Родион Морозов
Завтра не наступит никогда

«Завтра не наступит никогда»

Рассказ-антиутопия

Пролог

Дорогой незнакомец,

Ты держишь в руках эту книгу – или, может быть, просто смотришь на эти строки на экране. Неважно. Ты здесь. А, значит, ты уже вошёл в мой мир. Или в то, что от него осталось.

Меня зовут Джордж МакАрттест.

Раньше я жил в Бакстоне – маленьком городке в Эриксонии, где улицы пахли мокрым асфальтом после дождя, а по утрам из пекарни тянуло корицей и свежим хлебом. Эриксония – это не твоя Земля, хотя очень на неё похожа. У нас тоже были небоскрёбы, машины, телефоны, кофе по утрам в бумажных стаканчиках и люди, которые спешили на работу, не глядя друг другу в глаза. Только небо здесь было чуть голубее, а леса – ближе к городам. И метеориты… они пришли сюда тоже.

Мама всегда говорила:

«Джордж, рисуй то, что видишь, а не то, что хотят увидеть другие».

Папа добавлял:

«Главное – не теряй себя, сынок. Даже, если весь мир потеряет».

Они умерли в 2028-м. Обычная авария. Ничего героического: дорога, дождь и грузовик, который не успел затормозить. Я остался один в нашем доме на углу Мэпл-стрит. Том самом, где мама выращивала георгины. Том самом, где отец отдыхал в кресле под треск радио.

Мне было двадцать три. Я думал, что это и есть конец света. Но я ошибался.

Не успел уйти траур – пришёл Тринити.

Три метеора.

Три удара.

Три конца света, которые решили, что одного недостаточно.

Я помню, как бежал к убежищу. Бежал без плана, просто потому, что останавливаться было нельзя. Крики, сирены, люди, которые падали и не вставали. Я помню запах гари и мокрой земли. Помню, как мама в детстве говорила: «Если будет страшно – беги к свету». А свет был только в люке убежища под номером 48.

Я нырнул туда.

Дверь закрылась за спиной с тяжёлым лязгом.

А потом…потом началась жизнь в маске. Джой-Сити. Город под бетонным куполом.

Маска. Она милая. Хаски с голубыми глазами и вечной улыбкой.

Люди говорят мне каждое утро:

«Доброе утро, Джордж! Сегодня прекрасный день!»

И я улыбаюсь в ответ. Потому что так надо. Потому, что здесь все улыбаются.

Прошло пять лет. Или десять. Или сто. Я уже не уверен. Даты стёрлись. Лица стёрлись. Даже голос мамы… он теперь звучит как эхо в пустом доме. Но знаешь что? Это не важно. Здесь счастливо. Здесь не нужно бояться.

Не нужно плакать. Не нужно вспоминать. Не нужно ничего, кроме улыбки.

Так что, если ты пришёл сюда за правдой – уходи. Здесь её нет. Здесь только розовый свет и запах ванили. И я… я счастлив.

Разве нет?

С любовью и улыбкой,

Джордж МакАрттест,

Житель Джой-Сити (и, кажется, уже давно не тот, кем был).

Глава 1.

Обыкновенный день в Джой-Сити пахнул ванилью и свежескошенной травой, хотя травы здесь не было уже пять лет.

Джордж напевал себе под нос какую-то мелодию, которую все в городе напевали, – лёгкую, как мыльные пузыри, без начала и без конца. Маска хаски сидела на нём идеально: мягкие серо-белые уши слегка покачивались, когда он наклонял голову, а большие голубые глаза-окуляры отражали мир в самом выгодном ракурсе.

Он только что закончил картину.

На холсте сияли горы Эриксонии – те самые, которые он помнил из детства в Бакстоне. Розовато-оранжевый закат лизал снежные вершины, внизу вилась дорога с крошечными яркими машинками, а из трубы старой пекарни поднимался дымок в форме сердечка. Джордж был доволен. Очень доволен. Он даже похлопал себя по плечу рукой.

– Ну вот, Джорджи, – сказал он сам себе весёлым, чуть писклявым голосом, который маска делала ещё милее. – Получилось просто восхитительно. Мама была бы в восторге.

Он взял картину за раму и пошёл в гостиную. Там уже висело несколько его работ: котёнок на качелях, радуга над пикником, улыбающийся подсолнух размером с человека. Все они были такими же яркими, такими же безупречными.

Джордж приставил стремянку к стене – ту самую, жёлтую, с наклейками в виде улыбающихся звёздочек. Поставил ногу на первую ступеньку, потом на вторую. Картина покачивалась в его руках, как ребёнок на карусели.

– Осторожненько… осторожненько… – приговаривал он, поднимаясь выше.

На пятой ступеньке стремянка издала короткий, жалобный треск.

Джордж замер.

– Ой, – сказал он и нервно хихикнул. – Кажется, кто-то сегодня слишком много съел печенек.

Он сделал ещё полшага вверх. И стремянка сложилась, как карточный домик. Мир перевернулся на пару секунд.

Джордж полетел вниз, нелепо размахивая руками, картина выскользнула из пальцев и шлёпнулась рядом. Он приземлился на живот – удар был сильным, но не болезненным. По крайней мере, так показалось сначала.

Он лежал на полу и смотрел в пол. Пол был розовым. Как всегда.

А потом он засмеялся.

– Ха-ха-ха! – вырвалось у него высоким, счастливым смехом. – Ну и неуклюжий же я сегодня! Просто клоун какой-то!

Он привстал, потирая затылок.

И тут окуляры маски хаски треснули. Сначала – маленький паутинный узор на правом глазу. Потом – хруст, как будто наступили на сахарное стекло. Свет изменился. Не постепенно, а мгновенно. Розовый фильтр исчез.

Потолок стал серым. Потрескавшимся. С пятнами плесени в углу, которые раньше казались облачками.

Джордж медленно повернул голову к картине. Она лежала рядом, лицом вверх.

Горы были чёрными. Закат – грязно-серым мазком. Дорога – просто кривыми линиями, будто кто-то в ярости черкал ручкой по холсту, намереваясь пробить его стержнем насквозь. Дымок из трубы пекарни превратился в комок колючей проволоки. А сердечко… сердечко было просто пятном, похожим на раздавленное насекомое.

Джордж смотрел на холст несколько секунд. Потом очень тихо спросил:

– Это… я нарисовал?

Голос вышел не писклявым. Обычным. Хрипловатым. Мужским. Тридцатилетним. Он посмотрел на свои собственные руки. Они лежали на коленях – худые, с выступающими венами, с облупившейся кожей на костяшках, с маленькими старыми шрамами, которых он не помнил. Ногти побледнели. На запястье виднелось небольшое синеватое пятно – синяк, который он только что заработал, потерпев крушение со стремянки.

Джордж медленно поднял ладони к лицу.

– Мне… тридцать, – прошептал он, словно проверяя, правда ли это.

Пять лет. Пять лет он рисовал, пел, смеялся, обнимал соседей, говорил «какой прекрасный день!» каждое утро. Пять лет он не замечал, что его руки стареют. Пять лет он не замечал, что город пахнет не ванилью, а ржавчиной и чем-то сладковато-гнилым.

Он потянулся к маске – привычным движением, чтобы поправить ушко хаски. Снял её и уставился на паутинный узор на окуляре. Взгляд пустой, как когда он стоял у могилы на похоронах мамы и папы.

Он не стал её надевать. Пока не стал. Он просто сидел на полу, среди обломков стремянки и разбитых иллюзий, и смотрел на свою картину – настоящую, чёрную, страшную. И впервые за пять лет в нём шевельнулось что-то, похожее на боль.

Но это была не та боль, которую маска превращала в смех. Это была настоящая боль. Тихая. Человеческая.

Глава 2.

Джордж всё ещё сидел на полу, уставившись на свои руки, когда в дверь постучали – три коротких, весёлых удара, как всегда стучала миссис Эмма Уилсон из дома напротив. Сердце у него подпрыгнуло и забилось где-то в горле.

– Джорджи-и-и! – донеслось из-за двери сладким, приторным голосом. – Ты дома, милый? Я с сюрпризиком!

Он резко втянул воздух.

Маска. Нужно надеть маску.

Пальцы дрожали, когда он схватил её с пола. Плюшевая морда хаски смотрела на него пустыми разбитыми глазами – один окуляр треснул крест-накрест, другой просто вывалился, оставив чёрную дыру. Он лихорадочно натянул её на голову, прижал к лицу.

Треск стекла под плюшем был едва слышен, но Джорджу показалось, что он гремит, как выстрел.

– Сейчас-сейчас! – крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал по-старому: высоко, радостно, беззаботно. – Минутку, миссис Уилсон!

Он вскочил, споткнулся о стремянку, чуть не упал снова, но удержался. Быстро подхватил картину – ту самую, чёрную, страшную – и сунул её за спинку дивана, лицом к стене. Потом подошёл к двери, сделал глубокий вдох и открыл.

Миссис Уилсон стояла на пороге в своей маске кролика с розовыми ушками и огромными ресницами. В руках – аккуратный свёрток в клетчатой салфетке. От неё пахло корицей и сахарной пудрой. Под маской её глаза сияли голубыми огоньками – фильтр работал идеально.

– Вот ты где, соня! – прощебетала она и протянула свёрток. – Яблочный пирог, свеженький, только из духовки. С корицей, как ты любишь.

Джордж взял пирог. Руки всё ещё дрожали, но маска скрывала это – или, точнее, превращала дрожь в милую суету.

– Ой, миссис Уилсон… спасибо… – выдавил он, стараясь улыбнуться так широко, чтобы это почувствовалось даже через плюш. – Вы такая добрая…

Она наклонила голову, ушки качнулись.

– А ты чего такой нервный, Джорджи? – спросила она с лёгкой ноткой заботы. – Глазки у тебя сегодня… блестят как-то по-другому. Всё хорошо?

Он сглотнул.

– Всё-всё отлично! – ответил он слишком быстро. – Просто… всю ночь работал над картинами. Вдохновение, знаете ли… оно такое… непредсказуемое. Не спал почти. Ха-ха!

Он издал короткий смешок – тот самый, который раньше звучал естественно, а теперь казался ему чужим, даже при том что вышел из его собственного рта. Эмма хихикнула в ответ – её смех был как звон колокольчиков.

– Ох, вы, художники… – сказала она и махнула лапкой. – А мой-то до сих пор дрыхнет на веранде. Представляешь? Лежит себе, раскинулся, и хоть бы хны. Спит и спит, лежебока этакий!

Она снова засмеялась – легко, беззаботно. Джордж почувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал. Точнее задумывался. Задумывался, что мистер Томас не спит. Он видел его вчера – или позавчера? – через окно: мистер Томас сидел в кресле-качалке на веранде, голова запрокинута, рот открыт. Глаза пустые. На груди – тёмное пятно на рубашке, которое под маской выглядело как разлитый чай.

Но сейчас, под маской кролика, миссис Уилсон видела только спящего мужа. Милого, ленивого, любимого спящего мужа.

Джордж открыл рот, чтобы сказать что-то – хоть слово, хоть намёк. Но слова застряли.

– Да… – выдавил он вместо этого. – Хороший он у вас… отдыхает.

Эмма просияла.

– Правда ведь? – Она хлопнула в ладоши. – Так вот, приходи сегодня вечером к нам на день рождения Мэри Боссобел! Будет торт с кремовыми розочками, музыка, все наши! В семь, не опаздывай, ладно?

– Конечно… – кивнул Джордж. – Обязательно приду. Спасибо за пирог.

Она помахала ему рукой и убежала по дорожке, напевая ту же вечную мелодию. Дверь закрылась. Джордж остался стоять в коридоре, прижимая к груди тёплый свёрток. Пирог пах корицей. Настоящей корицей. Но под этой маской запах вдруг стал казаться неправильным – слишком сладким, слишком приторным, как запах гниющих фруктов. Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к двери.

Пять лет. Пять лет он ел такие пироги, улыбался таким соседям, рисовал такие картины. И только теперь понял, что всё это время спал. Не так, как мистер Томас на веранде. Гораздо хуже. Он спал с открытыми глазами. И теперь проснулся.

Глава 3.

Джордж вышел из дома, аккуратно прикрыв дверь за собой. Пирог Эммы он оставил на кухонном столе – есть не хотелось. Совсем.

Воздух на улице был тёплым, как всегда в Джой-Сити. Лёгкий ветерок шевелил искусственные листья на деревьях, и где-то вдалеке играла та же вечная мелодия – без слов, без конца. Он пошёл по дорожке, стараясь ступать тихо, хотя никто вокруг не обращал внимания: все были слишком заняты своим счастьем.

Маска хаски сидела на нём криво – один окуляр болтался на тонкой нитке, второй то и дело мигнул и гас, как старая лампочка. Каждый раз, когда фильтр выключался, мир на мгновение становился резким, серым, настоящим. А потом снова розовым.

Он дошёл до дома Уилсонов за две минуты. Веранда была как на открытке: белые перила, качалка, цветочные горшки с яркими петуниями. Эмма уже ушла готовить торт для Мэри, а Томас…Томас сидел в кресле на веранде, как всегда.

Джордж остановился у ступенек.

– Привет, Том, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Эмма просила передать, что ты… спишь.

Мистер Уилсон не ответил. Конечно, он не ответил.

Качалка слегка поскрипывала от ветра – или от того, что внутри неё что-то медленно оседало. Джордж поднялся на веранду. Окуляры мигнули – и мир снова стал розовым.

Томас сидел, откинувшись назад, руки расслабленно лежали на подлокотниках. Грудь мерно поднималась и опускалась. Изо рта вырывался лёгкий храп – уютный, сонный, почти милый. На лице играла улыбка. Он выглядел так, будто только что досмотрел хороший сон и вот-вот проснётся, потянется и скажет: «Джорджи, старина, давай по чаю?»

Джордж улыбнулся в ответ – рефлекторно, привычно.

– Спи спокойно, дружище, – прошептал он.

Окуляры мигнули снова. И мир исчез. Томас больше не спал. Он сидел в той же позе, но теперь Джордж видел всё.

Кожа была серо-зелёной, восковой, натянутой на скулы. Глаза открыты, но зрачки расширены и мутные, как грязные стёкла. Рот приоткрыт – из уголка тянулась тонкая чёрная нитка, которая когда-то была слюной, а теперь засохла и потрескалась. На рубашке – большое тёмно-коричневое пятно, расплывшееся от груди до живота. Пальцы на подлокотниках скрючились, ногти почернели. От него пахло – сладковато-гнило, как забытый в шкафу фрукт.

Качалка поскрипывала не от ветра, а от того, что тело медленно сползало вперёд, а потом возвращалось назад по инерции. Джордж почувствовал, как ноги подкашиваются от шока и отвращения. Он схватился за перила, чтобы не упасть.

– Том… – выдохнул он.

Окуляры мигнули обратно.

И снова – спящий Томас. Храп. Улыбка. Розовый свет. Джордж смотрел на него несколько секунд, не дыша.

Потом окуляры снова погасли. Труп. Пятно. Запах. Миг – спящий. Миг – мёртвый.

Джордж отвернулся и прижался лбом к перилам. Дерево было холодным. Настоящим. Он слышал, как где-то внутри маски тихо потрескивает сломанный сенсор – крошечный, почти неслышный звук, как тиканье часов, которые вот-вот остановятся.

– Он мёртв, – прошептал Джордж. – Он давно мёртв. А она… она думает, что он спит.

Слёзы навернулись на глаза – горячие, настоящие. Маска их не превращала в конфетти. Они просто текли по щекам, под плюш, и капали на пол веранды.

Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Потом встал. Окуляры в маске мигнули и снова погасли. Джордж медленно снял её. Впервые за пять лет. Воздух ударил в лицо – холодный, металлический, с привкусом ржавчины и гнили. Он посмотрел на свои руки – снова. Потом на Томаса. Труп сидел и смотрел в никуда.

Джордж тихо сказал:

– Прости, что не пришёл раньше.

И пошёл прочь, натянув плюш на голову. Не оглядываясь. Потому что если оглянуться – окуляры могут снова включиться. А он больше не хотел спать.

Глава 4.

Джордж шёл по главной аллее Джой-Сити, стараясь держаться в тени под искусственными деревьями. Лицо казалось голым, ветер холодил глаза, задувая в разбитые окуляры, а каждый шаг отдавался в груди, как удар молотка. Он не знал, куда идёт – просто подальше от веранды Уилсонов, подальше от того, что больше не мог притворяться невидимым.

Улица была полной детей. Они бегали, смеялись, прыгали через скакалки, которые никто не крутил. Все в масках: зайчики, лисички, медвежата, котята, щенки. Все выглядели одинаково счастливыми. И среди них – Тимми Барнаклс.

Джордж узнал его сразу. Тот самый мальчишка, который пять лет назад каждый день приходил к нему в мастерскую просить нарисовать «самого большого дракона в мире». Тогда Тимми был тринадцатилетним, худым, с веснушками и вечно растрёпанными волосами под маской енота.

Сейчас перед Джорджем стоял почти взрослый парень – высокий, широкоплечий, с лёгкой щетиной на подбородке, с голосом, который уже ломался и становился басовитым. Но движения… движения остались детскими. Он прыгал по лужам, которые на самом деле были просто трещинами в асфальте, и громко скандировал:

– Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять! Вдруг охотник выбегает – прямо в зайчика стреляет! Пиф-паф! Ой-ой-ой! Умирает мой зайчик мой…

Тимми резко остановился, заметив Джорджа, и расплылся в улыбке – широкой, искренней, детской.

– Дядя Джордж! – закричал он и подбежал, чуть не споткнувшись о собственные длинные ноги. – Ты пришёл играть? У меня новая считалка! Слушай!

Он снова запрыгал:

– Энтики-бэнтики-ключики-вантики, эна-бэна-три-четыре-пять – ты пришёл со мной гулять!

Джордж замер. Под сломанными окулярами маски Тимми выглядел… огромным. Взрослым. Почти мужчиной. Но глаза – те же: большие, блестящие, детские.

– Тимми… – тихо сказал Джордж. – Ты… не слишком ли большой для таких игр?

Тимми замер на одной ноге, как аист, и нахмурился – по-детски, театрально.

– Чегооо? – протянул он. – Мне тринадцать! Три-на-дцать! – Он показал на пальцах, загибая их по одному. – Вот столько! Мне всегда тринадцать! Ты чего, дядя Джордж? Заболел?

Он наклонился ближе, заглядывая в лицо Джорджа.

– А почему ты без маски? Ой… у тебя окуляры сломаны! Смотри, трещинка! Давай я починю! У меня дома есть клей-пистолет, и блестяшки, и…

– Нет-нет, – быстро перебил Джордж, отступая на шаг. – Спасибо, Тимми. Я… я отнесу к ремонтнику. Он всё сделает как надо.

Тимми моргнул, потом снова улыбнулся – так широко, что стали видны взрослые зубы.

– Ладно! Тогда до встречи на площадке! Я буду ждать! Мы построим самый большой замок из кубиков! Самый-самый!

Он развернулся и побежал дальше, снова прыгая по «лужам», напевая:

– Энтики-бэнтики… эна-бэна…

Джордж смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Тимми был уже выше него. Голос у него ломался. Руки – большие, с длинными пальцами. Но внутри – всё тот же тринадцатилетний мальчик. Потому что маска не дала ему вырасти.

Джордж почувствовал, как горло сжимается. Он снял маску полностью и зажал её под мышкой, как старую тряпку. Больше не было смысла прятаться. Он просто шёл дальше – по улице, где все были счастливы, где никто не старел, где никто не умирал, где никто не рос. И где он, Джордж МакАрттест, был теперь единственным, кто видел это всё по-настоящему. Он не знал, что делать дальше.

Но знал одно: назад, под розовые окуляры, он не вернётся. Никогда.

Глава 5.

Ближе к вечеру Джой-Сити окрасился в привычный золотисто-розовый закат – тот самый, который никогда не был настоящим. Джордж шёл к дому Мэри Боссобел медленно, как будто ноги сами сопротивлялись.

Дом Мэри стоял на углу, украшенный гирляндами из бумажных сердец и звёздочек. Из окон лился свет, смех, музыка – та же вечная мелодия, только громче. На лужайке перед домом собралась толпа: зайчики, котики, лисички, медвежата – все в масках, все счастливые. В центре висела пиньята – большая, ярко-розовая, в форме улыбающегося щенка с виляющим хвостом.

Эмма Уилсон заметила его первой.

– Джорджи! – закричала она, подбегая и хлопая в ладоши. – Ты едва не пропустил всё веселье! Мы уже вторую песенку допели, а ты где пропадал?

Она была в той же маске кролика, ушки игриво подпрыгивали от каждого движения. Глаза-окуляры сияли голубым.

– Я… – начал Джордж, но Эмма уже тащила его за руку к толпе.

– Ничего-ничего, главное, что пришёл! Мэри будет рада!

Мэри Боссобел – в маске бабочки с огромными крыльями – помахала ему с крыльца. Ей исполнялось двадцать семь, но выглядела как девчонка лет двенадцати: косички, веснушки, вечная улыбка.

Сосед по имени Гарри Фрэнкс – толстый медведь с маской панды – сунул Джорджу в руки биту. Деревянную, обмотанную цветными лентами.

– Держи, художник! – прогудел Гарри. – Твоя очередь! Ударь посильнее – сладости посыплются, как конфетти!

Все захлопали. Кто-то запел: «Бей, бей, бей по щеночку!». Джордж взял биту. Она была тяжёлой. Настоящей. Он поднял её над головой – медленно, нерешительно. И в этот момент окуляры в маске, которую он держал в другой руке, окончательно погасли. Не мигнули. Просто умерли. Окончательно.

Мир стал серым. Пиньята больше не была пиньята. Это была собака. Мёртвая. Подвешенная за задние лапы на дереве. Шерсть свалявшаяся, когда-то светло-рыжая, теперь грязно-бурая от крови и пыли. Голова запрокинута, язык высунут, глаза открыты и пусты. На шее – обрывок ошейника с маленькой биркой, на которой ещё виднелось выгравированное имя: «Рекс». С ужасом Джордж вспомнил – пса Тимми Барнаклса звали точно также. Живот вспорот от ударов – внутренности вывалились, кровь стекала по лапам и капала на траву – настоящую, пожухлую траву.

Гости всё ещё смеялись, хлопали в ладоши, ждали, когда «сладости посыплются». Джордж почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. Он выронил биту. Та ударилась о землю с глухим стуком.

– Ой, Джорджи, ты чего? – Эмма подошла ближе. – Сильно ударил? Сейчас сладости…

Она замолчала. Её взгляд упал на маску хаски в руке Джорджа. На треснувшие, мёртвые окуляры. Глаза Эммы расширились под маской кролика.

– О Боже… – прошептала она. – Он… он отказчик!

Слово упало, как камень в воду. Мгновение тишины. Потом крик.

Женщины завизжали – Мэри рухнула на колени, схватившись за голову, бабочкины крылья затрепетали. Другие попадали в обморок, театрально, как в детском спектакле – только теперь это был не спектакль.