# Тень в замке

Роман Карпук

В замке Нойхаузен убит коллекционер Артём Громов. Следователь Роман Ковалёв обнаруживает, что преступление связано с трагедией 1944 года, которую десятилетиями скрывали за «пактом молчания». Расследуя дело, он сталкивается с наследниками мрачной тайны: семьёй владельцев замка, загадочным архивариусом и влиятельным московским адвокатом. Каждый из них хранит свою часть правды, и каждый готов на всё, чтобы защитить свои интересы. Чтобы найти убийцу, Роману придётся разбудить призраков прошлого и заставить замок заговорить, рискуя стать следующей жертвой в игре, где ставка – не только жизнь, но и честь целой династии.

Тень в замке

Пролог

Камни помнят

Январь 1945 года. Восточная Пруссия.

Они шли с востока.

Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч – в серых шинелях, в прожжённых танкистских куртках, в валенках, в сапогах. Они шли через вымерзшие болота, через заметённые снегом леса, через разбитые дороги, по которым когда-то маршировали легионы тех, кто считал себя хозяевами мира.

Впереди, за лесом, за рекой, за полосой тумана, лежала Восточная Пруссия. Земля рыцарей, земля юнкеров, земля, где каждый камень дышал историей – кровавой, великой, проклятой.

Самолёты с красными звёздами на крыльях ревели в небе, и тени их скользили по замёрзшей земле, по крышам кирх, по замковым башням, по статуям ангелов, которые смотрели на них с фронтонов старых зданий.

Ангелы молчали.

Они видели многое за семьсот лет. Как первые крестоносцы рубили священные дубы и ставили на их месте каменные крепости. Как горели языческие капища и как лилась кровь – чужая и своя, праведная и грешная. Как маршировали полки, как гремели битвы, как умирали короли и рождались империи.

Теперь с востока шла сила, которой эти камни ещё не видели. Она несла на своих штыках не просто войну – она несла возмездие и освобождение. Освобождение тем, кто томился в концлагерях, кто ждал смерти в подвалах и гетто, кто уже не надеялся увидеть рассвет.

Эти солдаты не были ангелами. Ангелы не мёрзнут в окопах и не тащат на себе раненых товарищей по колено в снегу, не вытаскивают на своих руках технику из глубокой грязи. Ангелы не плачут над убитыми и не пишут треугольники писем дрожащей рукой при свете коптилки.

Но они пришли, чтобы уничтожить зло. Не наказать – уничтожить. Выжечь его так, чтобы никогда больше не поднялось. Чтобы никогда больше не маршировали по этой земле те, кто нёс миру только смерть и пепел. Чтобы те, кто выжил в аду, могли вернуться домой.

Замок Нойхаузен стоял на их пути.

Он стоял здесь почти семьсот лет. Пережил чуму и голод, войны и революции, смену империй и владык. Его стены видели, как прусские жрецы приносили жертвы под дубами, как тевтонские рыцари ковали мечи в подвалах, как наполеоновские гвардейцы грелись у каминов в большой зале. Они видели, как барон Эрих фон Нойхаузен, последний из старого рода, стоял на лестнице Голодной башни и смотрел, как внизу убивают людей. Смотрел – и молчал.

Стены запомнили это. Впитали в себя, как впитывают сырость балтийских туманов. Спрятали глубоко, в трещинах, в подвалах, в тайниках, о которых не знали даже хозяева.

Теперь с востока шли те, кому предстояло узнать эту правду. Или стереть её с лица земли вместе с замком – чтобы никогда, никогда больше не повторилось то, что здесь произошло.

История не терпит сослагательного наклонения. Но она любит символы.

Замок горел той зимой. Горел не весь – только восточное крыло, где немцы устроили склад боеприпасов. Пламя взметалось выше башен, и в свете пожара статуя ангела на фронтоне казалась живой – казалось, она рвётся с места, чтобы улететь, спастись от этого ужаса.

Но ангел не улетел. Он остался. Почернел от копоти, но остался. Как и замок. Как и стены. Как и тайна, спрятанная в них.

И камни помнят.

Камни помнят всё.

Книга 1

Глава 1. Осенний вечер в Нойхаузене

Замок Нойхаузен, 18 октября 2023 года


Холодный норд-ост, разогнавший балтийскую волну, не просто гудел в печных трубах – он выл, как свора голодных псов, запертых в каменной ловушке. Он швырял в узкие стрельчатые окна не просто мокрый снег, а целые хлопья белой пелены, которая тут же таяла на старых стеклах, оставляя длинные, похожие на слезы подтеки. Он раскачивал верхушки столетних дубов в регулярном парке, заложенном ещё при первом бароне, и те скрипели ветвями, словно жалуясь на непогоду. Вода в канале, окружающем замок, почернела и покрылась злой, колючей рябью.

Яркий, неестественный свет прожекторов оперативной группы выхватывал из ночи серые гранитные стены, островерхие кровли и бронзовую фигуру ангела на фронтоне – ангел казался замершим в вечном падении.

Внутри, в Большой библиотеке, была гробовая тишина, нарушаемая лишь сухим, отрывистым щелчком затвора фотоаппарата криминалиста, похожим на костяной треск.

На темно-бордовом кожаном диване у камина, в позе человека, задремавшего за чтением, полусидел-полулежал мужчина. Поза была настолько неестественной, что казалось, его бросили, как тряпичную куклу. Голова его была запрокинута на высокую спинку, взгляд остекленел и замер где-то в районе резного дубового плафона, где резвились херувимы. Правая рука безвольно свисала, пальцы почти касались ворса персидского ковра «Исфахан» – сложного узора, в котором теперь проступало алое пятно. В левой, судорожно сжатой, застыли осколки хрустальной рюмки, впиваясь в ладонь.

На тонкой шерсти тёмно-синего пиджака от «Kiton» расползалось, впитываясь в дорогую ткань, алое пятно, похожее на экзотический, чудовищный цветок. Шея была перехвачена узкой, коварно аккуратной полоской – колото-резаной раной, тонкой и смертельной, как улыбка змеи.

На низком столике перед диваном стоял графин с коньяком «Хеннесси Паради», второй, чистый бокал и потрёпанная папка с фамильным гербом Нойхаузенов на обложке – грифон, разрывающий цепь.

У самого камина, свернувшись в рыжий шар, спал массивный мейн-кун по кличке Цезарь. Его могучее мурлыканье, ровное и безмятежное, было единственным живым звуком в комнате, полной застывшей смерти.

Врач-судебно-медицинский эксперт Главного управления криминалистики Следственного комитета, Тамара Витальевна Соколова, закончив первичный осмотр, отодвинулась и сняла очки, чтобы протереть их краем белого халата. Действовала она методично, без суеты, но в уголках её губ залегли тонкие, усталые морщинки – трещинки на фарфоровой маске профессионализма.

Позади, прислонившись к резному косяку двери, наблюдал следователь по особо важным делам Следственного комитета, Роман Игоревич Ковалёв. Он не делал заметок, лишь впитывал обстановку всем существом: малейшую пылинку на полированных столешницах, отблеск пламени в хрустальной графине, угол свитка старой карты на стене, едва заметную царапину на медной дверной ручке, будто кто-то торопился.

У его ног, положив тяжёлую, бархатную голову на лапы, сидел его собственный бассет-хаунд, старый, умудрённый жизнью Граф. Роман взял его с собой, застигнутый вызовом прямо с загородной прогулки. Печальные, навыкате глаза пса, полные немой собачьей мудрости, следили за каждым движением в комнате. Иногда его крупный нос шевелился, втягивая новые, чужие и пугающие запахи – пороха от гильз, лекарств из саквояжа Тамары, и этот, новый, сладковато-металлический, от которого поджимались уши.

Рядом с Ковалёвым, нервно перебирая в пальцах тяжёлую серебряную зажигалку с гербом, стоял хозяин замка, известный коллекционер и академик, Михаил Сергеевич Нойхаузен. Его лицо, обычно спокойное и властное, было серым, как пепел от сожжённых бумаг, а в глазах стоял немой вопрос, на который не было ответа.

– Ну что, Тамара Витальевна? – голос Михаила Сергеевича прозвучал непривычно тихо, почти сипло, будто пересохло горло от долгого молчания.

– Одно колото-резаное ранение шеи, – ответила эксперт, надевая очки обратно. Её голос был ровным, но теперь в нём слышалось не бесстрастие, а глубокая усталость. – Слева. Тонким, как бритва, клинком. Удар – сверху вниз, точный. Когда он сидел, откинувшись. Сопротивляться не успел или… не стал.

– Чем нанесён? – спросил Роман, не меняя позы. Его собственный голос прозвучал в тишине глухо, как удар по дереву.

– Скорее всего, стилет. Или хирургический скальпель. Смерть быстрая. – Она вздохнула, снимая перчатки. – Время – между половиной одиннадцатого и одиннадцатью. Коньяк в желудке есть, но немного. Скорее, глоток-другой. Или для прощания.

– Яд?

– Признаков нет. Но это ещё вопрос. Тут без экспертизы не обойтись.

Роман наконец оторвался от косяка и сделал несколько шагов вглубь комнаты, его ботинки глухо стучали по паркету. Его взгляд упал на второй, чистый бокал.

– Ждал гостя. Но гость пришёл с другим намерением.

– Или гость уже был здесь, – тихо добавила Тамара Витальевна, указывая подбородком на пепельницу, где лежали два окурка сигарет «Davidoff» с разным отпечатком губ – один аккуратный, другой – размазанный, нервный.

Дверь из коридора тихо отворилась, впустив порыв холодного воздуха и молодого человека. Владимир Михайлович Нойхаузен, сын хозяина, управляющий семейным фондом и художественной коллекцией. Высокий, с той же, что у отца, аристократической осанкой, но более мягкими, почти юношескими чертами лица, которые теперь были искажены шоком. Он был бледен, как мраморная статуя в парке. За его ногами робко семенила вторая бассет-хаунд замка, молодая, неуклюжая Герда, тыкаясь носом в его пятку.

– Отец… Роман Игоревич… – его голос сорвался, стал тонким и хрупким. – Это правда? Артём Леонидович…

– Заходи, Володя, – Михаил Сергеевич махнул рукой, жестом одновременно усталым и властным, жестом главы семьи, который даже в кошмаре должен держать марку. – Ты последний его видел живым?

– Да. В десять вечера. Я принёс ему эти документы из сейфа в башне. – Владимир кивнул на папку на столике, словно боясь к ней прикоснуться. – Он… он был не собой. Взвинченным. Говорил, что наконец-то «докопался до сути». Что завтра всё изменится. Я предложил остаться, вызвать адвоката… Он рассердился. Сказал: «Это не для адвокатов. Это для семьи. И для совести».

– Какая «суть»? – спросил Роман, впервые глядя прямо на Владимира, стараясь прочесть в его глазах больше, чем в словах.

– Я не знаю точно! Он рылся в наших старых архивах. Искал что-то о деде, об Эрихе. О военном времени. Говорил о каком-то «пакте молчания», который пора разорвать. Я думал, это просто его мания, увлечение генеалогией… – Владимир замолчал, его взгляд скользнул по телу, и он быстро отвел глаза, словно обжёгшись.

– А папку эту он просил сам?

– Да. Сказал, что ему нужны инвентарные книги 1942-44 годов и переписка деда с управляющим.

В коридоре послышались тяжёлые шаги и приглушённые, деловые голоса оперативников, начинавших плановый обход помещений. Граф поднял голову и издал короткое, глухое ворчание – предупреждение или тоску. Цезарь наконец потянулся, встал и, грациозно обойдя диван с телом, как бы не замечая его, прыгнул на подоконник, уставившись в ночь, полную метели.

Роман отвернулся к окну. За стёклами, в свете прожекторов, металась снежная круговерть, белая тьма, поглощающая следы. Замок Нойхаузен стоял, как гигантский каменный сфинкс, хранящий в своих недрах тайны трёх веков. Он был не просто местом преступления. Он был главным действующим лицом, немым свидетелем и, возможно, молчаливым соучастником. И теперь Роману предстояло не просто найти убийцу. Ему предстояло заставить замок заговорить, сорвать с него вековые покровы молчания.

Он почувствовал, как холодная, липкая тяжесть расследования ложится на плечи – тяжесть, пахнущая старым деревом, пылью архивов, дорогим коньяком и той кровью, что не высохла, казалось, за восемьдесят лет.

– Михаил Сергеевич, – сказал он, не оборачиваясь, глядя на своё отражение в тёмном стекле. – Придётся опечатать библиотеку и архив. И мне понадобятся списки всех, кто был в замке сегодня после восьми вечера.

– Сделаем, – глухо, словно из-под земли, отозвался хозяин. – Только найдите, Роман Игоревич. Найдите того, кто посмел… в моём доме…

Его голос прервался, застрял в горле. Герда, почуяв напряжение, ткнулась холодным, влажным носом ему в ладонь, ища утешения.

Расследование начиналось. И первый вопрос висел в воздухе, густом от запаха старых книг, дорогого табака и смерти, висел, как острый кристалл льда: что такого нашёл в архивах покойный Артём Леонидович Громов, коллекционер и друг семьи, что это стоило ему жизни? И был ли он другом на самом деле? Или разведчиком, забравшимся в самое сердце древней тайны?

В голове у Романа уже выстраивалась первая, призрачная схема. Убийство слишком чистое для бытового конфликта. Слишком символичное – в библиотеке, среди знаний. Значит, убита не просто жизнь. Убита правда. Или её носитель. И тот, кто это сделал, находится здесь, среди этих стен, этих портретов, этих людей. Он слышит каждый наш шаг. И, возможно, улыбается.


Глава 0А

Хроники Камня и Крови

Земля Самбии, гора Твангсте, временный лагерь крестоносцев.


Декабрь 1255 года от Рождества Христова.


Лагерь короля Оттокара II раскинулся на южном склоне холма, там, где вековой лес отступал перед ветрами с Балтийского моря, оставляя после себя кривые, обожжённые солью сосны и редкий кустарник. Было сыро и холодно. Небо висело низко, цвета старого олова, и сеяло на землю мелкую ледяную крупу, которая не таяла, а с противным шорохом скапливалась в складках палаток, на спинах лошадей, на плечах усталых воинов.

Войско стояло здесь уже третью неделю. Рыцари Тевтонского ордена, прибывшие с королём, разбили свой стан отдельно, чуть выше по склону, ближе к вершине, где местные пруссы когда-то приносили жертвы своим деревянным богам. Говорили, что там, под слоем дёрна и глины, лежат огромные валуны, сложенные в круг – древнее капище. Король Оттокар, человек решительный и богобоязненный, приказал не просто срубить священную рощу, а воздвигнуть на этом месте замок. Каменный замок, который навсегда утвердит власть христианского оружия над языческой землёй.

Брат Иоганн фон Штернберг сидел на перевёрнутой бочке у входа в шатёр, который делил с двумя другими священниками. Рядом горел костёр, сложенный из сырых, дымящих ветвей. Пламя было слабым, больше чадило, чем грело, но давало достаточно света, чтобы видеть пергамент, разложенный на доске, положенной на колени. Хронист ордена, человек немолодой, с длинным нервным лицом и пальцами, вечно испачканными чернилами, записывал события дня.

Рядом с ним, на корточках, сидел его келейник, молодой послушник Генрих, и пытался разогреть в железной кружке какое-то подобие похлёбки – вода, размоченный хлеб и несколько кусочков вяленого мяса, брошенных туда сердобольным поваром.

– Брат Иоганн, – робко спросил Генрих, косясь на тёмный лес, начинавшийся сразу за линией лагерных повозок, – правда, что они здесь… ну, этих… приносят в жертву?

Хронист поднял глаза от пергамента. В отблесках костра его лицо казалось вырезанным из потемневшего дерева – глубокие морщины, впалые щёки, глаза, выцветшие от постоянного напряжения.

– Кого – «их», Генрих?

– Ну… младенцев, – послушник понизил голос. – Солдаты говорят, что у пруссов есть такой бог, которому нужна кровь невинных. Что они закапывают детей под дубами.

Иоганн вздохнул и отложил гусиное перо. Он слышал эти разговоры каждый вечер. Лагерная молва, как болотный газ, порождала самые чудовищные слухи. Он сам допрашивал пленных и знал, что правда сложнее и страшнее любых солдатских баек.

– Солдаты много чего говорят, – ответил он устало. – Им легче воевать, когда враг – не просто человек с другим именем, а исчадие ада. Но ты запомни, Генрих: мы здесь не для того, чтобы судить. Мы здесь для того, чтобы нести Слово. Даже если нам придётся прорубать для этого Слова путь мечом.

Он снова взял перо, обмакнул в чернильницу, привязанную к поясу, и продолжил писать. Вокруг лагеря шумел лес, полный шорохов и звуков, которых не было в привычном немецком лесу – странные птичьи крики, треск сучьев, далёкий волчий вой. Холод пробирал до костей.

Вдруг со стороны дозорной линии, выставленной у подножия холма, послышался шум, крики, лязг металла. Иоганн вскинул голову. Генрих вскочил, расплескав похлёбку. К шатрам уже бежали люди.

Через несколько минут к костру подвели пленного. Несколько рыцарей в мокрых, забрызганных грязью плащах грубо толкали перед собой высокого, худого человека в рваной меховой безрукавке. Лицо его было рассечено ударом меча – кровь заливала глаз и стекала по щеке, капая на замёрзшую землю. Но он шёл прямо, не сгибаясь, и смотрел на рыцарей с такой спокойной, ледяной ненавистью, что даже видавшие виды ветераны отводили взгляды.

– Поймали в лесу, – доложил один из рыцарей, запыхавшийся и злой. – Выслеживал нас. Видать, лазутчик. Тащили его, а он молчит, как рыба. Даже имени своего не сказал.

Пленного подтолкнули к костру. Он споткнулся, упал на колени, но тут же выпрямился, не вставая, и уставился на огонь. Иоганн, движимый не столько любопытством, сколько странным внутренним порывом, подошёл ближе. Он сел на корточки перед пленным, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и ровно, без угрозы.

– Ты понимаешь по-нашему? – спросил он по-немецки.

Прусс медленно перевёл взгляд с огня на лицо хрониста. Глаза у него были светлые, почти белые, как зимнее небо над лагерем, и такие же холодные. Иоганну показалось на миг, что он смотрит не в глаза человека, а в пустоту, в которой нет ни страха, ни надежды, только знание чего-то, что выше жизни и смерти.

– Понимаю, – ответил тот на ломаном, но вполне внятном немецком.

– Ваш язык – язык убийц. Его легко понять.

Рыцарь, стоявший рядом, замахнулся, чтобы ударить пленного, но Иоганн остановил его жестом.

– Как тебя зовут? – спросил хронист.

– Ка́упо, – ответил пленник. – Из рода Белого Волка, из клана, что живёт у реки Прегель, где вода встречается с янтарём.

– Ты следил за нами, Каупо. Зачем?

Прусс усмехнулся разбитыми губами, и в этом оскале было что-то волчье.

– Я смотрел, как вы ставите свои палатки, убиваете наших оленей, рубите наши священные деревья. Я хотел запомнить ваши лица, чтобы, когда придёт время, наши воины знали, кого искать в первую очередь.

– Время не придёт, Каупо. – Иоганн говорил тихо, но твёрдо. – Ты видишь, сколько нас. За нами стоит мощь всего христианского мира. Ваши боги – это вырезанные из дерева чурбаны, они не помогут вам.

Пленник вдруг засмеялся – негромко, хрипло, страшно.

– Наши боги? – переспросил он.

– Ты думаешь, мы поклоняемся дубам и камням? Глупый монах. Дубы и камни – это просто занавес. Просто дверь. То, чему мы поклоняемся, спит глубоко под этой горой. Спит ещё с тех пор, как мир вышел из вод. Мы не молимся ей. Мы её сторожим.

Иоганн почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к декабрьскому ветру.

– Что ты несёшь? – вмешался рыцарь. – Какое ещё чудище? Обычные бабские сказки!

Каупо не обратил на него внимания. Он смотрел только на Иоганна, будто видел в нём того единственного, кто способен понять.

– Вы строите здесь свой каменный замок, – продолжал он, и голос его звучал глухо, как удар по сырой земле. – Думаете, это вы выбрали это место? Нет. Это место выбрало вас. Оно всегда выбирает тех, кто ищет власти. Оно манит их, сулит богатство, силу, бессмертие имени. Но плата всегда одна.

– Какая плата? – спросил Иоганн, понимая, что нарушает все правила допроса, что нельзя, нельзя слушать эти языческие бредни, но не в силах остановиться.

– Кровь, – просто ответил Каупо. – Самая дорогая кровь вашего рода. Тень, что спит внизу, не принимает жертв из чужих рук. Ей нужна кровь хозяина. Кровь его детей. Его наследников. Его будущего. Тот, кто сядет на эту гору, должен будет заплатить. Не сейчас. Может быть, через сто лет. Может быть, через двести. Но счёт будет предъявлен. И тогда камни, которые вы сейчас кладёте, обагрятся кровью самого дорогого для вас человека. И так будет, пока кто-нибудь из вашего рода не наберётся смелости разорвать этот круг. Пока не вернёт то, что было взято силой. Или не отдаст себя добровольно.

– Замолчи, пёс! – рыцарь ударил пленного, и тот упал лицом в грязь. – Хватит слушать эту чертовщину! Вздёрнуть его на рассвете, и дело с концом!

Каупо подняли, потащили прочь. Но прежде, чем скрыться в темноте, он обернулся и бросил последний взгляд на Иоганна. В этом взгляде не было ненависти. Было что-то похожее на предостережение.

Ночью Иоганн не спал. Он сидел у костра, кутаясь в плащ, и смотрел на тёмный силуэт горы Твангсте, нависавший над лагерем. Слова пленного врезались в память, как раскалённое клеймо. «Самая дорогая кровь вашего рода…» Он вспомнил своего собственного маленького племянника, оставшегося в Кёльне. Вспомнил комтура ордена, чей единственный сын умер в прошлом году от внезапной болезни. Вспомнил, как старые пруссы, приходящие в лагерь для обмена, смотрели на детей рыцарей странным, тяжёлым взглядом.

Не выдержав, он встал и, никем не замеченный, начал подниматься по склону. Луна вышла из-за туч, залив всё вокруг холодным, призрачным светом. Деревья стояли, как чёрные статуи. На вершине, среди свежих пней и кусков дёрна, Иоганн увидел то, что искал – большой, не тронутый топором дуб. Крестоносцы не решились его срубить, оставили на потом, когда будет больше людей.

Иоганн подошёл к дубу. Ствол его был в три обхвата толщиной, кора изрезана глубокими морщинами. У корней, там, где земля была чуть приподнята, он заметил небольшой, поросший мхом камень. Что-то заставило его наклониться и отодвинуть камень в сторону. Под ним оказалась ямка, выложенная мелкими голышами. А в ямке – тускло блеснувший в лунном свете предмет.

Иоганн достал его. Это был нож. Не железный – обсидиановый, чёрный, с острым как бритва лезвием, на котором даже сквозь налёт веков угадывались тёмные, бурые пятна. Рукоять была грубо обмотана полоской кожи, истлевшей от времени. Иоганн повертел нож в руках. Тот был холодным, но холод этот казался живым, пульсирующим, проникающим сквозь ткань перчатки.

– Ты нашёл Ключ.

Иоганн вздрогнул, обернулся. Из-за соседнего дерева выступила фигура – Каупо. Он был один, без охраны. Как он сбежал? Или его отпустили?

– Ты знал, что я приду, – сказал Иоганн, не спрашивая, а утверждая.

– Ты искал правду, – кивнул прусс. – Правда сама ведёт ищущего. Этот нож – не оружие, монах. Это свидетель. Им перерезали горло первому жрецу, когда Тень только легла спать. Им приносили в жертву самых дорогих. Кровь на нём не смыть. Спрячь его. Или уничтожь, если сможешь. Но помни: пока нож существует, счёт не закрыт.

Каупо исчез так же бесшумно, как появился. Иоганн остался один, сжимая в руке обсидиан. Внизу, в лагере, догорали костры. Где-то заржала лошадь. Начал накрапывать мелкий, ледяной дождь.

Иоганн спрятал нож за пазуху и медленно побрёл вниз. Он больше не сомневался: замок, который закладывают на этой горе, станет не просто крепостью. Он станет местом, где вечность будет дышать в затылок каждому, кто осмелится назвать себя его хозяином. И рано или поздно Тень предъявит счёт.


Глава 2. Архив барона


Следственное действие в библиотеке закончилось лишь к четырём утра, когда за окнами уже начал брезжить грязно-серый, безрадостный рассвет. Тело увезли в чёрном, непроницаемом мешке, оперативники разъехались, оставив на дубовых дверях библиотеки жёлтую полосу печати, похожую на ядовитую ленту. В замке воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине главной гостиной, где за полночь, словно после кораблекрушения, собрались обитатели.

Михаил Сергеевич Нойхаузен сидел в своём вольтеровском кресле у камина, лицо застыло в маске усталого стоицизма. Он курил сигару, и сизые клубы дыма обвивали его седую голову, словно туман над семейным склепом. У его ног, положив морду на потертые тапочки хозяина, храпел Граф, его бока мерно вздымались. Владимир нервно ходил взад-вперёд по персидскому ковру, то и дело останавливаясь у высокого окна, за которым начинал проступать призрачный контур парка. Его тень, длинная и беспокойная, металась по стенам. Герда следовала за ним, путаясь под ногами, тихо поскуливая. Тамара Соколова, сбросив профессиональную броню, молча пила крепкий, почти чёрный чай, глядя на пламя, в котором ей, наверное, виделись иные картины. Роман Ковалёв стоял у камина, спиной к огню, наблюдая за всеми, как часовой на посту. В его руках была та самая папка с гербом – тёмно-синий картон, потёртый по краям, тяжёлый от веков.

– «Инвентарные книги 1942-1944. Переписка Эриха фон Нойхаузена с управляющим имением, Фридрихом Шульце», – прочёл он вслух титульный лист. Его голос нарушил заговор молчания. Бумага была старой, тронутой желтизной, как осенний лист, но не рассыпалась в руках – хранила свою тайну крепко. – Ваш дед, Михаил Сергеевич. Что он делал в войну?

Михаил Сергеевич медленно выпустил струю дыма, наблюдая, как кольца тают в полумраке.

– Что делали все восточно-прусские юнкеры, чьи поместья оказались в когтях рейхскомиссариата «Остланд»? – его голос звучал устало и горько, как отвар полыни. – Старался выжить. Сохранить землю, людей, камни. Он не был нацистом. Он был монархистом до мозга костей, презирал этих выскочек из мюнхенских пивных. Но когда пришли русские танки в 44-м, а потом и в 45-м… Он сделал выбор. Остался. И замок уцелел. В отличие от многих других, стёртых с лица земли.

– Какой выбор?

– Замок не был сожжён отступающими частями СС. Здесь не было концлагеря. Здесь был госпиталь. Полевой госпиталь вермахта, а потом, совсем недолго, – и советский. Дед отдал под него восточное крыло. Спас, наверное, сотни жизней с обеих сторон. И своё наследие – тоже. – Голос его сорвался на последних словах.

Он защищает призрак, – подумал Роман. – Защищает так яростно, будто от этого зависит всё. А может, и зависит?

– А что было в этом крыле до госпиталя? – не отступал Роман, чувствуя, как под ногами начинает колебаться почва официальной версии.

Михаил Сергеевич помолчал, глядя на тлеющую сигару, на длинный пепел, вот-вот готовый упасть.

– Библиотека. Часть коллекции. Склад. Ничего особенного. – Пауза была красноречивее слов. Он что-то не договаривал. Глаза его смотрели в прошлое, и в них было нечто, похожее на стыд.

– Артём Леонидович искал «пакт молчания». О чём могло молчать ваше семейство восемьдесят лет?

– Семейные тайны есть в каждом роду, Роман Игоревич. – Михаил Сергеевич поднял на него взгляд, и в глубине его глаз мелькнула сталь. – Не все из них стоит ворошить. Особенно сейчас, когда… – он бросил быстрый, острый взгляд на сына, который замер у окна, – когда мы наконец-то вернули себе всё. Отстроили. Открыли двери для людей. Когда прошлое, наконец, казалось, уснуло.

Владимир резко обернулся. Его лицо, освещённое сбоку тлеющими углями, казалось вырезанным из тёмного дерева.

– Отец, он что-то нашёл! Я видел его лицо, когда он листал эти бумаги. Это было не просто любопытство. Это был… холодный ужас. Или лихорадочный триумф. Я не знаю. Но он сказал: «Теперь я понимаю, почему твой дед никогда не возвращался в ту башню».

– В какую башню? – насторожился Роман, чувствуя, как сердце бьётся чаще. Башня. Всегда в таких историях есть башня.

– Северную. Голодную башню, как её называли слуги. Там после войны были склады, потом десятилетиями стояло забытое барахло. Мы её три года назад начали реставрировать. – Владимир говорил быстро, сбивчиво, словно торопился выплеснуть то, что давило.

– И что там?

– Пока ничего. Голые стены, леса. Но Артём Леонидович просил ключи от неё на прошлой неделе. Говорил, что хочет «почувствовать атмосферу». Прикоснуться к камням.

Роман отложил папку. Его внутренний голос, тот самый, что редко ошибался, прошептал тихо, но внятно: «Ключ. Башня. Пакт. Не тайна – яма. Пропасть. И труп на краю. И кто-то в этом замке уже смотрит в эту пропасть и боится упасть сам или боится, что упадём мы.»

– Мне нужен доступ в башню на рассвете. И полный список всех, кто работал или гостил в замке в последний месяц. Не только сегодняшний вечер.

– Списки будут, – кивнул Михаил Сергеевич, и в его покорности было что-то обречённое. – Но, Роман Игоревич… Будьте осторожны. Стены Нойхаузена помнят всё. И не все воспоминания стоит будить. Иногда они просыпаются не призраками, а когтями и клыками.


II


Рассвет застал Романа одного в северной башне. Небо на востоке было цвета синяка, и холодный свет лился сквозь узкие бойницы, разрезая внутреннюю тьму на полосы. Граф, неотлучно следующий за хозяином, важно сопел рядом, обнюхивая древние, пахнущие сыростью и страхом камни. Леса убрали, реставрация была приостановлена – смерть заморозила и её. Башня представляла собой пустой каменный цилиндр, уходящий вверх, в сумрак, где копошились голуби. Пахло сыростью, известкой, старым железом и чем-то ещё – затхлым, сладковатым, как запах забытого склепа. Роман включил мощный фонарь, и луч, как скальпель, вскрыл темноту.

Он методично, слой за слоем, обследовал первый уровень. Ничего, кроме мусора и следов реставраторов. Второй – груда старых, рассыпающихся ящиков, облупившаяся краска, битый кирпич. На третьем этаже его внимание, выхваченное лучом, привлекла одна из известняковых плит в полу. Её края были не так сильно затёрты временем, как у соседних, будто её приподнимали. Он присел на корточки, провёл пальцем по шву. Плита была чуть подвижна, едва заметно. Сердце забилось чаще, отдаваясь глухим стуком в висках. «Неужели так просто? Прямо под ногами?»

Потребовалось двадцать минут и найденный в углу ломик из реставрационного инструмента, чтобы сдвинуть тяжёлую плиту. Под ней оказался не люк в подземелье, а неглубокая, искусно сделанная ниша. И в нише – не сундук с сокровищами, а небольшой, истлевший от времени солдатский вещмешок образца 1941 года. Немецкий. Аккуратно свёрнутый, как будто его хозяин собирался когда-нибудь вернуться.

Роман вскрыл его перочинным ножом. Внутри не было ни оружия, ни золота, ни карт. Там лежали несколько писем на пожелтевшей, хрупкой бумаге, потрёпанная записная книжка в чёрном кожаном переплёте и… маленькая, деревянная иконка Николая Чудотворца, тронутая потемнением от многих прикосновений, но с ясно различимым, кротким ликом.

Роман развернул первое письмо, стараясь не порвать хрупкие листы. Почерк был уставший, угловатый, чернила выцвели до цвета ржавчины. Дата: «18. Oktober 1944». Адрес: «An meine liebe Frau Elsa». Письмо начиналось стандартными солдатскими фразами о погоде и тоске по дому, о надежде на скорую встречу. Но в середине текст резко обрывался, и дальше шли строчки, явно написанные позже, другим, более нервным, почти неистовым почерком, с кляксами и помарками:

«…Эльза, я не могу больше молчать, даже в письме, которое, наверное, никогда не дойдёт. То, что я увидел сегодня в подвалах этой чёртовой башни… Господи, прости меня. Мы не солдаты. Мы палачи. Шульце приказал очистить «объект» перед приходом русских. Но «очистить» – это не сжечь бумаги. Это… О, Боже. Они были живы. Все. И старик барон стоял наверху, на лестнице, и смотрел. И молчал. Его молчание было страшнее любого приказа. Я взял нательный крестик у одного из них. Он выронил его, когда… Не знаю зачем. На память? В свидетельство? Я должен был стрелять. Но я не смог. Шульце сам… После этого барон подошёл ко мне. Не сказал ни слова. Просто положил руку мне на плечо. Тяжёлую, холодную. И ушёл. А завтра, наверное, умру и я. Но если ты это читаешь, значит, я выжил и нашёл способ передать. Прости меня. Твой навсегда, Ганс.»

Роман перевёл дыхание. Воздух в башне стал ледяным, как в морге. Он почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине под одеждой. Граф тихо заворчал, уставившись в темноту дальнего угла, шерсть на его загривке встала дыбом. Роман поднял фонарь. В луче света, в нише между грубо отёсанными камнями, что-то блеснуло слабо, как слеза. Он подошёл ближе, наклонился. Это была пуговица. Не солдатская, а форменная, с едва различимым орлом. И рядом, будто насмехаясь, – современный, почти чистый окурок сигареты «Davidoff».

Роман аккуратно, пинцетом из криминалистического чемоданчика, упаковал окурок в пакет. Еще одна улика. Он повертел его в руках, рассматривая на свет. «Davidoff» – дорогие сигареты. Не те, что курит обслуга или реставраторы. Он вспомнил два окурка в пепельнице библиотеки: один с аккуратным следом помады, другой – нервный, прикушенный. Громов и его убийца? Или Громов и кто-то третий?

Вечером, уже в своем временном кабинете, он разложил на столе распечатки с данными о звонках Громова. Оперативники скинули расшифровку за последний месяц. Десятки номеров – музейные работники, антиквары, несколько международных кодов. И один, московский, повторяющийся в последнюю неделю с завидной регулярностью. Роман пробил его по базе. Юридическая фирма «Вектор». Специализация: реституция, арбитраж, урегулирование имущественных споров. Крупная шишка.

Он откинулся на спинку стула. Значит, Громов консультировался с московскими юристами. За неделю до смерти. Искал «цивилизованный путь»? Или готовил иск? Адвокаты не горят желанием лично приезжать в такие места. Им достаточно документов. Но, может быть, кто-то оттуда всё же наведывался? Он вспомнил пуговицу в башне. Форменная, с орлом. Нацистская реликвия. И окурок «Davidoff». Московский лоск и старая кровь. Странное сочетание.

Роман набрал номер Тамары


– Тамара Витальевна, приветствую. По Громову: среди личных вещей не было визиток или записных книжек с пометками?


– Была записная, Роман Игоревич. Обычная, кожаная. Пересняли всё, что можно.


– Посмотрите внимательно: нет ли там упоминания фирмы «Вектор» или фамилии Голубев? Арсений Голубев, старший партнер.


– Будет сделано. А что за птица?


– Пока не знаю. Но клюв у него, судя по гонорарам, золотой. И сидит он в Москве, а тень его, кажется, дотянулась до нашего замка.

Его мысли работали на пределе, выстраивая жуткую логику: «1944 год. Башня. Расстрел невинных. Молчание барона Эриха. «Пакт молчания» – не метафора, а сговор. Артём Громов докопался до этого. Узнал имена, возможно, нашёл следы ценностей. И за это убили. Но кто? Наследник тайны, охраняющий фамильный позор? Или страж прошлого, для которого это прошлое – не позор, а капитал?»

Он спустился вниз, тяжело ступая по каменным ступеням, отдававшимся эхом в пустом стволе башни. Граф шёл впереди, флегматично помахивая хвостом, но уши его были насторожены. На выходе из башни, в холодном свете утра, Роман почти столкнулся с Владимиром. Тот стоял, заложив руки в карманы дорогой дублёнки, и смотрел куда-то в сторону леса, где чёрные ели стояли, как молчаливая стража. Его лицо было непроницаемой маской, но в уголках глаз собрались тонкие морщинки напряжения.

– Нашли что-нибудь, Роман Игоревич?

– Пока ничего существенного, – соврал следователь, глядя ему прямо в глаза, стараясь прочесть в них знание или страх. – А вы что здесь делаете так рано?

– Не спалось. Думал, прогуляюсь с Гердой. Освежить голову. – Его голос был ровным, слишком ровным.

Герды рядом не было.

– Понимаю, – кивнул Роман. – Страшная ночь.

– Да, – Владимир бросил последний, быстрый взгляд на чёрный провал входа в башню. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое – не страх, а скорее решимость, твёрдая и холодная. – Страшная. Иногда кажется, что сами стены этого места несут проклятие. Не призраков, а… знание. Знание, которое отравляет.

Он развернулся и пошёл обратно к замку, неспешной, уверенной походкой хозяина. Роман смотрел ему вслед, сжимая в кармане пакет с иконкой, которая жгла пальцы через пластик. Проклятие. Возможно. Но чаще, чем проклятия, людей убивают другие люди. И мотивом почти всегда бывают не призраки прошлого, а очень реальные, земные, тяжеловесные вещи: страх, деньги, власть, репутация. Или секрет, способный разрушить всё это в одночасье.

Граф, закончив обнюхивать кочки у входа, поднял голову и требовательно посмотрел на хозяина. Роман вздохнул.

– Иди, – коротко сказал он, махнув рукой в сторону ближайших кустов. Пёс неторопливо, с чувством собственного достоинства, потрусил в парк – решать свои неотложные собачьи дела. Роман подождал, глядя, как тяжёлое тело с трудом переваливается через кочки. Через пять минут Граф вернулся, деловито обнюхал колесо машины и встал рядом, готовый следовать дальше.

Вдалеке, из открытого окна кухни, донёсся живой, обнадёживающий запах свежесваренного кофе. Замок Нойхаузен просыпался к новому дню, пытаясь смыть с себя ночной кошмар. Но для Романа новый день начинался не с кофе. Он начинался с визита в архив и с вопроса, на который нужно было срочно найти ответ: кто такой Ганс, автор письма? И жив ли ещё Фридрих Шульце, управляющий со страшными приказами? А главное – какую роль во всём этом играл молчаливый барон Эрих, чей портрет висел в библиотеке над мёртвым телом, и чьи глаза, казалось, смотрели теперь на Романа с немым укором или предостережением?

Тень от башни, длинная, синяя и холодная, ещё лежала на мокрой от инея траве, когда Роман, ведомый неторопливой рысью Графа, направился к замку. Расследование только что сделало первый, решительный поворот в прошлое. И прошлое, как оказалось, было не фоном, не декорацией. Оно было живой, дышащей тканью, прошитой кровью и слезами. И теперь этой тканью предстояло задушить кого-то ещё.


Глава 1А. Знамение

Земля Самбии, священная роща у горы Твангсте.


Декабрь 1255 года от Рождества Христова, три дня спустя после событий пролога.


Зимнее солнце нехотя поднялось над горизонтом, залив бледным, болезненным светом вырубленную прогалину на склоне горы Твангсте. Лес вокруг стоял чёрный, мокрый, придавленный низким небом. Вчерашний ледяной дождь сменился снегом – первым настоящим снегом в эту зиму. Он падал крупными, тяжёлыми хлопьями, бесшумно и неумолимо, засыпая следы людей и лошадей, угли погасших костров, мусор, оставленный лагерем.

Брат Иоганн стоял на коленях в небольшой землянке, вырытой в склоне холма и прикрытой наскоро сколоченным навесом из жердей и еловых лап. Здесь, в этом убогом убежище, временно разместилась походная часовня. Пахло сырой землёй, прелой хвоей и ладаном, который тщетно пытался перебить эти тяжёлые, плотские запахи. Перед Иоганном на грубо сколоченном столике лежал раскрытый служебник. Губы хрониста шевелились в беззвучной молитве, но мысли его были далеко.

Три дня прошло с той ночи, когда он держал в руках обсидиановый нож. Три дня он носил его за пазухой, завёрнутым в кусок холстины, и чувствовал, как холод камня просачивается сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь рёбра, добираясь до самого сердца. Он не рассказал о находке никому. Даже брату Арнольду, своему исповеднику. Слова пленного Каупо въелись в память, как червоточина в древесину. «Ты нашёл Ключ». Ключ к чему? К двери, за которой спит Тень?

– Брат Иоганн.

Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Он обернулся. На пороге землянки стоял Генрих, его келейник. Мальчик дрожал от холода, кутаясь в слишком большой для него плащ.

– Там… там брат-рыцарь пришёл. Говорит, комтур требует вас к себе. Немедленно.

Иоганн перекрестился, закрыл служебник и поднялся. Колени затекли от долгого сидения на мёрзлой земле.

– Что случилось, Генрих? – спросил он, накидывая на плечи грубый шерстяной плащ с капюшоном.

– Не знаю, – прошептал мальчик, округлив глаза. – Но брат-рыцарь… он злой. И лицо у него белое, как этот снег. Говорят, ночью что-то случилось в дозоре.

Комтур Людвиг фон Хаттинген, начальник орденского контингента при войске Оттокара, расположился в отдельной палатке, обшитой досками и войлоком – настоящее жилище, почти дом посреди дикой лесной страны. Когда Иоганн вошёл, комтур стоял спиной к входу, глядя на развёрнутую на столе карту – грубый рисунок на пергаменте, изображавший реку Прегель и побережье залива. В палатке, кроме него, находились ещё двое: рыцарь, тот самый, что привёл Иоганна, и незнакомый человек в дорожной, забрызганной грязью одежде – судя по виду, гонец.

– А, хронист, – фон Хаттинген обернулся. Это был мужчина лет сорока, с грубым, обветренным лицом и глубоко посаженными глазами, в которых, казалось, навсегда поселилась усталость от крови и походов. – У нас беда.

Он кивнул гонцу. Тот шагнул вперёд и заговорил быстро, сбивчиво, с сильным саксонским акцентом:

– Вчера на закате, господин хронист, отправили мы дозор к востоку, вдоль реки. Трое конных братьев и четверо кнехтов. К ночи не вернулись. Утром пошли по следу. Нашли их у старого капища, там, где дубы ещё стоят, недалеко от берега.

Гонец запнулся, сглотнул.

– Ну? – нетерпеливо спросил комтур. – Говори, как есть. Мы здесь не бабы на посиделках.

– Все мертвы, господин комтур, – выдохнул гонец. – Братья-рыцари – их будто звери драли. Доспехи целы, а лица… лиц нет. Содрали кожу с лиц, вместе с глазами. А кнехты… кнехты висели на дубах, каждый на своём ремне. У всех горло перерезано, и во рту – по горсти земли.

В палатке повисла тишина, густая и тяжёлая, как войлок на стенах. Иоганн почувствовал, как внутри у него всё оборвалось. Содрали кожу с лиц. Перерезали горло. Земля во рту. Это не было похоже на обычную войну, на стычку с лазутчиками. Это было ритуальное убийство.

– Язычники, – процедил сквозь зубы фон Хаттинген. – Мало мы их вешали. Мало жгли их капища. Решили напомнить о себе.

– Господин комтур, – подал голос рыцарь, стоящий у входа. – Это не просто язычники. Это знак. Они выбрали место не случайно. То капище… оно считается у них проклятым. Даже сами пруссы обходят его стороной. Наши проводники отказались идти туда, когда мы искали тела. Пришлось самим.

Иоганн вздрогнул. Капище, которого боятся даже язычники. Место, где спиливают кожу с лиц и затыкают рты землёй. В его голове сами собой сложились слова Каупо: «Мы не молимся ей. Мы её сторожим». Может быть, те, кто напал на дозор, не просто мстили? Может быть, они выполняли какой-то иной, страшный приказ? Приказ Тени?

– Я пойду туда, – сказал Иоганн, и его собственный голос показался ему чужим.

Все трое уставились на него.

– Зачем? – нахмурился комтур. – Хоронить? Мы уже похоронили. Закопали прямо там, у дубов. Не тащить же их через весь лес в лагерь, чтоб они смердели на радость пруссам.

– Я должен увидеть место, – твёрдо сказал Иоганн. – Я хронист. Я должен записать всё, что здесь происходит. Каждое знамение, каждую странность. Иначе потом, когда мы построим здесь крепость и забудем об этих лесах, наши потомки не будут знать, на какой земле они стоят и какие тени бродят вокруг.

Фон Хаттинген долго смотрел на него, потом махнул рукой.

– Делай, что хочешь. Но бери с собой охрану. И не вздумай отставать от неё. Если эти твари появятся снова, мы не хотим искать по кустам ещё и тебя.


Дорога к капищу заняла несколько часов. Иоганн ехал на низкорослой лошадке, подаренной ему одним из обозников, в сопровождении четверых угрюмых кнехтов. Лес вокруг был мёртвым. Снегопад усилился, хлопья летели в лицо, слепили глаза, забивались за воротник. Ветви елей гнулись под тяжестью мокрого снега, порой преграждая путь, и приходилось спешиваться и прорубаться сквозь чащу с помощью топоров.

Наконец лес расступился. Перед ними открылась поляна, и Иоганн понял, почему это место считалось проклятым.

Посреди поляны возвышались три огромных дуба. Им было, наверное, по тысяче лет – такие чудовищные стволы Иоганн видел только однажды, в глубинах Тевтобургского леса. Но те дубы были просто старыми деревьями. Эти же казались живыми существами, застывшими в предсмертной муке. Ветви их, голые и чёрные, скрючились и переплелись, образуя над поляной подобие гигантской паутины. Снег почти не лежал на них – он проваливался сквозь ветви и падал вниз, на утоптанную, странно сухую землю, на которой не росло ни травинки.

Под дубами, в центре поляны, стоял камень. Огромный, выше человеческого роста, серый, покрытый лишайником, с выбитыми на нём грубыми изображениями. Иоганн спешился и подошёл ближе, несмотря на предостерегающие оклики кнехтов. На камне можно было разобрать фигуру ворона с расправленными крыльями, бегущего коня и что-то, похожее на молнию или змею, разящую сверху. У подножия камня, на земле, лежали свежие холмики – могилы замученных воинов. Кнехты поставили над ними грубый деревянный крест, но крест уже покосился, и Иоганну показалось, что земля под ним чуть шевелится, будто мертвецы не находят покоя.

Он обошёл камень и увидел то, чего не заметил сразу. На обратной стороне, почти у самой земли, была выбита надпись. Не руны, не латынь – какие-то странные знаки, похожие на переплетённые линии. Но среди них, совершенно отчётливо, проступало изображение, от которого у Иоганна перехватило дыхание.

Человек, стоящий на коленях. И над ним – занесённая рука с ножом. Тем самым ножом, который он, Иоганн, носил сейчас за пазухой. Обсидиановым, чёрным, с лезвием-бритвой.

– Господи Иисусе, – прошептал он, сам не зная, молитва это или проклятие.

Он опустился на колени прямо в снег, не чувствуя холода, и начал молиться. Но слова молитвы рассыпались, путались, а в голове билась одна мысль: «Я держал в руках орудие их жертвоприношений. Я прикоснулся к тому, чем они запечатывают свой договор с Тенью. И теперь я тоже часть этого. Часть этой проклятой земли».

Когда он поднялся, кнехты уже развели небольшой костёр на краю поляны, грелись и переговаривались вполголоса, косясь на дубы. Иоганн подошёл к ним.

– Мы уходим, – сказал он. – Немедленно.

– А тела? – спросил один из кнехтов. – Мы хотели… ну, перезахоронить по-людски, может, вы бы отпели…

– Тела здесь не будут лежать по-людски, – жёстко оборвал его Иоганн. – Это место не для людей. Запомните это и забудьте дорогу сюда. Навсегда.

Он вскочил на лошадь и, не оглядываясь, поехал прочь. Кнехты, переглянувшись, поспешили за ним. А снег всё падал и падал, засыпая следы, заметая камни, укутывая дубы белым саваном, стирая с лица земли само это место, будто его и не было никогда. Будто не было убитых, не было жертв, не было древнего, чудовищного договора, скреплённого кровью.

Но Иоганн знал: это не так. Договор был. И счёт, открытый Тенью, ждал своего часа.


Вернувшись в лагерь, Иоганн долго сидел в своей землянке, глядя на огонёк свечи. Перед ним лежал раскрытый кодекс, но перо оставалось сухим. Он не мог писать. Слова застревали в горле, как та мёрзлая земля, которой набили рты убитым кнехтам.

Наконец, собравшись с духом, он обмакнул перо в чернильницу и вывел на пергаменте дрожащей рукой:

«Anno Domini 1255, mense Decembri. In terra Semborum.


В год Господень 1255, в декабре месяце, в земле Самбов.

Я, брат Иоганн фон Штернберг, хронист ордена Девы Марии, видел место, где древние приносят жертвы не богам своим, но Тени, спящей под землёй. Видел знаки, выбитые на камне, и знаю теперь, что орудие жертв – у меня. Оно было дано мне в руки не случайно. Но для чего – не ведаю. Молю Господа, чтобы Он вразумил меня и указал путь. Ибо страшно мне, Генрих. Страшно не за себя – за тех, кто придёт после нас. За тех, кто будет жить на этой земле, не зная, какая цена за неё уже заплачена и какую цену с них ещё потребуют.