# Зола

Hiroshi Dex

13 июня 2060 года. 14:20. Взрыв на АЭС. 16:15. Облако цезия накрывает юг России. 17:30. Замолкает Москва.

В подъезде обычной пятиэтажки встречаются двое.

Игорь. 34 года. Бывший зэк, бывший муж, отец, который не знает, жив ли его сын.

Ростик. 23 года. Парень с пустыми глазами и аккумулятором на шее. Он не понимает чужих эмоций, но помнит все частоты, карты и схемы.

Им не по пути. У них нет ничего общего. Кроме одного: они оба остались одни в городе, который умирает.

Это не история про любовь.

Это история про тишину в радиоэфире, запах трупного яда на лестнице и про то, как одна запертая дверь в детстве может сделать человека монстром.

Или человеком.

## Глава

ПРОЛОГ. Тот, кто остался


Декабрь 2043 года. Москва.

Обычная квартира.

Обычный вечер.


***


Он не понял сразу.


Это потом, спустя годы, Ростик вспоминал этот момент в замедленной съемке: край стола, кружка с чаем, его собственная рука, зачем-то дернувшаяся в сторону.


А тогда – просто толчок. Кружка покатилась. Чай пролился на клавиатуру. Ноутбук мигнул, издал тихий звук – «пф-ф» – и погас.


Ростик замер.


Женька обернулся. Посмотрел на экран. Потом на лужу на столе. Потом на него.


– Ты что, – сказал Женька тихо. Не заорал. Тихо сказал. Это было страшнее.


– Я нечаянно, – шепнул Ростик.


Он правда нечаянно. Просто хотел посмотреть, что там Женька делает. Встал на цыпочки, потянулся, задел кружку локтем.


Женька молчал. Смотрел на мертвый ноутбук. Потом перевел взгляд на дверь, где стоял Макс, друг из соседнего подъезда.


Тот ухмыльнулся.


– Воспитывать надо, – сказал он.


Ростик не понял, что значит «воспитывать». Думал, сейчас наругают. Ну, поставят в угол. Он постоит, потом выйдет, и всё будет как раньше.


Он не знал про кровать.


Кровать-чердак была Женькина. Высокая, под потолком, с лестницей. Ростику всегда было страшно на ней спать – слишком высоко, слишком близко к потолку. Но сейчас Женька полез туда первым, откинул одеяло, бросил подушку на пол.


– Лезь, – сказал он.


Ростик замер.


– Зачем?


– Лезь, я сказал.


Голос у Женьки был чужой. Злой. Ростик никогда не слышал такого от брата. Женька всегда защищал его. Во дворе, если кто обижал, выходил вперед и говорил: «Это мой брат, не трогать». А сейчас смотрел на него так, будто он враг.


Ростик полез.


Залез на кровать, сел на матрас, обхватил коленки руками.


– Сиди тут, – сказал Женька. – Думай, пока не остынешь.


Он захлопнул дверцу. Щеколда клацнула.


И стало темно.


Ростик сидел и ждал.


Думал: сейчас они посмеются в коридоре, потом откроют. Минута – и откроют. Женька просто шутит.


Слышал шаги. Они удалялись.


Потом хлопнула дверь в комнату Женьки. Потом заиграла музыка – глухо, сквозь стены.


Ростик ждал.


Он считал. Раз, два, три, четыре… До ста досчитал – тихо. До двухсот – тихо. Пальцы замерзли, дышал на них, тер один о другой.


– Женя, – позвал негромко.


Никто не ответил.


– Жень, открой, я больше не буду.


Тишина.


Толкнул дверцу плечом. Она даже не шелохнулась – щеколда держала крепко.


Ростик положил голову на колени и стал ждать дальше. Теперь ждал не Женьку. Ждал, когда придет мама. Мама с работы придет поздно, но она придет. Она откроет.


Только мама придет через три часа. Он не знал про три часа. Знал только «долго» и «скоро». «Скоро» уже прошло.


Воздух стал тяжелым.


Раньше Ростик не замечал, сколько тут воздуха. А сейчас вдруг понял: воздуха мало. Он кончается. Нужно дышать медленно, чтобы хватило всем – ему, темноте, стенам, которые стали пододвигаться ближе.


Он сел, уперся ладонями в стенки. Они были твердые. Не двигались. Но он чувствовал, что они хотят.


Они дышали. Медленно сжимались.


– Не надо, – сказал он шепотом.


Слезы пришли тихо. Не сразу. Сначала защипало в носу, потом стало мокро на глазах. Он шмыгнул носом, вытер лицо рукавом.


– Я нечаянно, – сказал он темноте. – Я правда нечаянно.


Темнота молчала.


Он заплакал без звука. Просто слезы капали на штаны, на матрас, и становилось мокро и холодно. Дрожал. Не от холода – оттого, что внутри всё тряслось, как желе.


– Мама, – позвал тихо-тихо, одними губами.


Мама была далеко. Так далеко, что даже если крикнуть, она не услышит. Она там, где светло, где можно ходить, где нет этих стен.


Ростик закрыл глаза.


В темноте с закрытыми глазами было почти то же самое. Только перед глазами плыли цветные пятна – оранжевые, зеленые. Он представил, что это свет. Что он не в кровати, а в лесу. Что он олененок. Олененок забрался в нору, переждать дождь, а дождь кончился, и сейчас выйдет солнце, и можно будет вылезти.


Представил, как вылезает. Как трава щекочет ноги. Как солнце греет спину.


И вдруг понял, что не может вдохнуть.


Грудная клетка не слушалась. Воздух входил тонкой струйкой, но легкие не раскрывались. Они сжались в два кулачка и не хотели расправляться.


Он открыл рот, хватал воздух, как рыба, которую вытащили из аквариума. Стало жарко, лицо горело, а руки и ноги – ледяные.


– Помогите, – просипел. Тоненько, как комар.


Его не услышали.


Дернулся, ударился головой о потолок, замер. Потом затих.


Лежал на боку, смотрел в черноту и не мог дышать. И в какой-то момент – он не понял, когда – ему стало всё равно. Пусть стены сжимаются. Пусть воздуха нет. Пусть.


Он устал бояться.


Закрыл глаза и провалился куда-то. Не в сон – в пустоту. В ней не было страха. Не было Женьки. Не было темноты. Там было пусто и спокойно.


Очнулся от света.


Дверца распахнулась, и свет из коридора ударил в лицо, заставил зажмуриться. Кто-то схватил, прижал к себе. Пахло мамой – духами, улицей, холодом.


– Ростик! Ростик, сыночек, ты чего молчишь?! Я пришла – они спят уже! Я обыскалась!


Он открыл глаза. Мамино лицо было мокрое, глаза красные, губы дрожат.


– Ты чего молчишь? – спросила она. – Ты что, плакал? Испугался?


Ростик посмотрел на нее. Потом перевел взгляд за ее спину. Там стоял Женька. Стоял, смотрел в пол, мялся.


И вдруг понял: Женька не знал. Не знал, что так получится. Он просто пошутил. Просто хотел, чтобы Ростик посидел немного, подумал. А потом забыл. Заигрался в «танки», заснул. И не вспомнил.


Женька не хотел его убивать.


Он просто забыл.


Ростик хотел рассказать маме. Про темноту, про стены, про то, как не мог дышать. Но посмотрел на Женьку – и не рассказал.


– Нормально, – сказал он.


Голос был чужой. Сиплый, тихий, не его.


– Я просто уснул.


Мама выдохнула. Прижала его крепче. Потом понесла в ванную, раздела, увидела мокрые штаны, всплеснула руками, но ничего не сказала. Только погладила по голове.


Женька подошел вечером. Сел на край ванны, пока Ростик отмокал в теплой воде.


– Ты это… – сказал он. – Не ссы. Я больше не буду.


Ростик кивнул.


Он не обижался. Правда. Понимал: Женька не со зла.


Просто с того вечера что-то изменилось. Ростик вдруг понял, что люди могут забыть. Могут закрыть дверь и уйти по своим делам, а ты останешься. И сколько ни кричи – никто не придет.


Не потому что они плохие. А потому что у них свои дела. Свои «танки». Своя жизнь.


А ты – сам.


Он не плакал больше. Ни тогда, ни потом. Просто лежал в воде и смотрел, как пузырьки воздуха поднимаются со дна.


Пузырьки поднимались, лопались на поверхности – и исчезали.


Как люди.


С тех пор он перестал ждать.


Ждать было бессмысленно. Люди приходили и уходили. Двери открывались и закрывались.


Пока однажды в подъезде не запахло чужим.


И этот чужой не ушел….


ГЛАВА 1. ТИШИНА


13 июня 2060 года, 17:45 – 19:30

Талдом, пятиэтажка на улице Полевой

Фон: 18 мкР/ч

Пульс Игоря: 82


***


Запах появился на третьем этаже.


Игорь сидел на подоконнике между вторым и третьим, курил последнюю сигарету и смотрел в окно на пустую дорогу. Запах приполз снизу, из подвала, смешался с вонью мокрой штукатурки и заставил поморщиться.


Кто-то сдох. Опять. То ли бомж забрался и не вылез, то ли сосед не дошел до квартиры. Запах сладковатый, приторный – трупный яд пошел, значит, дня три как минимум.


Он затянулся, выпустил дым в форточку. Когда в последний раз видел людей из подвала? Не вспомнил.


Телефон молчал четвертый час. Сначала звонила бывшая, потом сбросила, потом пропала сеть. Экран горел синим, ловил пустоту. Игорь сунул его в карман, затушил бычок о подоконник, спрятал окурок в пачку – с зоны осталось: не мусорить.


Снизу хлопнула дверь.


Он прислушался. Шаги легкие, быстрые, не взрослые. Поднимались по лестнице с остановками – поднимутся на пару ступенек, замрут, потом еще.


Игорь убрал руку с подоконника, сунул в карман куртки. Там нож. Простой, раскладной, с деревянной ручкой. Не оружие – инструмент. Но если что – сгодится.


Шаги доползли до второго этажа и затихли.


Игорь ждал. Минута, две. Тишина.


Потом из-за угла показалась голова.


Человек тощий, длинный, в огромном худи, которое висело на нем, как на вешалке. Из-под капюшона темные волосы падают на лицо, закрывают глаза. На шее – аккумулятор на армейском ремне, квадратный, матовый, с солнечной панелью, от него провода тянутся к карману. В руках самодельная антенна – трубка с намотанной медной проволокой.


Смотрел на Игоря.


Игорь – на него.


Воздух между ними был густой, с привкусом пыли и известки. Игорь втянул носом – машинально, как делал всегда, когда появлялся кто-то новый. От парня пахло мазутом, застарелым потом и еще чем-то – металлом, что ли? И ни капли страха. От людей, которые боятся, пахнет кислым. От этого – нет. Как от инструмента.


– Ты кто? – спросил Игорь.


Тот моргнул.


– Я на девятом живу.


Голос тихий, без интонаций. Как у робота из старого фильма.


– И что ты тут делаешь?


Парень – теперь Игорь разглядел: молодой совсем, лет двадцать – дернул плечом.


– Сигнал ищу. У вас покурить нет?


– Есть. Но я не дам.


Парень кивнул – будто так и должно быть. Сел на ступеньку напротив, положил антенну на колени, уставился в стену.


Игорь разглядывал его.


Худи грязное, внизу, у карманов – пятна, похожие на чернила. Джинсы протертые, кеды разваливаются. На поясе поясная сумка, туго набитая, из-под клапана торчат отвертки и мотки проводов. Пальцы длинные, тонкие, в цыпках и ожогах. Ногти обкусаны под корень.


И глаза. Светло-карие, почти желтые. Смотрят не на Игоря – сквозь, в стену за спиной.


– Слышал, что случилось? – спросил он.


Тот моргнул. Перевел взгляд с пустоты на него.


– Взорвалось что-то. Труба или станция. Я частоты слушал – говорили про метан и про фон. Потом связь отключилась.


– А про Москву?


Игорь спросил и сам удивился своему голосу – слишком быстро, слишком жадно.


Парень посмотрел на него внимательнее. Чуть склонил голову, как собака, когда слышит незнакомый звук.


– Москва молчит. Я все утро ловил. Ничего. Только военные, и те обрывками.


Где-то на улице выстрелили. Игорь даже не повернул головы.


– А про людей? Кто-то передает?


– Нет.


Он отвернулся к окну. Пашка. Ленка. Живы ли? Пашке двенадцать, он в школе должен быть. Школа на Юго-Западе. Если там фон…


– У вас сын там? – спросил парень.


Игорь дернулся. Слишком точно.


– Не твое дело.


Тот кивнул. Снова уставился в стену.


– У меня родители в Химках, – сказал будто сам себе. – Тоже молчат.


Замолчал.


Сидели долго. Минут десять, может, больше. За окном лаяла собака, потом перестала. Кто-то заорал – далеко, не разобрать слов. Потом еще выстрел.


Игорь достал следующую сигарету, закурил. Парень покосился на дым, облизнул губы. Потом перевел взгляд на лестницу вниз. Посмотрел – и снова уставился в стену.


– Чего там? – спросил он.


– Ничего. Шаги далеко.


Игорь вслушался. Тишина. Ничего не слышно.


– Сильно хочешь? – кивнул на сигарету.


– Хочу.


Он протянул пачку. Парень взял одну, повертел в пальцах, понюхал. Сунул в рот, прикурил от зажигалки, которую Игорь кинул следом. Затянулся – и закашлялся. Сипло, надрывно, с хрипами.


– Не куришь? – усмехнулся Игорь.


– Не курю, – просипел тот, вытирая слезящиеся глаза. – Просто хочется.


Игорь забрал у него сигарету, затушил о подоконник.


– Зря травишься. Скоро лекарств не будет, лечиться нечем.


Парень кивнул. Снова в стену.


Внизу хлопнула дверь. Шаги – тяжелые, быстрые, несколько пар. Кто-то поднимался, перепрыгивая через ступеньку.


Игорь встал, рука снова нырнула в карман, к ножу.


Парень не шевельнулся. Только голову повернул к лестнице.


Где-то этажом выше щелкнул дверной глазок – кто-то смотрит. Но дверь не открыли.


На площадку влетели трое. Первый – мужик лет сорока, лысый, в камуфляже без погон. За ним двое помоложе, в спортивных костюмах. У всех лица красные, злые, глаза бегают.


Увидели Игоря, остановились.


– Сигареты есть? – спросил лысый.


Игорь молчал. Смотрел на них.


– Я спрашиваю, есть закурить?


Он достал пачку. Там оставалось четыре штуки.


– Держи.


Кинул пачку лысому. Тот поймал, заглянул внутрь, скривился.


– Все давай.


– Я отдал, что было.


– Ты че, не понял? – Лысый шагнул вперед. – Давай остальное. И зажигалку.


Игорь посмотрел на него. Потом на двух других. Потом на парня, который сидел на ступеньке и смотрел на всех своими пустыми глазами.


– У меня нет.


– А ну карманы выверни.


Он вздохнул. Вынул руку из кармана. Медленно. Чтобы они видели.


В руке нож. Лезвие еще закрыто.


– Слышь, – сказал тихо. – Ты бы шел отсюда. Пока цел.


Лысый засмеялся. Обернулся к своим: «Слышали?»


Спортивные заулыбались. Один шагнул к нему, доставая из-за пояса арматуру.


А потом что-то свистнуло в воздухе, и спортивный упал.


Рухнул, как мешок с картошкой, выронил арматуру, схватился за голову. Над ним стоял парень. Стоял и сжимал в руке аккумулятор. Тот самый, квадратный, матовый, с солнечной панелью. Тяжелый.


Смотрел на упавшего. Потом перевел взгляд на лысого.


– Уходите, – сказал тем же ровным голосом.


Лысый замер. Второй спортивный попятился.


– Ты че, сука…


– Уходите, – повторил он. – Я сейчас еще кину. Я хорошо кидаю. В школе по физре у меня пять было. Только там мяч, а это тяжелее. Но я попаду.


Лысый посмотрел на него, на Игоря, на лежащего, который уже зашевелился и застонал. Сплюнул на пол.


– Пошли, – бросил второму. – Еще встретимся.


Подхватили своего, поволокли вниз. Топот затих.


Где-то этажом выше щелкнул закрывшийся глазок. Люди выдохнули.


Игорь стоял и смотрел на парня. Тот стоял и смотрел на аккумулятор. Потом поднял глаза.


– Сломал, наверное, – сказал он. – Теперь хрипеть будет, когда частоту ловит.


Игорь выдохнул. Убрал нож.


– Ты дурак или притворяешься?


Тот моргнул.


– Не знаю. Мне говорили разное.


Игорь хотел засмеяться, но не получилось. Вместо смеха в груди что-то дернулось. Он посмотрел на парня – на тощие руки, на обкусанные ногти, на глаза, которые смотрели куда-то внутрь себя.


– Как звать?


– Ростик.


– А я Игорь.


Протянул руку. Ростик посмотрел на нее, как на незнакомый предмет. Потом протянул свою. Ладонь холодная, сухая, пальцы дрожат.


– Зачем ты это сделал?


Тот подумал.


– У вас сигареты кончились. А они бы забрали. И зажигалку.


– И что?


– А мне нечем будет прикурить, если вы дадите еще.


Игорь смотрел на него. Ростик – в стену.


Снаружи снова выстрелили. Ближе. И чей-то крик – женский, тонкий, обрывистый.


– Пойдем ко мне, – сказал он.


Ростик поднял глаза.


– Зачем?


– Чай пить.


– У вас чай есть?


– Есть.


Ростик кивнул. Поднял аккумулятор, покрутил, приложил к уху – послушал, гудит или нет. Потом повесил на шею.


– Пошли.


Пошли наверх. Игорь впереди, Ростик сзади. На площадке между четвертым и пятым тот остановился, посмотрел в окно. Там, далеко, над горизонтом, поднимался дым. Черный, густой, как нефть.


– Это АЭС горит, – сказал он. – Я по карте смотрел. Ветер на нас.


Игорь замер.


– Что несешь?


– Правду. Фон поднимется через два дня. Если доживем, конечно. До того могут убить.


Он хотел ответить, но не нашел слов. Просто открыл дверь в свою квартиру и пропустил парня внутрь.


В прихожей темно. Ростик встал у порога, огляделся. Увидел иконы в углу, перевел взгляд на ружье в шкафу, на пустые бутылки под столом.


– У вас грязно, – сказал он.


Игорь закрыл дверь. Повернул замок. Накинул цепочку.


– Заткнись и проходи.


Ростик прошел.


В комнате не лучше. Диван не заправлен, пепельница полна, на столе тарелка с засохшей гречкой. Он сел на край стула, положил аккумулятор на колени и уставился в окно.


Игорь пошел на кухню, поставил чайник. Газ еще работал. Достал две кружки, заварку, сахар.


Вернулся с чаем.


Ростик сидел так же. Не шевелился. Только пальцы гладили аккумулятор, как кота.


– На, пей.


Ростик взял кружку. Обжегся, поставил на стол. Посмотрел на пальцы, потом на Игоря.


– Спасибо.


Игорь сел напротив. Отхлебнул чай – остыл уже.


– Ты где живешь?


– На девятом. В сорок пятой.


– Один?


– Один. Родители в Химках. Я говорил.


– А чего не уехал к ним?


Тот пожал плечом.


– Они не звали.


Игорь допил чай. Поставил кружку.


– Слушай… Спасибо. За аккумулятор.


Ростик кивнул.


– Я не за спасибо. Я за сигареты.


– У меня сигарет нет.


– Будут.


Игорь усмехнулся.


– Оптимист.


Ростик посмотрел на него. Впервые за весь вечер – прямо, в глаза. Взгляд тяжелый, не по годам взрослый.


– Какой оптимист? Я реалист. Вы сильный. Если мы будем вместе, у меня больше шансов выжить.


Игорь замер.


– С чего ты взял, что мы будем вместе?


Тот отвел глаза. Снова уставился в окно.


– Ни с чего. Просто спросил.


Замолчали.


За окном темнело. Где-то вдалеке завыла сирена – тоскливо, протяжно. Потом оборвалась.


Ростик сидел и смотрел в темноту. Игорь – на него.


И впервые за долгое время – может, с того дня, как посадили, а может, и раньше – ему захотелось спросить у кого-то совета. Что делать. Как быть. Куда идти.


Но спрашивать не у кого.


Только этот странный, тощий, с обкусанными ногтями и пустыми глазами.


Игорь встал, подошел к окну. Встал рядом. Посмотрел туда же – в темноту, где когда-то был город.


– Ладно, – сказал он. – Оставайся пока.


Ростик не ответил. Только кивнул.


Так они и стояли – два силуэта в темном окне. За стеклом, над крышами, поднимался дым от АЭС.


Пульс Игоря: 88

Пульс Ростика: —

Фон: 21 мкР/ч


ГЛАВА 2. ЧУЖОЙ ЗАПАХ


13 июня 2060 года, 20:10 – 14 июня, 5:40

Талдом, улица Полевая, квартира Игоря

Фон: 21 мкР/ч

Пульс Игоря: 88

Пульс Ростика: —


***


В квартире было душно.


Игорь открыл форточку на кухне, вернулся в комнату. Ростик сидел на том же месте – на краю стула, с аккумулятором на коленях. Не шевелился. Только пальцы гладили матовый пластик.


– Спать будешь? – спросил он.


Ростик поднял глаза.


– Не знаю. Я иногда не сплю.


– Сегодня поспишь.


Игорь подошел к шкафу, достал с верхней полки старый спальник – армейский, еще срочки, выцветший до серости, но целый. Кинул на диван.


– Ложись тут.


– А вы?


– Я на кровати.


Ростик посмотрел на кровать – не заправлена, подушка мятая, одеяло сбилось в комок. Перевел взгляд на диван.


– Можно я на полу?


Игорь усмехнулся.


– Брезгуешь?


– Нет. Просто на диване пружины. Я считаю, сколько раз перевернуться, пока засну. На полу тихо.


Он помолчал. Потом пожал плечами.


– Дело твое.


Ростик сполз со стула, расстелил спальник прямо на полу, у стены. Сел, обхватил колени. Аккумулятор положил рядом – в головах, как собаку.


Игорь раздеваться не стал. Только куртку снял, бросил на спинку стула. Ружье проверил – патрон в стволе, предохранитель на месте. Сунул под подушку. Лег поверх одеяла, закинул руки за голову, уставился в потолок.


– Свет гасить?


– Если вам не мешает, можно не гасить.


– Не мешает.


Закрыл глаза.


В комнате было тихо. Только часы на стене тикали – старые, механические, с кукушкой, которая давно не вылезала. Он привык к ним, не слышал уже. А сейчас вдруг услышал. Тик-так. Тик-так.


Где-то наверху заскрипело – соседи ходили. Потом затихли.


Игорь открыл глаза. Повернул голову.


Ростик сидел в том же положении. Спальник под ним, а сам он не ложился – сидел и смотрел в стену. Аккумулятор держал в руках, гладил пальцами солнечную панель.


– Ты чего не спишь?


– Я же сказал: иногда не сплю. Часа два могу. Потом просыпаюсь.


– С детства?


Ростик посмотрел на него. Взгляд скользнул по лицу, задержался на секунду, ушел в сторону.


– С тех пор как в лифте застрял.


Игорь приподнялся на локте.


– Мне шесть было. Я с мамой зашел, а он встал между этажами. Темно, тесно, кнопки не горят. Мама кричала… А я дышать перестал. Лежал на полу и не мог вдохнуть. Потом починили. Через час. Но с тех пор… – он пошевелил пальцами в воздухе, будто ловил нитку. – Если темно и тесно – я задыхаюсь.


Игорь молчал.


Ростик снова уставился в стену.


– А потом этот раз, с кроватью. Женька закрыл. Я там тоже… ну, вы поняли.


Игорь смотрел на него. На тощие руки, на обкусанные ногти, на светлые глаза, которые смотрели в никуда. Хотел что-то сказать. Открыл рот – и закрыл.


– Врешь ведь, – сказал тихо.


Тот моргнул.


– Зачем мне врать?


– Не знаю. Чтоб пожалел?


– А вы пожалели?


Игорь не ответил. Повернулся к стене.


Ростик кивнул сам себе.


– Я не вру. Я вообще не умею врать. Мне говорили: «Ты почему такой грубый, почему правду режешь?» А я не режу. Я просто не знаю, как сделать вид, что всё нормально, если не нормально.


Он помолчал.


– У вас сын. Вы про него думаете. Это нормально. А я про лифт думаю. Тоже нормально.


Игорь лежал молча. Смотрел в стену.


Через минуту Ростик завозился. Игорь приоткрыл глаз – тот доставал из сумки какой-то провод, подключал к аккумулятору, крутил разъем.


– Спать дашь? – спросил он.


– Я тихо.


– Ты пищишь.


– Это частота. Я сигнал ищу. Ночью иногда пробивает – атмосферные шумы меньше, сигнал чище.


Игорь вздохнул. Закрыл глаза.


Ростик возился. Щелкал тумблерами, крутил ручки. В наушнике, который висел на шее, что-то шипело, попискивало, трещало.


Сколько прошло – он не знал. Часы на стене тикали равнодушно, за окном было так же темно. А потом провалился в сон – не заметно, как в яму.


Разбудил его стук.


Игорь сел на кровати мгновенно, рука сама нырнула под подушку. Ружье – холодное, тяжелое – легло в ладонь.


Стук повторился. Тихий, но настойчивый. В дверь.


Ростик сидел на полу в той же позе. Не спал. Смотрел на дверь.


– Кто? – спросил шепотом.