# Белый Рыцарь

Андрей Измайлов

Девяностые были временем бандитов. Но страну захватил не они, а брокер.

1994 год. В подвале обветшалого НИИ Марк Вольский видит то, чего не заметили в Кремле: Россия – это банкрот. Пока другие делят заводы, он ставит на кон всё, чтобы «зашортить» будущее собственной родины.

На пепелище дефолта 98-го рождается легенда о «Белом рыцаре». Вольский заходит в Кремль не с оружием, а с чековой книжкой. Его план прост: превратить разворованную страну в самую эффективную корпорацию в мире. Двадцать лет спустя на Волге сияет Атлас-Сити – технологическая утопия, где нет преступности, хаоса и… свободы.

Но у каждой сделки есть срок давности.

Что произойдет, если граждане станут просто строчками в чужом инвестиционном портфеле?

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Белый Рыцарь

Часть 1. Дистилляция хаоса

## Глава 1. Грязный монитор

1994 год. Саратов

Очередь у «Хопра» на Московской напоминала многоножку, парализованную холодом. Люди стояли плотно, плечом к плечу, вжимаясь в серые стены зданий, будто пытались согреться об облупившуюся штукатурку. В руках – помятые номерки, в глазах – та самая смесь надежды и животного ужаса, которую Марк научился распознавать раньше, чем интегральные исчисления. Марк Вольский стоял на противоположной стороне улицы, прислонившись к мокрому стволу каштана. На нем была старая куртка-аляска и поношенные джинсы, но взгляд, которым он сканировал толпу, принадлежал не студенту СГУ, а патологоанатому.

– Смотри на них, Цифра, – тихо сказал Марк, не оборачиваясь. – Это не люди. Это открытые короткие позиции.

Рядом поежился Костя. Его очки запотели от дыхания, а пальцы, торчащие из обрезанных перчаток, судорожно сжимали дискету.

– Марк, пойдем отсюда. Здесь ОМОН утром троих свинтил. Инсайд был, что «Хопер» завтра всё. Схлопываются они.

– Именно поэтому мы здесь, – Марк наконец повернулся к другу. – Завтра «Хопер» станет историей. Послезавтра «МММ» превратится в тыкву. А через месяц эти люди придут выносить банки. И знаешь, что они увидят на дверях?

– Табличку «Ушла на базу»? – буркнул Костя.

– Нет. Они увидят пустоту. Математический ноль. В этой очереди сейчас стоят триста квартир, тысяча машин и миллион несбывшихся отпусков в Турции. И всё это ищет покупателя.

Марк сделал глубокую затяжку дешевого «L&M» и кивнул на подвальное окно НИИ через дорогу, где тускло светился единственный монитор.

– Пошли. У нас ГКО на аукционе завтра выходят под 120% годовых. Государство решило сыграть в «Хопер» на уровне страны. И мы будем теми, кто примет эту ставку.

Они нырнули в подвал. Запах сырости и перегретых плат 386-го компьютера ударил в нос. На столе стоял пузатый монитор Samsung, экран которого был покрыт слоем серой пыли. Марк провел по нему пальцем, оставляя черную полосу, и ввел команду в терминал.

На экране замигали зеленые цифры.

– Костя, загружай алгоритм. Нам нужно понять, в какой момент масса этих бумажек превысит золотой запас. Я хочу знать точную дату, когда эта «Нигерия в снегах» объявит о банкротстве.

Костя замер с дискетой в руках.

– Марк… ты понимаешь, что если мы ошибемся, твоя мать останется на улице? Ты же квартиру заложил. Вольский сел в скрипучее кресло и посмотрел на бегущие строки кода.

В отражении грязного монитора его лицо казалось высеченным из камня.

– Я не ошибусь, Цифра. Математика не умеет врать. Врут только люди в очередях. А теперь – жми Enter. Пора покупать нашу страховку.

Костя нажал Enter. Дисковод отозвался скрежетом, похожим на кашель курильщика. На сером экране побежала полоса загрузки. В этом подвале НИИ, заставленном списанными осциллографами, время замерло.

– Лимассол на связи? – спросил Марк, не отрывая взгляда от монитора.

– Через три узла, – Костя быстро застучал по клавишам. – Модем на 2400 бит в секунду, Марк. Это как пытаться перекачать океан через соломинку. Если связь оборвется во время пакета…

– Не оборвется.


Марк выудил из кармана помятый листок – выписку из нотариальной конторы. Утром он стоял в кабинете, пропахшем старой бумагой и дешевым парфюмом секретаря. Нотариус, грузная женщина с золотыми зубами, смотрела на него поверх очков с плохо скрываемым презрением.

«Мальчик, ты понимаешь, что такое залог с правом отчуждения?» – спросила она тогда.

Он ответил утвердительно. Он не сказал ей, что закладывает не просто квартиру в сталинке на Горького, а саму возможность вернуться домой.

На экране всплыло окно терминала.

CONNECTION ESTABLISHED. V-CAPITAL INTERNATIONAL (CYPRUS).

– Всё, – выдохнул Костя. – Твои тридцать тысяч долларов упали на транзитный счет. Марк, это же безумие. Тридцать штук! В Саратове на эти деньги можно купить целый квартал с потрохами. А ты покупаешь… что это вообще?

– Это CDS, Костя. Страховка на случай, если наше правительство решит, что оно больше никому ничего не должно.

– И кто тебе её продал?

– Один лондонский банк. Они считают, что я идиот. Парень из глубинки платит им премию в пятьсот долларов в месяц за право получить миллион, если Россия объявит дефолт. Для них это бесплатный кофе. Они уверены, что страна с ядерными ракетами не может обанкротиться.


Марк подошел к висящей на стене карте Саратовской области. Она была старой, еще советской, с гербами и лозунгами. Он провел пальцем по левому берегу Волги, там, где среди камышей и пустырей значились лишь геодезические отметки.

– Смотри сюда, – Марк ткнул в пустоту напротив Энгельса. – Здесь будет Атлас.

– Марк, у тебя крыша едет от цифр, – Костя обернулся, его лицо в свете монитора казалось зеленым. – У тебя в кармане билет в один конец, а ты города строишь? Нам бы до 95-го дожить.

– Мы не просто доживем, – Марк подошел к столу и ударил ладонью по корпусу системного блока. – Мы выкупим этот берег за копейки, когда их ГКО превратятся в фантики. Твоя дискета, Костя – это детонатор. Мы закладываем заряд под фундамент всей этой Нигерии в снегах. И когда рванет, мы будем единственными, у кого останутся спички.

В этот момент модем издал прощальный писк. Соединение разорвалось.

– Пакет ушел, – Костя вытер пот со лба. – Сделка подтверждена. Ты теперь официально владелец самого дорогого мусора в мире, Вольский.

Марк молча смотрел на грязный монитор. В его отражении он видел не себя, а контуры будущих башен из стекла и стали, которые разрезали саратовское небо.

– Это не мусор, – тихо произнес он. – Это первый кирпич. Пошли, Цифра.

Марк вышел из подвала. Воздух на Московской был пропитан запахом дешевого бензина и гари – на углу жгли коробки из-под турецкого печенья. Он поднял воротник аляски, пряча лицо от колючего ветра, и зашагал в сторону Набережной.

Путь домой пролегал через стихийные рынки. Люди стояли прямо на тротуарах, продавая обломки своих жизней: хрустальные вазы, стоптанные чешские туфли, годовые подшивки «Науки и жизни». Рядом, на капотах вишневых «девяток», дельцы в кожанках меняли доллары – синие сотенные бумажки, которые в Саратове 94-го обладали магической силой.

Он свернул во двор своей «сталинки» у Горпарка. Здесь время застыло. Облезлые качели, скрипящие на ветру, и вечные старухи на лавках, провожающие его взглядом судебных приставов.

В подъезде пахло кошачьей мочой и жареным луком. Лифт, разумеется, не работал – в шахте кто-то спер медную обмотку мотора еще весной. Марк поднялся на четвертый этаж, стараясь не смотреть на исписанные стены.


Дома было тихо. Мать сидела на кухне, подшивая старую штору. На столе работало радио «Маяк» – диктор монотонно зачитывал цифры инфляции, которые звучали как сводка с фронта.

– Марк? Ты поздно. Ужин на плите, – она не подняла глаз.

Он зашел в свою комнату. Здесь всё осталось прежним. Полка с учебниками Ландау и Лифшица, плакат Depeche Mode, приклеенный на скотч, и его письменный стол с лампой-прищепкой. На стене в рамке – грамота за первое место в областной олимпиаде по математике 1989 года. «За нестандартный подход к решению систем уравнений», – гласила надпись.

Марк сел на кровать. Пружины жалобно звякнули. Он посмотрел на свой диплом СГУ, лежащий на тумбочке. Синяя корочка, пахнущая свежим типографским клеем. Документ о высшем образовании в стране, где высшим образованием считалось умение отличить «паленый» спирт Royal от настоящего.

Он выдвинул ящик стола и нащупал там старую железную коробку из-под печенья. В ней хранились его детские сокровища: коллекция марок, вкладыши Turbo и пара значков.

Теперь там лежала расписка от нотариуса.


Марк провел пальцами по стене, по старым обоям с рисунком из блеклых ромбиков. Он знал каждый дефект этой штукатурки. Здесь он учил таблицу умножения. Здесь он прятал от матери первые сигареты. А сегодня он продал это место призракам из Лимассола.

– Марк, ты хлеб купил? – донесся голос матери с кухни. – Завтра обещали опять поднять цену.

– Купил, мам, – соврал он.

В кармане не было ни копейки. Все наличные до последнего рубля он отдал «бегунку», который переводил деньги брокеру.

Он подошел к окну. Внизу, в свете тусклого фонаря, двое парней в спортивных костюмах о чем-то громко спорили у «Мерседеса» со снятыми номерами. Марк прижал лоб к холодному стеклу.

В 1994-м году в Саратове выживали те, кто умел драться, или те, кто умел воровать. Марк не умел ни того, ни другого. Он умел только считать. И сейчас он считал, сколько дней осталось этой стене, этим обоям и этому покою, прежде чем его страховка либо спасет их, либо окончательно превратит в пыль.

Марк зашел на кухню. В нос ударил густой, приторный запах пережаренного подсолнечного масла – того самого, «с осадком», которое покупали в трехлитровых банках на рынке у Глебучева оврага. Мать, Валентина Степановна, суетилась у плиты «Лысьва», конфорки которой светились тусклым, малиновым огнем. Электричество в доме постоянно «проседало», и холодильник «Бирюса» в углу то и дело вздыхал, как умирающий старик.

– Садись, остынет же, – она поставила на клеенчатую скатерть, прожженную в двух местах сигаретами покойного отца, тарелку с жареной картошкой.

Картошка была серой, водянистой – «синеглазка», купленная мешком в совхозе за полцены. Рядом на блюдце лежали два сиротливых кружка вареной колбасы «Чайная», покрытых капельками испарины. Колбаса пахла бумагой и специями, призванными скрыть отсутствие мяса.

Марк сел на табурет, который предательски скрипнул. Центром стола была стеклянная банка с надписью «Килька в томате», превращенная в пепельницу, и эмалированный чайник с отбитым носиком.

– Мам, а чай откуда? – спросил Марк, глядя на пачку индийского чая «со слоном», стоявшую на полке. Картон был разбухшим от влажности.

– Тетя Люда из бухгалтерии занесла. Им зарплату выдали «бартером» – коробкой заварки и набором стаканов. Кому теперь нужны эти стаканы… – она вздохнула и присела напротив. – Марк, ты диплом-то в НИИ показал? Николай Петрович говорил, у них есть ставка лаборанта. Триста тысяч рублей в месяц. На хлеб и молоко хватит, а там, глядишь, и ГКО эти твои…

Марк замер с вилкой в руке. Триста тысяч. В Лимассол сегодня ушли 30 тысяч долларов – всё, что он выручил от «черных» сделок с ваучерами и задатка за квартиру. По текущему курсу это были горы таких «лаборантских» зарплат. Но для матери эти триста тысяч были последней соломинкой, отделяющей их от нищеты.

– Я зайду к нему, мам. Завтра, – соврал он, глядя в тарелку.

Он ел медленно, смакуя вкус этой дешевой, пережаренной картошки. Это был последний ужин в его старой жизни. Он чувствовал себя предателем. Каждая калория, каждый глоток слабого, подкрашенного чая были оплачены ложью. В этой кухне, под этим тусклым абажуром с бахромой, он был единственным, кто знал: через две недели этот чай будет стоить вдвое дороже.

На подоконнике зацветала герань в горшке из-под майонеза «Провансаль». Мать бережно поливала её водой, отстоянной в банке. Рядом лежала газета «Саратовские вести», где на первой полосе красовалось фото улыбающегося Сергея Мавроди.

– Говорят, если сейчас вложить, к Новому году на машину хватит, – тихо сказала мать, поймав его взгляд. – Люди в очереди говорят…

Марк отложил вилку. Звук металла о дешевый фаянс прозвучал как приговор.

– Не надо, мам. Не вкладывай никуда. Просто… просто верь мне.

Он встал, подошел к ней и неловко приобнял за плечи. Она пахла хозяйственным мылом и старой шерстяной кофтой. В этот момент Марк Вольский понял: он либо построит для неё Атлас-Сити, либо сам станет тем самым «мертвым ослом», о котором скоро будут шутить в Кремле.

Марк вышел в темный коридор. Взгляд упал на висевшее в прихожей зеркало в деревянной раме – потемневшее, с пятнами «амальгамы». В нем отразился молодой человек с холодными глазами, который только что зашортил собственное детство.


Утро 11 октября 1994 года. Тот самый «Черный вторник».


Марк стоял у плиты, глядя, как в алюминиевой кастрюле закипает вода. Горячую воду отключили неделю назад – «профилактика», которая в Саратове могла длиться до первого снега. Пара вырывался из кастрюли, оседая каплями на холодном окне. Марк механически считал пузырьки, поднимающиеся со дна.