# Выгозерские былины

Артем Бестер

Собрание былин Выгозерского края русского Севера, представляет собой памятник народной культуры и устного творчества Выгозерья. В книге собраны произведения, записанные от крестьян-сказителей конца XIX века, чьи голоса сохранили старины в первозданной чистоте.

## От составителя


Эта книга – приглашение к путешествию. Путь наш лежит на русский Север, в край лесов и бесчисленных озер, к озеру Выгозеру – туда, где еще в конце XIX века звучали голоса, перекликающиеся с голосами древних рапсодов[1].

Источниками для настоящего сборника послужили труды двух великих собирателей. Первый – Павел Николаевич Рыбников, чье издание «Песен» 1861 года открыло миру живую былинную традицию Заонежья. Второй – Александр Федорович Гильфердинг, который летом 1871 года прошел по следам Рыбникова. Его сборник «Онежские былины» 1873 года стал образцом научной точности. Именно Гильфердинг первым применил ставший для нас основным принцип: располагать материал не по сюжетам, а по исполнителям, давая к каждому сказителю небольшой биографический очерк.

Из многотомных собраний для данной книги отобраны лишь записи, сделанные от сказителей Выгозерского края. Читатель найдет здесь былины в исполнении крестьян, чьи голоса донесли до нас «старины» в почти первозданной чистоте.

Чтобы по‑настоящему прочувствовать, в каких условиях жили в те времена люди Выгозерья, лучше всего прислушаться к голосу того, кто был свидетелем тех событий, – А. Ф. Гильфердинга:

«Едва ли есть страна, где жизнь горче для человека: земля почти отказывает ему в вознаграждении за ее обработку, хлеб то и дело вымерзает, рыбы немного и не такая, которая годилась бы для вывоза, сплавлять лес некуда, звериный промысел недостаточен, чтобы кормить население, слишком для этого густое. Словом, здесь нужно бесконечное, безысходное труженичество, чтобы только прокормиться. Какое же остается утешение человеку при такой жизни? Одно-единственное – религия, и действительно: народ здесь отличается особенной набожностью[2]».

Кто же они, эти люди, чьим голосом говорит сама древность? Гильфердинг, изучая Олонецкую губернию, сделал интересное наблюдение: сказители былин – это не маргиналы и не бродячие профессионалы. Напротив, пение былин составляло «домашнее дело досужих людей», и занимались им исключительно «исправные, лучшие» крестьяне, люди зажиточные и уважаемые, часто неграмотные, но обладающие высочайшей внутренней культурой.

Эти наблюдения ученого перекликались с тем, что спустя три десятилетия увидит в Выгозерском крае своими глазами Михаил Пришвин. Отправившись на Выгозеро за этнографическим материалом, он нашел нечто большее – «край непуганых птиц». В этом крае его поразили вопленицы[3] и сказители.

Пришвин увидел в плакальщицах и сказителях не просто хранителей фольклора, но и живые нравственные скрепы общества. В деревне, где все на виду и каждый грех становится предметом пересудов, именно эти люди оставались «несудимыми». Пришвин пишет: «Непременно есть в деревне такие… исключительные люди». Вопленица, по его словам, – истолковательница семейного горя; она думает думами осиротевших, переживает их сердечные движения. Чем богаче ее дар, тем большим уважением и влиянием она пользуется.

То же можно сказать и о сказителях. В мире, где письменная история была доступна немногим, именно они становились живыми книгами народа. Они не развлекали – они напоминали. Напоминали о том, «как жить», какой ценой добывается слава, в чем состоит долг перед родной землей. Они были моральным цензом общества: через древние сюжеты они утверждали вечные нормы правды, чести и милосердия.

Подготавливая сборник, я столкнулся с неизбежной трудностью. Язык былин – это диалект, застывшая стихия севернорусских говоров, которая с каждым десятилетием уходит из живой речи. Чтение оригинальных записей Гильфердинга и Рыбникова требует сегодня определенной филологической подготовки.

Поэтому тексты в данном сборнике подверглись адаптации: осовременена лексика и грамматика. Цель сборника – убрать «шум» диалекта, чтобы читатель мог расслышать главное: голос богатыря, плач вдовы, мудрость старца. Считаю, что так народное творчество может привлечь внимание и стать понятным молодым поколениям.

Итак, перед вами – голоса Выгозера. Они звучат спустя полтора века, потому что у времени, как и у смерти, которую оплакивали вопленицы, нет власти над подлинной поэзией.


Автор адаптации: Артем Бестер

## АЛЕКСЕЙ ВИССАРИОНОВИЧ БАТОВ


Земледелец из деревни Габ-Наволок[4] Выгозерского общества Петровско-Ямской волости[5], двадцати шести лет, дюжий, неповоротливый и крайне необщительный. Помнил несколько былин из тех, которые певал его отец, скончавшийся примерно в 1869 году и считавшийся лучшим знатоком былин на Выгозере. Алексей пел былины очень складно, верно, сохраняя различие в напевах.


## ИЛЬЯ МУРОМЕЦ И ИДОЛИЩЕ


Как во стольном граде Киеве,

У ласкового князя Владимира

Приключилась беда великая,

Беда великая всему Киев-граду.


Наехало Идолище великое:

В длину Идолище — шесть сажен,

В ширину Идолище — три сажени,

Промеж ушей — сажень с локтем,

Промеж глаз — пядь мерная,

Промеж ноздрей — стрела каленая ляжет.


Наехало Идолище и похваляется:

«Подавайте мне поединщика!

А коли нет у вас поединщика,

Я божьи церкви все на дым спущу, И весь Киев град в полон возьму».


А ест-то он — один хлеб за щеку,

Другой за другую, а белую лебедь на закусочку.

Выпивает он напиточек,

По бочонку сороковочке на единый дух,

Того и гляди все вино изведет.


Видит стольный князь киевский,

Пришла беда неминуемая.

Тут откуда ни возьмись Василий-пьяница:

«Ой, ты стольный князь стольно-киевский!

Дай мне вина ты зеленого,

Чтобы сердце приободрить,

Да буйную голову развеселить».


Наливали ему чару вина зеленого,

Мерой чара — полтора ведра.

Принимал ее Василий одной рукой,

Выпивал ее Василий единым духом,

Выпивал да приговаривал:

«Сердце теперь мое приободрилось,

Буйная головушка развеселилась».


Взял он в руки клюку богатырскую,

Весом клюка — сорок пудов.

И стал он с горы на гору поскакивать,

Да с холма на холм попрыгивать:

Реки, мелкие озера меж ног пускал.


И пришел Василий-пьяница в поле чистое.

А навстречу ему старый казак Илья Муромец.

«Здравствуй, Василий-пьяница!»

«Здравствуй, старый казак Илья Муромец!»

Говорит Василию Илья Муромец: «Что ты, молодец, не весел?

Ты скажи, Васильюшко-пьяница!

Все ли в городе Киеве по-старому,

Все по-старому, аль есть что по-новому?»


Отвечал ему Василий-пьяница:

«Не все в городе по-старому,

А все в городе по-новому,

Наехало Идолище великое:

В длину Идолище — шесть сажен,

В ширину Идолище — три сажени,

Промеж ушей — сажень с локтем,

Промеж глаз — пядь мерная,

Промеж ноздрей — стрела каленая ляжет».


Говорит тут старый казак Илья Муромец:

«Эх ты, Василий-пьяница!

Силы у тебя — как у двух меня,

А смелости-удали и половины нет».


Слез старый казак Илья Муромец

Со своего коня доброго,

Скинул с себя платье богатырское,

Снял с Василия платье каличье[6],

И надел то платье на себя.


Василий надел платье богатырское.

Посадил Илья его на своего коня,

Во двенадцать седелышек заседлывал,

Во двенадцать подпружков подтягивал.

И поехал Василий по полю.


Вдруг конь взбрыкнул и понес без памяти,

Рад бы Василий выпасть, да не может.


А старый казак Илья Муромец

Взял в руку клюку богатырскую[7],

Весом клюка ровно сорок пудов.

И стал с горы на гору поскакивать,

И стал с холма на холм попрыгивать.


И пришел старый казак Илья Муромец

В город Киев, к палатам белокаменным.

Крикнул покриком он богатырским,

Свистнул посвистом он соловьиным —

Матушка сырая земля задрожала,

Палата белокаменная затрещала.

А Идолище нигде не видать.


Крикнул Илья Муромец другой раз,

Крикнул покриком богатырским,

Свистнул посвистом соловьиным —

Матушка сырая земля задрожала,

Палата белокаменная затрещала.

А Идолище опять не видать.


Крикнул Илья Муромец в третий раз,

Крикнул покриком богатырским,

Свистнул посвистом соловьиным —

Матушка сыра-земля задрожала,

Палата белокаменная зашаталась.

Все вино по столам расплескалось.


Приказал тогда Идолище поганое:

«Пойдите-ка, выведайте,

Что за калика там орет перехожая,

Перехожая да переезжая?»


Прошел старый казак Илья Муромец

В те палаты белокаменные,

Крест клал он по-ученому,

И поклон он вел по писанному:

«Здравствуйте, все купцы, все бояре,

Все сильные богатыри могучие!»


Князю с княгиней низко кланялся,

Низко кланялся им в особинку,

А татарину челом не бил.


Говорил тогда ему татарин:

«Что ж ты, калика перехожая,

Перехожая калика, переезжая!

Видал ли ты, слыхал ли ты,

Славного богатыря Старого казака Илью Муромца?»


«Да видал я и слыхал

Старого казака Илью Муромца.

С меня ростом, с меня толщиной,

С меня ровно всем величием».


«А много ли он на обед ест?»


Отвечал татарину Илья Муромец:

«А ест он и пьёт во славу Божию,

Калачик съест, по второму душа горит,

А второй съест, так и сыт бывает».


«А много ли он выпивает напиточка?»


И на то отвечал Илья Муромец:

«Он стаканчик выпьет, по второму душа горит,

А второй выпьет и доволен бывает».


Говорил ему татарин такие слова:

«Так есть и пить,

Только грязь на ладонях разводить.

То ли дело я ем-пью

Один хлеб за щеку, второй за другую,

Белую лебедь на закусочку.

Испиваю я напиточек,

По бочечке сороковочке за единый раз».


Отвечал ему Илья Муромец:

«У моего отца-батюшки,

Жила коровище-обжорище,

Много ела-пила только лопнула.

А еще жил кабелище-объедище

Много ел и тоже треснул».


Осерчал тут татарин неистово,

Взял ножище-кинжалище

И метнул в Илью Муромца.


Старый казак был догадливый,

Догадливый, да уворотливый,

Ножик тот Илья клюкой отвел,

И попал он в придверницу[8] —

И вышибло ту придверницу вместе с дверьми.


Усмехнулся Илья Муромец и сказал:

«Негоже, добрым молодцам

Кровь пускать в палатах княжеских,

Выходи-ка ты, Идолище, на крыльцо».


Взял его он за кудри желтые,

За кудри желтые да под руки белые,

И вывел из палат вон.


И сказал тогда Илья Муромец:

«Негоже, добрым молодцам

Кровь пускать на крыльце княжеском,

Выведу-ка я татарина на княжий двор».


Вывел на княжий двор, огляделся и говорит:

«Негоже, добрым молодцам

Кровь пускать на дворе княжеском,

Выведу-ка я татарина в чистое поле».


Вывел он татарина в чистое поле

Да прибил одним разом.

Только татарин жив остался.

Удивился Илья Муромец

И стал татарином помахивать.


Хорошо бить орду татарином, Гнётся он да не ломается,

Во все стороны он поклоняется. Трещат жилы в теле татарина,

Слышен хруст далеко в чистом полюшке.


Записано в Тайгеницы, 17 июля 1871г.


## КОЛЫВАН БОГАТЫРЬ


Как-то раз в чистом поле съехались

Три могучих богатыря:

Один – Колыван-богатырь,

Другой – Муромлян-богатырь,

Третий – Самсон-богатырь.


Стали спорить они меж собой,

Кто из нас самый сильный будет?

Говорит Самсон-богатырь:

«Кабы был в земле столб,

Да кольцо в том столбу,

Я бы землю вокруг повернул».


Говорит Муромлян-богатырь: «Я бы также повернул».


Говорит Колыван-богатырь: «И я бы смог повернуть».


Господь всевышний Творец,

Следивший за их похвальбой,

Решил дать урок хвастунишкам:

На пути, куда им ехать назначено,

Положил на дороге сумку,

А в ту сумку весь груз земной сложил.


Слез со своего доброго коня

Самсон-богатырь и сумку схватил,

Но не смог сдвинуть с места.


Слез со своего доброго коня

Муромлян-богатырь, взялся за сумку,

Да по колено в землю ушел,

Сумка с места не сдвинулась.


Тут уже и Колыван-богатырь

Слез с доброго коня,

Ухватился за сумку и

По грудь в землю осел.


Тут с небес до них донеслось:

«Сильные могучие богатыри,

Отстаньте прочь от сумки,

Весь земной груз в нее сложен,

И впредь не похваляйтесь,

Всей землей владеть —

Наблюдайте свое добро.

Ездите по Руси, делайте защиту,

Сохраняйте Русь от неприятеля,

А хвастать попусту не смейте».


Записано в Данилове, 17 июля 1871г.


## ДОБРЫНЯ И АЛЁША


У одного пана-купца серпольского

Было наследство оставлено:

Добрынюшка Никитич.

Остался он в юном возрасте,

Один без родителя – без батюшки.


Честная вдова Степанида Абрамовна

Вырастила сына до полного возраста.

И стал Добрынюшка Никитич

В чистое поле выезжать,

Силу свою богатырскую пробовать.


Выезжал он на поединок с многими витязями,

Но на ратный смертный бой

Не было для него поединщика.

Так прославился Добрыня Никитич

Сильным и могучим богатырем.


Прославился в боях Добрыня в Киеве,

Прославился в боях Добрыня в Чернигове,

Даже в самой Москве белокаменной.

И вернулся Добрыня домой

Воином знатным да богатырем славным.


Мать его, вдова Степанида Абрамовна,

Присудила Добрынюшке жениться,

Чтобы жил он с молодой женой,

И не ездил на побоище ратное.


Не посмел Добрыня матери перечить,

Взял княгиню себе Настасью Викуличну.

Взял девицу красную в замужество,

И говорил такие слова:

«Матушка ты моя, Степанида Абрамовна!

И душечка ты моя, Настасья Викулична!

Не могу я укротить сердца богатырского,

Поеду я в чистое поле».


Отвечала ему матушка, Степанида Абрамовна:

«Ой же, Добрынюшка Никитич!

На кого же ты оставляешь молодую жену?»


Отвечал ей Добрыня Никитич:

«Матушка моя, Степанида Абрамовна!

Кабы родила ты меня

Красотою-басотою[9] в Осипа прекрасного,

Силой-храбростью в старого казака Илью Муромца,

Смелостью в Алёшу Поповича,

Не ездил бы я по полю чистому,

Не бил бы голов невинных,

Не печалил бы я отцов да матерей.

Но не могу укротить я сердце богатырское,

Поеду в чистое поле.

Матушка Степанида Абрамовна!

Дай-ка мне благословение.

И ждите Добрыню три года.

Коли не вернусь, то ждите шесть лет.

Коли и в шесть не управлюсь ждите двенадцать.

Если и двенадцать лет меня не будет,

То считайте меня мертвым.

Ой, ты душечка молодая жена,

Настасья Викулична!

Хоть вдовой живи, хоть замуж поди,

Только не ходи за братца крестового[10],

За Алёшеньку Поповича».


Уехал Добрыня в чистое поле.

Матушка его Степанида Абрамовна,

Молода жена Настасья Викулична

Ждали его домой три года.

Минуло три года – нет Добрыни Никитича.


Ждали Добрыню шесть лет,

Минуло и шесть лет,

нет Добрыни Никитича.


Ждали Добрынюшку девять лет,

Минуло и девять лет,

Нет Добрыни Никитича.


Ждали Добрыню двенадцать лет,

На исходе года двенадцатого

Стал к Настасье Алеша Попович заезжать,

Заезжать, свататься, да поговаривать:

«Ой ты, Настасья Викулична!

Если волей не пойдешь, я тебя боем возьму».


Взял он Настасью за белые руки,

За белые руки, за перстни золоченые

И повез Настасью в церковь Божию,

А из церкви в Чернигов-град.

Там они гуляли, там они пировали,


Долго ли, коротко ли, а вернулся Добрыня Никитич.

Как узнал он, что нет Настасьи Викуличны,

Что увез ее Алёша Попович в Чернигов-град

То отправил посла к матушке Степаниде Абрамовне:

«Ты послушай меня, посол верный,

Съезди ты к моей матушке,

К Степаниде Абрамовне,

И попроси у нее одежды нарядной,

И попроси у нее гусли немецкие,

И попроси у нее струны сибирские

Для сына Добрыни Никитича.

Поезжай, оплачу я любые твои утруждения».


Послушал его посол верный,

Съездил к матушке к Степаниде Абрамовне

И попроси у нее одежды нарядной,

И попроси у нее гусли немецкие,

И попроси у нее струны сибирские

Для сына Добрыни Никитича.


Отвечала послу Степанида Абрамовна:

«Ой же ты, посол верный!

Видел ли ты чадо мое милое,

Добрынюшку моего Никитича?»


Отвечал ей посол:

«Только нынче с Добрыней мы виделись,

Нет одежды у него праздничной,

Лишь доспех на нем потрепанный».


Матушка Степанида Абрамовна

Дала послу одежду нарядную,

И гусли немецкие, и струны сибирские.


Отвез посол верный

одежду нарядную Добрыне Никитичу,

И гусли немецкие, и струны сибирские.


Заплатил послу за труд Добрыня золотом,

И надел он одежды нарядные,

Взял гусли немецкие и струны сибирские,

И поехал он в город Чернигов,

На тот почетный пир.


Приехал Добрыня в Чернигов-град

И приходит на почетный пир,

А на пиру большое собранье,

На пиру князь Дмитрий богатый,

Управитель города Чернигова.


Говорит Добрыня Никитич

Дмитрию князю богатому:

«Ой, Дмитрий князь ты богатый!

Дозволь сыграть на гуслях немецких,

Да поиграть на струнах сибирских

Для молодого Алёши Поповича».


Отвечал ему князь Дмитрий:

«А сыграй-ка ты на гуслях немецких,

Пусть споют твои струны сибирские».


Заиграл тут Добрыня Никитич,

Заиграл он на гуслях немецких,

Бойко запели струны сибирские.


Распотешился Дмитрий, князь богатый,

Распотешился и молодой Алёша Попович.

Налили Добрыне вина зеленого.

Подавал на подносе молодой Алёша Попович,

Со своей молодой княгиней.


Принял чару вина зеленого Добрыня Никитич

Выпил, да на дно перстень обручальный бросил.


Говорит тут Настасья Викулична:

«Не тот муж мне, кто стоит подле меня,

А тот муж мне, кто напротив меня».


Добрыня Никитич схватил Алешу Поповича

За шиворот и говорит:

«Ой же ты, Алешенька Попович!

Кабы не братец ты был мне крестовый,

Размазал бы я тебя о печной столб.

Но не трону я тебя – уважу

Ради братства крестового».


Так молодой Алеша Попович женился,

Да не с кем ему было спать.

Так молодой Алешенька женат бывал,

Да с женой ни разу не спал.


А Добрыня Никитич,

Всем на пиру честь воздал,

А Дмитрию князю с княгиней особенно.

И уехал в свое поместье,

С женою старопрежней.

С Настасьей Викулечной к Степаниде Абрамовне.

И больше Добрыня не ездил по чистому полю,

Положил мысль и разум в своих палатах проживать.


Записано в Данилове, 17 июля 1871г.


## ЛИСИЦА


Елена Алексеева, по прозванию Лисица, из Зубова[11] Выгозерского общества Петровско-Ямскойволости, бедная вдова, из раскольниц, лет под 60. Известна в околотке знанием свадебных песен, причитаний, заговоров и тому подобного, и этим получала пропитание. Былин знала немного, но поет весьма складно, но старческим, дребезжащим голосом.