил комнату. Стоял февраль, и серые, низко висящие тучи закрыли всё небо. Из-за этого утро казалось мрачным и неприглядным. Лена глубоко вздохнула, закусив губу. Подойдя к лежащей на кровати маме, она изо всех сил постаралась натянуть на лицо улыбку.

Доброе утро, мамочка!" — бодро произнесла Лена, целуя в щёку лежавшую женщину. Мать не ответила. В этом не было ничего необычного — женщина была парализована последние два месяца. Поэтому депрессия и хронически плохое настроение постоянно одолевали больную женщину. Лена привычным движением рук стянула с неё памперс, переворачивая на бок неподвижно лежащую женщину, и надела новый. Хоть её мама была не крупной женщиной, тем не менее, надевать памперс на взрослого человека было непросто. Справившись с этой задачей, девушка принесла поднос с едой и поставила его на тумбочку у кровати.

«Я сварила вкусную манную кашу, без комочков. Как ты любишь», — ласково проговорила она. Зачерпнув ложкой кашу, Лена осторожно поднесла её к губам матери. Женщина упрямо сдвинула губы и отвернула голову. Лене хотелось швырнуть тарелку с кашей о стену. Хотелось вскочить и топать ногами, кричать, обвиняя маму или жизнь в том, что случилось. Но Лена знала: то, что случилось с мамой, — её вина. Закрыв глаза и досчитав до десяти — стараясь таким образом успокоиться — Лена вновь взяла ложку каши и стала уговаривать маму поесть. В то же время женщина мыслями невольно перенеслась в событие двухмесячной давности — в день, изменивший всё.

Они вдвоём поехали на маминой машине в другой город. Поездка предстояла долгая и напряженная. Обе женщины не выспались, а ехать предстояло всю долгую, холодную ночь. За рулём была мать, тогда ещё не чувствовавшая никаких проблем со здоровьем. Атмосфера между ними в машине была напряжённой. Обе имели ряд претензий друг к другу, но старались пока сдерживаться, переживая своё недовольство молча. Создавшийся вскоре дорожный коллапс, как нарыв, вскроет их внутреннее напряжение, заставляя яростно говорить друг другу те обидные и злые слова, которые ранят душу и приведут к трагедии.

Сидя на переднем пассажирском сиденье, девушка скучающе смотрела в окно. Машины стремительно неслись по трассе, стремясь быстрее добраться до конечной точки. Стояли январские праздники и многие россияне путешествовали, навещая родных и друзей. Пушистые ели и голые деревья, покрытые красивым снежным покровом, проносились сбоку трассы. Казалось, не машина стремительно едет, а весь мир с огромной скоростью проносится мимо них.

Метель началась внезапно. Вот еще недавно было совершенно ясное, зимнее небо, и только холодная погода — минус тридцать градусов — не давала расслабиться. За считанные минуты погода изменилась - небо разродилось обильным снегопадом, а порывистый ветер вскоре превратил это в метель. Все, что было ранее в пределе видимости, бесследно скрылось в снежной буре.

Мама Лены снизила скорость, боясь в такую непогоду попасть в аварию. Всё чаще на трассе возникали перемёты, но им пока удавалось их проезжать. Вскоре женщина вынуждена была полностью остановить машину - впереди образовалась пробка из-за остановившихся на трассе машин, застрявших в сугробах.

Мать с дочерью вышли из машины, оценивая сложившуюся ситуацию. Холодный, порывистый ветер накинулся на них, почти снося их с ног, мгновенно пробираясь под одежду. Брови и ресницы оледенели, лицо покраснело, обожжённое морозом и стало мокрым от влажного снега, яростно брошенного метелью им в лицо. С трудом пройдя метров тридцать — мешал сильный ветер - женщины оценили безнадёжность ситуации и вернулись в машину. Мама Лены сильнее включила печку и, грея замёрзшие ноги и руки, виновато сказала, не глядя на дочь: — Да, застряли. Там такие переметы, что без дорожной техники не проедем. Как это они трассу не закрыли. Проезжали же мимо поста ДПС, никто не остановил, не предупредил.

— Потому что тогда погода ясная была, — мрачно буркнула Лена, отворачиваясь к окну.

— А прогноз погоды… Они обязаны предвидеть такое — возмущённо возразила мама девушки. Она ещё что-то говорила, оправдываясь и обвиняя всех вокруг, но Лена уже не слушала. Уткнувшись лбом в окно машины, девушка смотрела, что творилось вокруг. Метель за окном неистовствовала всё больше, скрывая небо и всё вокруг в белесой буре. Лена непроизвольно поежилась, вспоминая пронизывающий мороз, обжёгший её руки без перчаток. Да ещё бы не он обжог, когда погода на улице опустилась уже до минус тридцать шесть градусов!

— Водитель из тойоты сказал, что в МЧС они уже звонили — те в ближайшее время выедут. Может они быстренько приедут, расчистят путь и мы ещё успеем на твою конференцию! — бодро сказала мама Лены.

Девушка насупила брови. Мама или нагло обманывала её, или убеждала саму себя. Абсолютно любому на их месте было бы понятно, что застряли они надолго в такую погоду — на несколько часов точно. На конференцию они вовремя уже не приедут. Всё напрасно. Все ее старания, долгая подготовка, мечты и ожидания — всё летело в тартарары. Виня во всём маму и не слушая её извинительную речь, девушка погрузилась в воспоминания, как часто мама подводила. Получалось, что часто. Обида тяжёлым свинцом осела на сердце и отяготила душу.

— Да ладно, конференция твоя — сколько ещё в твоей жизни их будет! — сорвавшись, вспылила мама, не получая реакции от насупленной дочери.

Лена повернулась к ней, думая, что мать поступает как всегда — плюёт на её интересы, считая их незначительными. Но всё же она сдержалась и ничего не сказала матери, только окинув её уничтожающим взглядом. Мать вспыхнула. Она устала от длительной поездки и желала вернуться домой — в комфортную, тёплую квартиру — а не сидеть в этой замерзающей машине на трассе.

— Ты такая всегда! Не знаю, в кого ты пошла! — в сердцах сказала мать. Лена взбешённо посмотрела на неё.

— ТЫ всегда наделаешь дел, всё испортишь, а виноватыми делаешь других! — заорала она в ответ. — Если бы ты, как обещала, приехала за мной утром, а не к вечеру, мы бы уже были там! В груди у девушки всё кипело. Хотелось высказать матери всё — все случаи её пренебрежения и холодного невнимания. Все те обидные слова, мимоходом сказанные мамой и тут же забытые ею, но оставшиеся мутным осадком на душе дочери. В памяти вереницей пронеслись невыполненные обещания, вечная ирония и косые взгляды. Постоянное недовольство и эта досада в глазах, когда дочь делала что-то не так.

Захлёбываясь в слезах, Лена яростно выговаривала матери, с злой радостью наблюдая, как её слова достигают цели. Мама бледнела и ошеломлённо слушала, изредка пытаясь вставить слово. Дочь не давала ей говорить, как из пулемёта выстреливая горькими обвинениями. Глубокая обида пожирала душу Лены, очерняя всё вокруг и обесценивая всю её жизнь. — Ты никогда не ценила мои желания, мои цели и устремления, — горько закончила девушка после долгого монолога.

— Лена, тебе двадцать три года, ты взрослая женщина. А ведёшь себя как ребёнок, — горестно вздохнула мама, пытаясь разумом отстраниться от нападок. Ей с каждой минутой становилось хуже. Дико болела голова — казалось, лошади бьют копытами по колоколу, гремящему у неё над головой.

Обе женщины погрузились в тяжёлое молчание. Лена кипела от гнева и обиды. Мама же чувствовала несправедливость и то, как дочь обесценила всю её заботу и воспитание."

Проходили томительные часы, но помощь так и не приезжала. Метель продолжала бушевать, заметая машины сугробами. Высунуться наружу никто не хотел — свирепый ветер и мороз отбивали всякое желание. На звонки в службу спасения неизменно отвечал равнодушный голос: «Ждите, выехали»

К утру ситуация стала критической — кончился бензин. Машина, без работающей печки, стремительно остывала. Вскоре у обоих женщин шёл пар изо рта. Прятаться от мороза в машине они больше не могли. Мать Лены лихорадочно обдумывала выходы из ситуации. Одолжить бензин у других водителей, попроситься погреться в другой машине — вряд ли кто откажет.

Нам надо сесть в другую машину, чтобы не замерзнуть, — с трудом ворочая языком, произнесла она. Лена с недоумением уставилась на маму. Половину слов она не поняла — мама говорила так невнятно. Женщина уже намеревалась выйти из машины. Взявшись за ручку двери, она ощутила, что всё двоится перед глазами. Голова раскалывалась так, будто её дробили молотком. Слова дочери, что-то говорившей ей, она уже не воспринимала.

Мама всё же открыла дверцу и попыталась выйти из машины. Мир поплыл перед глазами, и в следующую секунду она оказалась в сугробе. Испуганная Лена выскочила за ней и помогла сесть на землю.

— Мамочка, что с тобой? — тревожно спросила она. Женщина попыталась что-то сказать. Наблюдая за внезапно обвисшей правой частью её лица — щекой и уголком губ — Лена поняла. У мамы инсульт! Господи, что же делать?

Лена вынырнула из тяжёлых воспоминаний, снова оказавшись в своей квартире. Сегодня мама доела всю кашу, не капризничая, как обычно. Вытерев маме рот салфеткой, она взяла расчёску и аккуратно стала расчёсывать той волосы. Теперь необходимо было заняться гимнастикой. Говоря ласковые слова, она терпеливо сгибала и разгибала сначала руки, потом ноги мамы — для улучшения кровообращения. Инсульт принёс серьёзные последствия.

У мамы ухудшились когнитивные способности, почти отнялась речь, тело было парализовано. Речь постепенно вернулась — пусть с трудом и не совсем внятно, мама могла говорить. Обездвиженность была главной бедой — за два месяца улучшений не наступило. Врачи давали пессимистические прогнозы, хоть и не отнимали надежду полностью. Всё-же нередко после инсульта люди выздоравливали.

Лена вновь вернулась к воспоминаниям о том роковом дне. Она помнила, какая беспомощность охватила её в ожидании помощи. Лена тогда держала маму за руку и не знала, чем помочь. Мужчины помогли дойти до машины, где они томительно ждали спасателей. Но время, упущенное в ожидании помощи, привело к таким страшным последствиям. Мысленно корая себя, она постаралась ощутить радость от того, что мама жива. В то же время она изо всех сил отгоняла упаднические мысли о том, как тяжела её жизнь с мамой-инвалидом. Лена встряхнула головой, раз и навсегда запрещая жалеть себя.

Родительский долг

Зима в этом году выдалась достаточно мягкая. Настоящие морозы пришли в конце февраля. Борис Кузьмич проснулся утром, когда дрова в печи уже догорали. Зябко поежившись, старик одел колючую, шерстяную кофту и теплые, с подкладкой штаны. С трудом встав с кровати (старчески болели суставы), он всунул ноги в валенки.

Взяв широкую лопату, отправился во двор. За ночь намело столько снега, что входная дверь открылась наружу с большим трудом. Кряхтя, мужчина неспешно стал очищать дворик дома от снега. Дело шло медленно, так как той силы в руках, что была в молодости, уже не было. Радикулит мучил старика. Спина нещадно болела, суставы скрипели, как несмазанные петли дверей. Борис Кузьмич не жаловался и не роптал. Это была деревня, одна из тех самобытных, старинных деревень, что ещё сохранились в российской глуши. С наслаждением глубоко он вдыхал чистый, морозный воздух.

Пахло смесью запахов: от леса — хвойным ароматом елей и древесно-смолянистым запахом берёз и осин; от самой деревни — дымом из печных труб соседей, стойким запахом животных из хлева, ароматами свежеприготовленной пищи, которые там и сям вырывались из приоткрытых ставней близлежащих домов.

Справившись с очисткой двора, Борис Кузьмич пошёл в сарай проведать животных.

Снег скрипел под ногами. Глаза болели от солнца, которое отражалось миллиардами искрящихся блесток на ярко-белом снегу. Снежный покров лежал повсюду: на земле, на голых ветках деревьев, на пушистых лапах зелёных елей, на заборе и крышах домов. Борис Кузьмич с затаённой радостью наслаждался превосходным видом деревни, украшенной таким шикарным зимним убранством. Борису Кузьмичу казалось, что зимой здесь особенно красиво и атмосферно. Он зашёл в тёплый хлев. Пахло птицей и скотиной — смесью терпкого навоза, сухого лугового сена, парного молока и яркого, специфического запаха коров.

Выйдя чуть позже из сарая со связкой поленьев, зажатых одной рукой и миской с яйцами в другой, Борис Кузьмич направился к дому. Это был уже старый, бревенчатый дом с резными ставнями. Хороший, добротный дом, давно нуждающийся в ремонте. Бревна снизу подгнили, с одной стороны дом подкосился, но он продолжал гордо стоять на отшибе деревни.

Борис Кузьмич всю жизнь прожил в Москве. Этот дом же использовался как дача. Они с семьей раньше любили приезжать сюда летом, жарить шашлыки и гулять неспеша по лесу. В Москве у старика была своя квартира, которую в прошлом году подарил сыну. Тот как раз женился - у молодых и ребенок уже родился, и второй был на подходе. Вот и пришлось старику переехать на дачу. Не жить же с сыном и его семьёй в двухкомнатной квартире - пусть живут там, он свою жизнь прожил, теперь только старость дохаживать. Да и деревня намного лучше города — тишина и спокойствие. Ни больших толп людей, ни толкотни в метро, ни загазованного московского воздуха, ни бесконечных пробок.

Не догадывался только ранее Борис Кузьмич, что приезжать летом на дачу на шашлыки — это одно, а жить круглый год в своём доме — совсем другое дело. Нет тех комфортных условий, к которым с детства привыкает городской житель. Вместо водопровода — колодец в центре деревни, до которого ещё надо дойти. А с приходом старости это сделать не так просто, как раньше. Нет канализации и всех этих удобств — ходи круглый год в любую погоду на улицу.

Всё чаще Борис Кузьмич вспоминал ненароком о супермаркетах — перед глазами так и стояли длинные полки самого разнообразного товара. Магазинчики в деревне раньше были — целых два. Но в последние годы очень многие люди покинули деревню и перебрались в города. Ни одного магазина не осталось. Раз в неделю приезжала автолавка — магазин на колёсах, где в скупом ассортименте продавались консервы и бакалея.

Больше всего Бориса Кузьмича беспокоило, что в деревне не осталось медицинского пункта. Сердце у старика всё чаще покалывало — случись вдруг что, как скорая успеет приехать из города, до которого три часа езды? Деревня разваливалась, что ни говори. Тяжело вздохнув, Борис Кузьмич постарался отогнать тревожные мысли. Старик зашёл в дом и, стряхнув снег с валенок, прошёл к печи.

Это была настоящая, старинная русская печь! Подбросив берёзовые дрова и наблюдая, как огонь жадно охватывает их, он сел напротив. Истинным удовольствием было наблюдать за алыми языками пламени в печи, слушать треск берёзовых поленьев. Жар от печи сразу окутал Бориса Кузьмича, согревая как замёрзшее тело, так и душу, встревоженную невольными страхами одинокого старика в глухой деревне.

Налив ароматного чая из горячего самовара, Борис Кузьмич вновь сел в своё кресло перед печью. Мысли в который раз вернулись к сыну и внуку. Старик с улыбкой вспомнил пухлые щёки новорождённого внука, которого сын привёз показать ему. Карие глаза ребёнка, в обрамлении длинных ресниц, смотрели тогда на него сосредоточенно и серьёзно. Совсем не по-детски. «Копия ты», — сказал тогда сын ему.

Старик счастливо улыбнулся, погрузившись в воспоминания. С осени он не видел ни сына, ни внука — от Москвы до его дома три часа езды, непросто с маленьким ребёнком выбираться в дорогу, да ещё зимой, по таким дорогам. Он всё понимал, поэтому старался не обижаться. Хотя непроизвольно думалось — а позвонить? Сын звонил от силы пару раз в месяц, скупо отвечая на отцовские обстоятельные вопросы и раздражаясь на его постоянные наставления. Старик тяжко вздохнул.

Одиночество съедало его. Тишина и спокойствие, главный плюс деревни на отшибе в лесу, со временем превращались в тихий кошмар: поговорить не с кем, дни тянулись особенно скучно и медленно. Деревенька была небольшая, и по большей части здесь люди жили с весны до осени, а зимой уезжали. Только немногие оставались зимовать, предпочитая проводить дни в своих домах — в основном это были старики.

Борис Кузьмич подошёл к окну. Не было видно ни одной души — все сидели по домам в такой мороз. Только дым чёрными струйками вырывался из печных труб.

Вдруг старик заметил на улице бегущую рыжую дворняжку. Она сильно прихрамывала на заднюю ногу. Это была глупая, ничейная собака, бегавшая от дома к дому. Дворняга любила разражаться визгливым лаем, ненароком стремясь вцепиться в пятки прохожих.

Борис Кузьмич вспомнил прошлую весну, когда эта собака принесла щенят. Глупая собака, да, но зато какая мать! Заботилась о щенках своих, просила у людей еду и несла всё им. Старик задумался. Где эти щенки? Кто-то уж подох, но хоть несколько-то должны были выжить. И ни один не остался с матерью. Сколько она возилась с ними, а в ответ — ничего. Выросли и убежали. А мать голодная бегает по улицам, побирается.

Мысли Бориса Кузьмича снова вернулись к сыну. Он с горечью вспоминал, как много времени проводил с ним, когда тот был маленьким. Как воспитывал его, обучал. Вот свою квартиру в Москве подарил, в которой мог бы комфортно доживать свой век. А сын и не звонит.

Борис Кузьмич встал и накинул дублёнку, собираясь проведать животных в хлеве. Ничего, он найдёт, чем себя занять! Дом старый, работы по восстановлению много. Вот закончится зима, придёт весна — и можно будет активно этим заняться. Хотелось бы новый хлев для животных построить, новый забор вокруг дома поставить. Он отремонтирует за лето дом — будут у него удобства, будет комфортно жить. Дай Бог только здоровья, а деньги есть — накопил немного за свою жизнь.

Старик уже выходил из дома, когда в сенях зазвонил телефон. Поспешно развернувшись, Борис Кузьмич подошёл к столу, схватил телефон и нажал кнопку. — Да, я слушаю! — громко сказал он. В трубке знакомый голос что-то неразборчиво пробормотал — мешали помехи. Волнуясь, старик вышел на улицу, пытаясь поймать сигнал.

— Сергей, алло, ты меня слышишь? — волнуясь, повторил Борис Кузьмич. В трубке наконец отчётливо зазвучал родной голос:

— Папа, привет! Ты как?"

— Ничего, сынок, потихоньку. Топлю печь, ухаживаю за скотиной. Дышу свежим воздухом - одно наслаждение после загазованной Москвы. Вы то как? Как Марина, Никита?

— Хорошо, пап. Марина в июне рожать должна, анализы хорошие — не волнуйся. Никита подрос, уже не тот малыш, что ты видел. Недавно пошёл. На следующей неделе празднует свой первый день рождения.

Старик улыбался, представляя себе яркие картины из рассказа сына. — Папа… — сын замялся. — Я не хотел тебе говорить, но мы недавно попали в автомобильную аварию… — Что?! — вскричал Борис Кузьмич. Сердце его защемило.

— Всё хорошо, папа, — тут же успокоил его сын. — Я отделался лёгким сотрясением, а машина — вся в хлам. Страховка ремонт не покрыла. — Что случилось-то? — Не посмотрел в заднее стекло, когда выезжал, и на скорости врезался в BMW.

— И что теперь делать? — Да ничего, пап... По бюджету сильно ударило. Мы оба в кредитах, я и так на двух работах, мотаюсь, и тут такое… А Марина скоро рожать будет — ещё расходы. Без машины никак — Москва, по работе много езжу. Сын замолчал. В трубке воцарилась напряжённая тишина.

— Как же быть? — помолчав, всё же спросил Борис Кузьмич. — Пап, я знаю, у тебя заначка была… Ты хотел весной ремонт дома затеять… Скажи, тебе сильно горит? Сын снова замолчал. Спустя довольно продолжительную паузу, слушая прерывистое дыхание сына, отец наконец ответил: — Конечно, я дам деньги, без проблем. В трубке послышался облегчённый вздох. Вскоре разговор перешёл на более лёгкие темы, и они поговорили о Марине и Никите.

Борис Кузьмич долго сидел в кресле, погружённый в свои мысли. Уже смеркалось, а он всё сидел и сидел. В окне снова показалась та рыжая собачонка — нюхала воздух, надеясь чем-нибудь поживиться. Старик тяжело поднялся с кресла, подошёл к казану и достал жирную куриную тушку. Накинув шубу, он вышел во двор. — На, держи! — бросил он курицу собаке. Та вцепилась в неё зубами и, поглядывая на старика, стала жадно есть, быстро расправляясь с мясом и с наслаждением грызя кости.

— Да… — протянул старик, глядя куда-то в сторону, но обращаясь к собаке. — Мы детей своих вырастили, подняли. Свой родительский долг выполнили. А выполнят ли они свой — это уж на их совести… Он махнул рукой. Собачка догрызала кость, прислушиваясь к его словам. На последнюю фразу старика она как будто кивнула — бодро махнула хвостом.

Старик потрепал собаку за ухом, развернулся и пошёл в дом. Нужно было покормить животных и птиц да принести воды из колодца.

Жажда экстрима

Закат в горах Пакистана окрасил небо яркими оранжевыми красками. Быстро темнело. Гора Чогори — одна из высочайших в мире — величественная, как королева, стояла, покрытая белыми облаками, словно мантией. Высоко в небе, широко раскинув крылья, летал беркут. Самый крупный орёл — настоящий король среди птиц, он любил подниматься на огромные высоты, осматривая территорию в поисках добычи. Но даже он никогда не достиг бы вершины Чогори. Только самолёты — эти железные птицы — были способны подняться на такую высоту.

Если внимательно приглядеться — что было бы весьма непросто — недалеко от вершины горы на белоснежном склоне можно было различить две тёмных точки. Это были два альпиниста — Артём и Павел, горевшие желанием покорить эту вершину. До цели оставалось всего двести метров. Казалось, ещё немного, и они наконец взойдут на вершину. И вот случилось то, чего они боялись… Сверху на них обрушились огромные куски льда. Грохот разносился по склону, эхом отражаясь от скал. Обвалы здесь были обычным явлением, недаром Чогори славилась горой-убийцей для альпинистов.

Видя летевшую на них глыбу льда размером с целый чемодан, Павел интуитивно принял верное решение — резко подался вправо. Ему повезло, она его не задела. Напарнику удача не улыбнулась — глыба сокрушительно ударила по рюкзаку, снося его вместе с собой. Верёвка, на которой он висел, оборвалась.

Размахивая руками и пытаясь уцепиться пальцами за лёд, альпинист стремительно скользил к обрыву. Павел закричал, но помочь другу было невозможно. В последний момент альпинист сумел уцепиться ледорубом за лёд, едва не вывернув при этом руку. Он остановился в паре метров от края пропасти. Облегчённо выдохнув, Павел отсоединил верёвку и помог другу подняться к нему.

Наконец они взобрались на вершину горы. Порывистый ветер яростно дул им в грудь, едва не сбивая с ног. Он как будто желал сказать: «Уходите! Вам тут не место!»

Радостно переглянувшись, напарники обнялись и издали победный крик. — Мы это сделали, чёрт возьми! Сделали! — со слезами на глазах кричал Павел. Артём улыбался. Великолепный вид открывался перед ними. Солнце практически село, но многое ещё можно было разглядеть. Покрытая снегом гора белела в темноте, облака плотно окружали её. Вершина находилась выше облаков, и отсюда, смотря по сторонам, альпинисты видели окружавшее их повсюду небо. Звёзды яркой россыпью светили им с небес, казавшиеся отсюда гораздо больше, чем с поверхности земли.

Павел достал спутниковый телефон и набрал номер. Его девушка ответила сразу. — Достиг! — сообщил он ей о покорении вершины. Артём услышал, как она от радости взвизгнула. — Любимая, — торжественно продолжил Павел, — находясь на вершине в восемь тысяч метров, покорив её, я думаю, что готов теперь и к браку. Ты выйдешь за меня? В ответ он услышал радостный плач. Прощаясь, она попросила своего жениха осторожно спускаться с горы. — Береги себя, я жду тебя дома, — умоляюще попросила она.

Альпинисты присели прямо в снег, растапливая снег на горелке. Скоро они уже пили горячий чай, чувствуя, как согреваются. Оба сильно дрожали. Окружающий их вид на горе был прекрасен, но альпинисты не могли в полной мере оценить его красоту. Подъём занял много энергии, оба не спали больше суток. Мышцы болели — они несли рюкзаки весом более сорока килограммов каждый. Уже полностью стемнело. Необходимо было спускаться. Ночью это делать было опасно, но выбора не было.

Высота, на которой они находились, недаром называлась зоной смерти. Ничто живое не могло здесь продержаться более двух суток. Воздух был сильно разрежён, из-за недостатка кислорода мысли путались, в висках стучало. Хотелось лечь и отдохнуть, поспать, но сон здесь — верная смерть. Свет ярким лучом бил из их налобных фонарей, освещая падающий на них снег. Ночью температура на горе резко понижалась. Сейчас было минус тридцать градусов по Цельсию.

Альпинисты в последний раз оглянулись с вершины. Этот небольшой участок горы, вершина — то место, куда они стремились попасть всю жизнь. Годы упорных тренировок, огромные финансовые затраты, привлечение спонсоров — всё было ради этого мига. Они её покорили. Самую сложную гору в мире. Попали в то небольшое число людей, которым это удалось. Про них говорили — Самоубийцы! Рискуют жизнью — непонятно ради чего. Эти люди явно никогда не занимавшиеся альпинизмом. Им было не понять того чувства, когда гора тебе покорялась. Высота, риск смерти будоражили сознание, заставляя надпочечники выбрасывать адреналин в кровь. То чувство — когда ты достиг вершины и теперь находишься выше облаков — окупало всё. Это были драгоценные мгновения, ради которых они жили.

Сложив всю амуницию в рюкзаки и сделав напоследок фото с горы, друзья стали спускаться. Уже настала ночь. Полная луна и яркие звёзды давали свет, но его не хватало для крутого спуска с одной из самой опасной и высочайшей горы в мире. Альпинисты отчаянно надеялись, что света налобных фонарей будет достаточно и, молясь про себя, напряжённо спускались по крутому склону горы, страхуя друг друга. Спуск был намного легче, чем подъём, потому что спускались с помощью уже закреплённых верёвок, что было проще и быстрее, чем подняться на вершину.

Артём и Павел почти не переговаривались друг с другом, экономя энергию. Стук в ушах усилился, теперь это напоминало бой барабанов. Так мозг реагировал на недостаток кислорода. Артём всегда говорил, когда его просили описать свои ощущения на такой высоте: «Представьте, что вы бежите кросс, а нос у вас заложен и ртом дышать никак нельзя. Вы будете страдать от нехватки воздуха. Вот так же и на такой высоте. Кислорода в воздухе мало. Тело с каждым часом пребывания здесь постепенно разрушается.» Поэтому долго находиться на такой высоте невозможно.

Друзья успешно преодолели самый опасный и сложный участок спуска. Теперь они шли по узкой тропинке, снега было навалено по пояс. Павел молча шёл впереди. За ним в паре шагов — Артём. Именно он увидел кончик красного флажка в снегу и крикнул другу: «Стой!» Но было поздно. Павел не заметил флажка, заваленного снегом, и ступил туда. Земля тут же ушла у него из-под ног — он ступил в расщелину, которые так изобиловали на этой горе. Он провалился по пояс, пока держался на поверхности, растопырив руки.

Тут лёд хрустнул, не выдержав его веса. Альпинист провалился в глубокую расщелину. Артём закричал. Эхо разнесло его крик по горам, усиливая его многократно.

Сердце Артёма неистово стучало. Только что они шли вместе, и его друг был жив. Они покорили эту вершину. И теперь Павел провалился в расщелину. Выжить было невозможно — глубина расщелин здесь была сотни метров. Если друг при падении не разбился сразу насмерть, а лежал где-то там на камнях внизу покалеченный, помочь ему Артём был не в силах. Он не мог осознать произошедшее. Внезапно всё стало для Артёма безразличным. Смерть друга обнулила всё его достижение — покорение опаснейшей горы.

Необходимость спускаться дальше отвлекла Артёма от горя. Погода ухудшалась. Началась метель. Артём старался осторожно продвигаться вперёд, думая о невесте Павла. Она сейчас у себя дома, в тепле и безопасности, и наверняка радуется тому, что Павел сделал ей предложение. Она ещё не знает, что её жених лежит где-то с проломленной головой и что она уже никогда не выйдет за него замуж. Тяжело вздохнув, Артём понимал, что именно ему предстоит рассказать ей о смерти Павла.

Артём внезапно остановился. Не было перильных верёвок на том участке горы, где они должны быть. Значит, он из-за темноты и непогоды пошёл не туда. Он тревожно осмотрелся. Яркий луч налобного фонаря высвечивал белоснежную тропинку, гору и пропасть слева от него, мерцающую чёрной бездной. Ветер стих, снег перестал идти, но Артём всё равно не понимал, где находится. Его охватили страшные подозрения. Вероятно, он ошибся и пошёл не туда. Артём запаниковал.

Лихорадочные мысли говорили ему, что он заблудился. Кислородное голодание мешало его мозгу сосредоточиться, мысли скакали, как перепуганные блохи, голова раскалывалась. Артём стал идти всё медленнее. Силы покидали его. Хотелось лечь и заснуть, избавиться от этих проблем. Но он знал, что если заснёт, то уже не проснётся. Сон здесь был верной смертью. Вскоре ногу альпиниста сильно свело судорогой, и он упал, схватившись за ноги и растирая её. Она распухала на глазах.

Внезапно Артём поморщился от сильной вони, которую ветер донёс до него. Оглянувшись, альпинист с ужасом увидел мемориал Гилки — братскую могилу, которая никак не могла здесь оказаться. Мемориал Гилки был местом захоронения альпинистов, погибших на этой горе. Артём отчётливо различал оторванные руки и ноги, тела замерзших людей. Но этого не могло быть, так как он сейчас находился на большей высоте, чем расположена настоящая могила.

Понимая, что это обычная галлюцинация, часто встречающаяся в горах, когда воздух сильно разрежён и мозг страдает от недостатка кислорода, Артём всё равно ощущал этот запах. Открыв глаза и невольно разглядывая останки людей, он с ужасом увидел самого себя — замёрзшего, с перекошенным лицом и открытыми глазами, покрытого льдом. Встав, Артём поплёлся дальше, желая уйти отсюда любой ценой. Он нашёл наконец перильные верёвки и стал спускаться по ним свободным спуском.

Спустившись на небольшую площадку, он не обнаружил дальше верёвок. Возможно, их срезало камнепадом. Сев в снег, он понял, что не сможет отсюда уйти. Это был конец. У него был с собой ледоруб, но в его состоянии он не был способен спускаться дальше. Снова начиналась метель. Сидя в снегу, дрожа и испытывая сильную боль в ноге, Артём больше не думал о достижениях. Всё, что он сейчас хотел — выжить.

Достав спутниковый телефон, Артём запросил эвакуацию. Из-за начинавшейся метели ему отказали — вертолёт не мог сюда долететь в такую непогоду. Положив бесполезный телефон в карман, Артём вытащил оранжевый спальный мешок. Спрятавшись в него от ветра и продолжая дрожать, альпинист думал о доме. О матери, которая будет рыдать, узнав о гибели сына. Артём обещал себе, неистово клялся, что если выживет, никогда и низачто не полезет больше в горы.

Метель бушевала всю ночь, заметая альпиниста снегом и чуть не снося с горы. Артём бодрствовал всю ночь, борясь изо всех сил со сном. Вертолёт прилетел под утро, когда рассвело и метель стихла. Лётчики увидели оранжевый мешок на белом склоне горы и приземлили вертолёт, лопасти которого тотчас подняли снежную бурю. Вскоре Артёма доставили в военный госпиталь. У него диагностировали сильное обморожение ног, переохлаждение и истощение.

На следующий день палату Артёма заполнили журналисты. Они жаждали сенсации. Его фотографировали, снова и снова задавали сотни вопросов. Артём вмиг стал знаменитым. На альпиниста посыпались предложения о съёмках в телешоу.

Через неделю, когда Артём уже шёл на поправку, ему позвонил альпинист, с которым он дружил.

— Дружище! Вот ты даёшь! Без кислородной маски забрался на Дикую Гору! Угадай, какого спонсора ты заинтересовал?

— Какого? — спросил Артём.

— Tiger Bank, они хотят, чтобы ты залез на следующий восьмитысячник и прорекламировал их банк. Оплачивают все расходы. Согласен?

— Да, — не раздумывая ответил Артём.

Конкуренция

В Денвере, столице штата Колорадо, накануне Зимних Олимпийский игр не осталось свободных мест в отелях. Со всего мира съезжались туристы, желая своими глазами увидеть предстоящие Игры.

Мега-стадион «Скалистый Колизей» был забит до отказа. Более миллиона зрителей пришли смотреть популярный вив спорта на этих Олимпийских играх — фигурное катание. Американский фигурист Джон Лейбах, один из главных фаворитов, уже откатал свою программу, набрав в коротком прокате наибольшее количество очков. Теперь все ожидали выступления его главных конкурентов — российских фигуристов братьев Елисея и Елизара Самойловых.

Елизар сидел на скамье в зоне ожидания, вне поля зрения ледовой арены. По жребию сначала должен был выступить брат, а затем он. Как назло, ему выпало выступать последним, поэтому волнение к этому часу достигло максимума. Его сильно трясло.

Елизар слышал взрыв аплодисментов зрителей, встречавших его брата на льду. Заиграла красивая, лиричная музыка из кинофильма «Высоко взлетая». Закрыв глаза, Елизар мысленно представлял всю программу брата, так как сотни раз наблюдал за ним на тренировках. Особенно хорошо брату удавались скольжение и прыжки, и сейчас до Елизара доносились возгласы восторженных зрителей в особо эмоциональные моменты программы. В конце выступления брата стадион взорвался бурными аплодисментами.

Елизар мельком подумал, что зрители оценили выступление Елисея громче всех остальных. Сейчас предстояла его очередь, и внезапно он понял, что не может. Его била дрожь, он весь вспотел. Ноги в новых фигурных коньках болели. Коньки были его самым большим страхом. Всем известно, что фигурист не может выступать в новых коньках — их надо разнашивать минимум две недели. Он и приехал в Колорадо со своими старыми, удобными коньками, и только в олимпийской деревне обнаружил пропажу. Они всё обыскали, но коньков так и не нашли. Елизар от горя хотел сняться с Игр, но запретил тренер.

На тебя вся страна рассчитывает, мы не можем так подвести их, — сказал тренер, он же их отец, Александр Самойлов.

На английском языке объявили его выход. Елизар встал. Его шатало. На слабых ногах он прошёл по резиновому настилу до льда и, сняв чехлы с коньков, заскользил по олимпийскому льду. Размер стадиона в который раз ошеломил его. Прожекторы ярким светом били на лёд. Телекамеры были везде, снимая его с разных ракурсов. На огромных экранах стадиона Елизар увидел себя, скользящего по льду. Миллионы глаз смотрели на него, затаив дыхание.

Зазвучала музыка «Ожидание в гавани», серьёзная и драматичная. Полностью включившись в музыку, Елизар плавно заскользил по льду, всем телом и лицом выражая свои чувства, передавая их залу. Он от природы был весьма артистичным, а постоянные тренировки добавили ему особую глубину выражения эмоций. Трибуны прониклись и музыкой, и той грустной историей, что он им показывал. Многие зрители расчувствовались и плакали, стараясь незаметно вытирать слёзы.

Новые коньки жёстко впивались в ноги фигуриста, вызывая сильную боль, что напоминало изуверскую пытку. Несмотря на это, подпитываемый энергией всего зала и самим духом Олимпийских игр, Елизар вполне уверенно катался, допустив только несколько незначительных помарок в катании. Заходя на красивый фигурный прыжок — тройной аксель, — фигурист думал, что всё обойдётся и он успешно докатает программу. И только когда он больно приземлился на лёд, упав на копчик после прыжка, Елизар понял, какую засаду подготовили ему коньки, до крови впившиеся в ноги. Стадион в единогласном порыве ахнул, кое-где раздались поддерживающие упавшего фигуриста хлопки. Елизар тут же вскочил и, снова включившись в музыку, плавно закончил катать свою программу. Сердце его оглушительно стучало. Щёки горели. Зал разразился бурными аплодисментами.

Сидя с тренером-отцом на скамейке поцелуев, Елизар в нетерпении ждал оценок. Камеры были направлены на него, ловя каждую оценку. Судьи в целом хорошо оценили его катание, снизив баллы только за падение. В короткой программе он занял четвертое место.

— Всё решится в произвольной, — шепнул отец. — У тебя ещё есть все шансы на медаль. Только откатай хорошо."

Елизар судорожно кивнул. Если бы не потерянные коньки, он не упал бы в короткой программе. Как откатать идеально в произвольной, когда новые коньки приносят ему такую боль, впиваясь в кожу до крови?

Придя в их с братом номер, предоставленный сборной России, Елизар без сил повалился на кровать. Ноги кровоточили и сильно болели. Обработав их лекарствами, Елизар выругался: — Чёрт возьми, куда могли пропасть мои коньки?

— Кто-то стащил, — пожал плечами Елисей. — Сам знаешь, как в нашем спорте устраняют конкурентов. Ты должен был следить за ними."

Видя, что брат продолжает хмуриться, Елисей решил поддержать его: — Это Олимпиада. Обработаешь обезболивающим кремом, забинтуешь ноги и откатаешь свою программу. Ты на боль даже внимание не обратишь, когда будешь кататься для многомиллионной аудитории, которая тебя поддерживает.

Елизар что-то буркнул и предпочёл ничего не отвечать.

Он напряжённо думал. Олимпиада была целью всей его жизни. Годами он ежедневно тренировался, соблюдал жёсткие диеты, ограничивал себя во многих радостях жизни. Всё ради возможности попасть на Олимпийские игры и выиграть их — той заветной мечты, когда среди всех участников из всех стран ты — первый и стоишь на пьедестале. Страсть к соперничеству всегда будоражила его кровь, стремление быть первым во всём заставляло его побеждать других. "Нет! Чёрт возьми, он будет бороться до конца! Не даст никому обойти себя! Медаль будет его — и только его!"

Следующий этап соревнований — произвольная программа — должен был состояться через два дня. Все эти дни Елизар разнашивал новые коньки, хотя изнутри они жёстко впивались в ноги, до крови, при выполнении различных фигурных элементов. Сквозь слёзы он снимал коньки с истерзанных в кровь ног и постоянно менял бинты. Наконец настал решающий день, когда всё должно было решиться: уедет он домой с медалью — или ни с чем. Шансы на золотую медаль были — но только если он идеально откатает свой номер, а его соперники допустят ошибки. Два главных конкурента: американский фигурист... и его родной брат.

"Зал встретил его выход на лёд тёплыми овациями и криками поддержки. Сегодня Елизар был готов к выступлению и упивался этим потрясающим моментом — он на Олимпийских играх, и миллионы людей смотрят на него. Его взгляд зацепил олимпийские кольца на бортике. Елизар широко улыбался, и камеры выводили его изображение на огромный экран. Наклонившись ко льду и коснувшись его рукой, он послал воздушный поцелуй. Аплодисменты и крики публики усилились, и он победоносно помахал им рукой."