# Гранитная гавань

Питер Николс

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

В живописной Гранитной гавани жизнь была тихой безмятежной. Так продолжалось до тех пор, пока местного подростка не нашли зверски убитым в Поселении, историческом археологическом памятнике города.

Алекс Брэнгвен отец-одиночка и писатель-неудачник, – единственный детектив в городе. Это его первое дело об убийстве. Мужчина знает, что жители города ждут от него поимки убийцы. Изабель, мать-одиночка, оказывается в центре событий, когда начинает работать в Поселении. Ее дети были лучшими друзьями жертвы.

Когда находят второе тело, Алекс и Изабель понимают, что должны найти убийцу, ведь следующими может стать их дети. Между тем тайны города начинают всплывать на поверхность, грозя разрушить сплоченное сообщество.

Copyright © Peter Nichols, 2024

© Смирнова А. С., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

> Моему сыну Гасу Николсу, Дэвиду Николсу, Лиз Шарп, Мэтту де Гармо, Энн Касвелл, Питеру Селгину, Энни Николс, Роджеру Саллоку, Ричарду Подольски, Бриджит Конвей, Биллу и Джен Конрадам

> Когда толпа заметила убийц в сопровождении дорожных патрульных в синей униформе, она замолчала, как будто изумленная их воплощением в человеческом облике.

> – Трумен Капоте, «Хладнокровное убийство»


Трое мальчишек катались на скейтбордах по Честнат-стрит, пока не сгустились сумерки. Уличные фонари слабо засветились в бездонном мраке, окутавшем Гранитную гавань под навесом холма Мон-Мегантик. Фарватерные буи переливались зеленым и красным в темноте залива Пенобскот.

Мальчишки кричали и визжали, летя по невидимым кочкам и впадинам. В эти часы между школой и домом время растягивалось, как эластичная лента, и можно было не думать о том, как меняется жизнь, как давят учителя, как ругаются родители и с какой беспощадностью кончается детство.

Осенний туман сменился холодным дождем. Спины и капюшоны толстовок быстро потемнели.

– Чуваки, – сказал Джаред, разворачивая скейт, – я насквозь промок. Поехали ко мне.

– Я есть хочу, – ответил Итан.

– У меня есть «Горячие кармашки»[1], – заверил Джаред.

– Давайте еще немного покатаемся, – попросил Шейн, запрыгнул на доску и покатил к перекрестку Лимерок-стрит.

Они родились с разницей в несколько дней. Их матери познакомились в родильном отделении Медицинского центра Мидкоуста. С годами их пути разошлись – кто-то пережил развод, кто-то овдовел, кто-то переехал в другой район, – но мальчики, и взрослея, оставались неразлучными. Правда, теперь, когда они уже стали подростками, их характеры менялись, и не всегда похоже. В последнее время Шейн полюбил гулять допоздна.

– В темноте круче, – сказал он. – Давайте прокатимся по Илм-стрит, а потом к тебе.

– Бро, ну ты чего? – возмутился Итан. – Это же…

Его слова унес резкий порыв ветра, покачнувший большой дуб на углу Честнат-стрит, и они потонули в звуках, похожих на шум прибоя.

– Шейн…

Мальчишки с трудом могли видеть его силуэт в туманном воздухе. Порыв ветра утих, и фигура Шейна исчезла во мраке под темным контуром Мон-Мегантик. Слышен был только грохот его скейтборда.

На секунду они увидели лицо Шейна, освещенное пламенем, – он закурил сигарету.

– Чуваки… я останусь тут. День уж очень хорош.

Двое других мальчишек рассмеялись. Итан крикнул:

– Мы пошли к Джареду.

Вспыхнул свет фар. Ребята отошли на обочину, чтобы пропустить машину.

Фары пикапа высветили их лица, когда машина замедлила ход и свернула на Лимерок-стрит. Водитель видел, как они щурились, отводили глаза и отворачивались, когда он проезжал мимо.

Он проехал мимо третьего мальчика.

Двое сошли со скейтбордов и остановились на углу. Третий медленно уплыл прочь.

Они расходились.

Водитель убрал ногу с педали газа и поехал по инерции.

Его грузовик, слегка потрепанный темно-синий «Форд», был таким же, как многие другие грузовики во многих других городах штата Мэн. Зимой он прицепил к передней части машины снегоочиститель, чтобы ездить в любое время. Парковался, ел сэндвичи, потягивал кофе и наблюдал за проходившими мимо людьми. Узнавал их распорядок дня, то, с кем они проводили время.

Остановка – и вот он уже был не в кабине грузовика. Он сидел на корточках рядом с дрожащей, стонущей собакой над мутным бурым каналом Флориды. Картинка сменилась… Он лежал на спине, а маленькая блондинка раскачивалась на нем туда-сюда, как на лошадке-качалке… Он был прижат к земле, а мальчики и девочки стояли над ним, расставив ноги… Он бродил по лесу с Иваном-Мастером… Висящий на крючке койот звал его по имени… Он чувствовал во рту горький привкус желчи…

Химические нейротрансмиттеры вспыхнули в его мозгу.

Дождь снова забарабанил по крыше. Дворники защелкали туда-сюда.

Он свернул направо на Юнион-стрит. Ускорился до сорока миль в час, когда дорога пошла под уклон, потом снова сбавил скорость и свернул обратно на Илм-стрит. Увидев шесть высоких домов, вновь вернулся на перекресток в конце Честнат-стрит.

Он остановился и огляделся. На дороге никого не было. В такую ночь все жители города сидели дома, готовили ужин и смотрели телевизор.

Он повернул направо и медленно поехал вверх по холму.

Два мальчика на скейтбордах вновь появились впереди. Он пронесся мимо. Его фары осветили их сквозь дождь, и им вновь пришлось опустить и отвести глаза.

Он знал, что свет фар – это все, что они увидят. Они не запомнят грузовик.

Он снова свернул на Лимерок-стрит. И перед знаком «стоп» подъехал к третьему мальчику.

## Часть первая

### 1

Воздух был холодным, и дыхание Изабель вылетало облаком пара. Был октябрь, но возможностей купить новую печь у нее было не больше, чем в августе, когда старая приказала долго жить. Она отбросила эту мысль, как пуховое одеяло, спрыгнула с кровати, включила обогреватель в ванной и спустилась вниз, чтобы выпустить собаку.

Поднявшись наверх, где не было горячей воды, она протерла раковину тряпкой. И начала одеваться.

Свой костюм она приготовила накануне вечером. Роджер Пристли дал ей фотокопию иллюстрации, где были подписаны предметы одежды и порядок расположения слоев: сперва льняная рубашка (поверх ее собственных хлопчатобумажных трусов и спортивного бюстгальтера от L. L. Bean), следом шерстяные чулки крупной вязки, нижняя юбка, к которой пристегивались карманы из грубой мешковины, свисая из-под верхних слоев, как пустое вымя, затем лиф со шнуровкой спереди, плотное домотканое шерстяное платье, фартук, накидка и льняной чепчик, напоминающий растянутую купальную шапочку. И наконец, эти ужасные туфли, похожие на черные ортопедические сабо с большой декоративной пряжкой – настоящие пиратские туфли из какого-то диснеевского мультфильма. Все это было куплено для нее в театральном магазине костюмов в Бостоне.

Боже мой, думала Изабель, глядя на почтенную Ханну Суэйн в высокое зеркало спальни. Бедная женщина! Доить коров, рубить дрова, кормить детей, сбивать масло, резать свиней, кур и бог знает кого еще, готовить на открытом огне и ублажать мужа… в этом наряде?

Ну, по крайней мере ей было тепло.

Итан еще спал, когда она проходила мимо его спальни и поднималась по узкой лестнице, шурша своими объемистыми одеждами так, будто тащила за собой брезентовую палатку. Когда она открыла дверь, чтобы впустить собаку обратно, Флинн залаял на нее и отступил назад.

– Тихо, Флинн! Заходи.

Пес осторожно приблизился, обогнул Изабель, посмотрел на нее и зарычал.

– Ш-ш-ш! Это всего лишь я. А теперь ложись в свою кровать, – указала она псу на место.

Флинн, вспыльчивая австралийская овчарка, с трудом переносил перемены и сюрпризы. Он пробрался к своей лежанке в углу кухни и лег.

Теперь в доме воцарилась тишина. Даже печь в подвале и та не грохотала. Изабель и не замечала шума, пока он не прекратился. Полнейшее отсутствие криков – вот что стало особенностью домашнего обучения Итана. Их утренние перепалки, вызванные необходимостью загонять его в школу, сменились этой необыкновенной утренней тишиной. Итана больше не тошнило от стресса, как раньше, когда он плелся к автобусу с донельзя перегруженным рюкзаком. Ей нужно было понять это пять лет назад. Или, может быть, с самого начала. Он и так все знал. И ему нужно было строить корабли.

Взяв сумку, она вышла из кухни.

Девушка за окошком автокафе и глазом не моргнула при виде чепчика, лифа, объемного платья и фартука женщины за рулем. Изабель чувствовала себя так, будто едет на хэллоуинскую вечеринку.

Сделав глоток латте, она глубоко, от души выдохнула, вновь ощутив облегчение оттого, что Итан больше не ходит в школу. Хорошо, что и она больше туда не ходила. Какое-то время она работала учителем, пока ей до смерти не надоело заставлять учеников зубрить предписанные факты, даты, биографии, готовить их к тестам, внушать, что образование состоит из механического повторения учебных программ. Попытки заставить Итана сделать домашнее задание, повторение всех утомительных объяснений только расстраивали его, злили, а в последнее время и вовсе вызывали тошноту. Все школьники, каких она знала, были встревожены, подавлены, приближались к глубокой депрессии или уже ей страдали. Половине выписывали стандартный рецепт: «Золофт» или «Риталин».

«Они должны больше бывать на открытом воздухе! – кричал голос в ее голове каждый раз, когда она видела ребят, уткнувшихся в телефоны в школе, по дороге в школу, после школы, дома. Они должны ходить в лес! Купаться! Строить, ломать! Копать канавы! Лазить по деревьям, падать с них!

С ней были согласны еще несколько учителей и родителей. Остальные доброжелательно говорили Изабель, что проблема в ней самой: у нее выгорание. Советовали заняться йогой, цигун, отказаться от глютена. Перестать скорбеть, начать новые отношения. Она все это перепробовала.

Для нее стало облегчением, когда из школы ее уволили. После этого были четыре года работы редактором журнала «Пенобскот-Бэй», которые текли мирно и скучно, но окупались прилично, пока журнал не закрыли. И наконец, год, когда она просыпалась в ледяных предрассветных сумерках, чтобы приготовить закваску, так что она недолго размышляла, прежде чем уволиться из пекарни «Красный амбар» и, по настоянию Нэнси, присоединиться к команде Поселения живой истории.

Платили еще меньше, чем в пекарне, но – там весело! Во всяком случае, так обещала Нэнси. Исторические костюмы! Садоводство! Разведение костров! Физический труд! Работа с людьми, которые хотят услышать то, что ты им расскажешь! И ты сможешь вернуться в прошлое!

Она потягивала латте, еще не остывший – до нового места назначения было недалеко. В двух милях к северу от города она замедлила ход и повернула к указателю «Поселение живой истории Гранитной гавани».

Роджер рассказал ей об истории этого места, древней и современной. Где-то в семидесятых, выбравшись на пикник, несколько ребят нашли полузакопанные старые инструменты, осколки керамики и цветное стекло на гравийном берегу ручья, бежавшего через болота к каменистому пляжу в двух милях к северу от Гранитной гавани. Кафедра археологии Университета штата Мэн датировала находки началом семнадцатого века. При последующих раскопках обнаружились ржавые части запорных механизмов, грубо сложенные каменные стены и гниющие полузакопанные бревна – все это походило на остатки хижин, построенных ранними европейскими поселенцами на территории, которая тогда еще была частью колонии Массачусетского залива.

Среди многих историй колонизации этой части побережья штата Мэн затерялся один-единственный абзац о высадке здесь в 1643 году корабля из Уэрхема, Англия. Группа английских колонистов основала, а затем по неизвестным причинам покинула небольшое поселение.

После того как были вывезены небольшие закопанные артефакты, в восьмидесятых раскопки прекратились. Группа инвесторов решила возвести над обломками аналог изначального поселения. Они построили четыре небольших бревенчатых домика с гонтовыми крышами, кузницу, обнесли все это по периметру частоколом, устроили сувенирный магазин, автостоянку и взимали плату за вход. На роли поселенцев были наняты местные актеры – пенсионеры, историки, перегоревшие школьные учителя. Они одевались в костюмы горожан семнадцатого века и общались с посетителями. Поселение живой истории Гранитной гавани, действующее как некоммерческое предприятие, стало популярной достопримечательностью побережья. Сюда приезжали туристы и школьники, беседовали с поселенцами, расспрашивая об их повседневной жизни.

Изабель пыталась представить себе почтенную Ханну Суэйн, роль которой должна была исполнять. Скудные записи, в которых перечислялись владельцы скота в 1649 году, указывали, что ей тридцать два, а ее мужу Сэмюэлу Суэйну – тридцать шесть.

Больше ничего о Ханне известно не было – были ли у них с Сэмюэлом дети, любила ли она своего мужа, веселой она была или мрачной и почему супруги Суэйн решили покинуть Англию ради сомнительных радостей Нового Света. От них остались только два имени, затерянных среди страниц истории. Они вели борьбу за жизнь здесь, в устье этой реки, до того как в какой-то неизвестный момент поселение не было заброшено.

Изабель Дорр было сорок два – на десять лет больше, чем Ханне. Она пережила нервный срыв и, хотя пыталась справиться с помощью проверенных средств – наркотиков, алкоголя, йоги, буддизма, – впала в глубокую депрессию после того, как ее муж Джошуа Дорр одиннадцать лет назад пропал без вести во время парусной гонки в Англии. Не было ни тела, ни свидетелей, ни похорон, и Изабель не смогла смириться с утратой. Она не прошла положенные пять стадий горя, а застряла в колее между отрицанием и гневом.

Она страдала трихолломанией – то, что началось как глупая детская привычка, после исчезновения Джошуа переросло в полномасштабное расстройство, и она не могла перестать выдергивать волосы пальцами, как пинцетом. Когда у Итана начался переходный возраст, все стало еще хуже, и над ее ушами появились залысины. В конце концов она срезала волосы до трех миллиметров, чтобы за них нельзя было зацепиться пальцами, и стала носить прическу как у Шинейд О'Коннор[2]. Некоторые друзья говорили, что она выглядит классно и сексапильно. Она носила все головные уборы, какие носят люди, проходящие химиотерапию: и клоши, и бини, и вязаные шапки, и закрученные на макушке тюрбаны, а в тех редких случаях, когда хотела выглядеть классно и сексапильно или когда была дома одна, не носила вообще ничего. При росте в сто семьдесят пять сантиметров и стройной фигуре она выглядела в джинсах просто потрясающе, как говорили ей друзья. Когда она могла найти время, она занималась йогой с Кэти Маккинон в Маунтин-Холле, а каждое утро на рассвете гуляла с Флинном две мили до Колдервуд-Пойнт и обратно. Над губами у нее уже начали проступать вертикальные морщины, и лицо тяжелело, но в хорошие дни ей казалось, что она все-таки держится – что бы это ни значило.

И, по всей видимости, дела у нее шли лучше, чем у Ханны. Судя по тому, что она читала о первых колониальных поселенцах, они страдали от голода и часто умирали раньше срока. Неизвестно, сколько прожила Ханна, но, доживя до тридцати двух лет, она уже преодолела отметку того, что тогда считалось средним возрастом. Изабель представила себе Ханну: ее обветренную кожу, шрамы, располневшие и потрескавшиеся руки, грязные, сломанные ногти. Ее волосы, которые, если она их не выдергивала, несомненно, поредели от постоянного стресса и плохого питания, потускнели от плохого мытья и начали седеть. Ее красное лицо в лопнувщих венах, вертикальные морщины, глубже, чем у Изабель, обеспокоенно и смиренно поджатые губы.

Но характер из этого не складывался: эта женщина могла быть радушной, острой на язык, дерзкой, застенчивой, напористой, сильной, слабой, нежной, мягкой, вредной. Как о личности о Ханне Изабель не знала ничего.

Но голос Ханны начал звучать в ее голове. Он, как ушной червь, буравил мозг, отпускал неприятные комментарии.

«Ну что за свинарник ты развела! – ругался голос в доме Изабель. – Тебе не стыдно, женщина?»

И при виде закрытой двери в комнату Итана:

«Этот парень – бездельник! Лежебока! Почему он тебе не помогает?»

Ханны это голос или нет, Изабель не знала, но чувствовала, что он начинает ей нравиться.

Дорога заканчивалась гравийной стоянкой рядом с сувенирным магазином: скромным зданием в стиле национального парка, в котором, помимо самого магазина, располагался небольшой офис и биотуалеты.

А сегодня рядом с ним стояла еще и полицейская машина.

### 2

Когда-то давным-давно Алекс говорил:

– Софи, надо собираться, а то опоздаешь в школу. Что ты будешь на завтрак? Можно пожарить яичницу, или хрустящие тосты, или сварить кашу, или…

– «Счастливые хлопья».

– У меня нет «Счастливых хлопьев».

Софи разочарованно хмурилась.

– Но я хочу «Счастливые хлопья!»

– В них слишком много сахара, милая. Это вредно.

– А мама мне разрешает!

И Алекс сухо отвечал:

– Это как угодно, но у меня хлопьев нет.

Когда Софи было полгода и она только начинала есть твердую пищу, Алекс варил своей малышке органическую тыкву, готовил на пару органический шпинат, делал пюре из органических фруктов и изобретал разные другие высокопитательные блюда из ангельски чистых ингредиентов, огромные запасы которых хранил в морозильнике. Это приносило ему глубокое удовлетворение. «Быть отцом? Я справлюсь с этой миссией» – он так решил, и он справлялся. Но один из нюансов, которых он не ожидал, заключался в его собственном желании постоянно кормить свою дочь. Он стал одержимым, он понял, что это желание стало эволюционным императивом. Держа ложку над раскрытым ртом Софи, он представлял себя матерью-птицей. Казалось, все его внимание, все жизненные силы сосредоточились на том, чтобы он клал пищу в этот рот.

Но когда Софи исполнилось три года, ее вкусы резко изменились. Это совпало с разводом Алекса с ее матерью, чего он тоже не ожидал, и тем закономерным фактом, что ей пришлось питаться в двух разных квартирах. Вскоре она отказалась есть что угодно, кроме хлопьев. Алекс подозревал, что причина проста – это Моргана взялась пичкать его малышку всяким дерьмом.

– Я кормлю свою дочь только домашней едой! – отрезала она, когда он поднял эту тему.

Это происходит со всеми детьми, говорили ему другие родители. В семь лет Софи принимала только сладкую и соленую мешанину – хлопья с молоком или макароны с сыром.

Но в семь лет она по крайней мере говорила с ним, обнимала его, смеялась над его шутками.

Девять лет спустя она почти ничего не ела и не говорила, во всяком случае с ним, и, судя по всему, страдала от хронической усталости. Моргана отмахивалась в ответ на все его обеспокоенные разглагольствования. Это называется подростковый возраст, говорила она.

Вот как? Он таким подростком не был. И никто из его друзей – тоже. Они не шатались, как зомби, не стонали вместо того, чтобы говорить, не валялись на кроватях целыми днями, реагировали, когда к ним обращались, и у них работали не только мышцы, задействованные для того, чтобы пользоваться телефоном. Он настоял на том, чтобы Софи проверили на хроническую усталость или на какое-то другое неврастеническое расстройство, лишившее ее всех жизненных сил. Но она оказалась здоровой и нормальной. «Видишь, – сказала Моргана, – она нормальная».

– Софи? – Он постучал в ее дверь. – Осталось пять минут… Съешь что-нибудь, пожалуйста.

Пять минут спустя он снова постучал.

– Софи, пора идти…

– Хва-а-атит, па-а-ап, – промычала она из-за двери.

Наконец она вышла из комнаты, бледная, измученная, спотыкаясь, как во сне.

– На столе лежит тост. Возьми его с собой и съешь в машине.

– Не хочу.

– Просто возьми тост.

– Хва-а-атит, па-а-ап…

Таща за собой рюкзак – Алекс опасался, как бы у нее не развился сколиоз, – она выползла за дверь, бросила рюкзак на переднее пассажирское сиденье и плюхнулась на заднее.

Когда ей было семь и он пристегивал ее к автокреслу, Софи с ноткой вселенской печали говорила ему:

– Пап, а когда мы снова увидимся?

– В понедельник, милая. Я заеду за тобой после школы. Как всегда. Сегодня тебя заберет мать, и ты пробудешь с ней до выходных, а в следующий понедельник приеду я. Ты же знаешь, как работает система.

– Не мать, а мама, пап! Мама! Мамочка! Ты всегда называешь ее «мать»!

– Ну, это потому, что папа инопланетянин.

– Ты не инопланетянин!

– Разве я не показывал тебе свою летающую тарелку? Это складная модель, она лежит у меня в гараже.

– Папочка! – радостно визжала Софи.

Они оба знали график, установленный судом. Именно так поступали Алекс и Моргана: один в понедельник отвозил ее в школу, второй забирал на неделю. Таким образом им удавалось не приходить друг к другу домой.

Так почему она спрашивала? За исключением тех случаев, когда Моргана ездила в Европу за антиквариатом, этот график был неизменным с тех пор, как Софи исполнилось два. Неужели она старалась наладить отношения родителей? «Перестань, – говорил он себе. – Она пребывает в счастливом детском неведении. Она не будет тебя судить. Это ваше дело. Она просто хочет уверенности. Хочет услышать, как ты говоришь: в следующий понедельник я заберу тебя из школы, милая. Как обычно».

– В следующий понедельник я заберу тебя из школы, милая. Как обычно.

В последнее время все изменилось. Теперь Софи сама решала, какой родительский дом больше ей подходил с учетом ее занятий, планов и отношений с матерью на данном этапе.

– Нужно забрать Кендру, – сказала Софи с заднего сиденья.

Они подъехали к ее дому, Кендра открыла заднюю дверь и села рядом с Софи.

– Доброе утро, – вежливо сказала она Алексу.

– Привет, Кендра, – ответил он.

За всю дорогу по Вест-стрит к средней школе Гранитной гавани девочки не обменялись ни словом. Лишь время от времени с заднего сиденья доносились сдавленные, фыркающие звуки. Пересекая Рокленд-стрит, он взглянул на них в зеркало под предлогом того, что смотрит по сторонам. Сидя бок о бок, они обе, не отрываясь, таращились каждая в свой телефон.

С первого по пятый класс Софи училась в другой школе, «Йеллоу Хаус Вальдорф». В те времена он не просто высаживал ее перед школой. Он парковался, выходил из машины, отстегивал ремень безопасности, Софи выбиралась из машины, крепко обнимала его и говорила:

– Пока, папочка, я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, милая. Увидимся в следующий понедельник.

Она хватала свой маленький рюкзак и убегала от него, не оглядываясь, как через портал в волшебной сказке, через белые деревянные ворота, за которыми уже ждали Эрин и Кендра. Иногда Алекс стоял за воротами, улыбаясь счастливой улыбкой любящего отца и наблюдая, как они с подругами смеются, визжат, кривляются и корчат рожицы.

Теперь же Софи открыла переднюю пассажирскую дверь, вытащила рюкзак, толкнула за собой дверь с меньшим усилием, чем требовалось, чтобы ее закрыть, и побрела прочь. Все так же не оглядываясь, но теперь все было по-другому.

Алекс закрыл за ней дверь. Понаблюдал, как Софи и Кендра вливаются в толпу других девочек, как зачарованные, продвигаясь вперед и не отводя глаз от телефонов. Эти девочки – он еще воспринимал их как детей – были в обтягивающих джинсах с напылением (как Софи) или в черных штанах для йоги, в коротких джинсовых куртках поверх длинных фланелевых рубашек, старательно застегнутых не на те пуговицы. Волосы, щедро политые лаком или свисающие небрежными блестящими прядями, макияж, блеск для губ.

Ему хотелось крикнуть: «Пока, милая! Я тебя люблю!» – но она умерла бы от стыда.

### 3

Припарковавшись возле кофейни «Браун и Корд», Алекс направился туда за вторым стаканом кофе. В термосе слева, на котором стояла надпись «Биологическая опасность», плескалась жидкость, способная заставить пожарных ехать на Механик-стрит, ловцов омаров – отправляться в море еще до рассвета, тюремных охранников – выходить на восьмичасовую смену в «Супермакс»[3]. По большей части кофе, который готовили в кофейнях Соединенных Штатов, казался Алексу безвкусным, и лишь «Биологическая опасность», разработанная Гэри, владельцем и обжарщиком «Браун и Корд», носившим подтяжки и моржовые усы, могла поставить его на ноги.

Со стаканчиком в руке он проехал по Юнион-стрит и припарковался в нескольких сотнях метров от большого дома с башенкой, где теперь располагалось Историческое общество Гранитной гавани. Он приехал на семь минут раньше.

Гленн Белл, директор общества, два дня назад позвонил ему и спросил, будет ли он заинтересован в написании иллюстрированной книги об истории Гранитной гавани, которую заказало Историческое общество, и сможет ли совместить работу над ней и свой график. Алекс стал одним из нескольких местных авторов, к которым обратилось Историческое общество, рассказал ему Гленн. Гонорар составит пятьдесят тысяч долларов, работа должна быть завершена в течение года.

Гленн не сказал ему, кто другие претенденты, но Алекс догадался и сам.

Хад Стрэдлинг, чья серия романов под названием «Сельдь и вино из бузины» об эпохе Великой депрессии и четырех сестрах, женах рыбаков штата Мэн, живущих у залива Пенобскот, принесла ему большой успех. Хад даже повесил возле сарая, где писал, табличку с надписью: «Хадсон Стрэндлинг, писатель, отмеченный “Нью-Йорк Таймс”». Его фанаты и просто туристы останавливались возле этой таблички, заходили в сарай, покупали книги Хада и фотографировались с ним.

Мэри Луиза Ралстон, автор настоящего бестселлера «Нью-Йорк Таймс» под названием «Лето на Мохигане» – о том, как художница, пережившая тяжелый развод, полюбила ветерана вьетнамской войны, орнитолога, приехавшего считать цапель на прибрежном острове. Впоследствии Мэри Луиза опубликовала еще два романа, «Падение Айлборо» и «Остров Верхнего Равноденствия». Они тоже стали бестселлерами «Нью-Йорк Таймс», и Алекс сомневался, что предложение Гленна ее заинтересует.

Хэтч Сторнуэ с гладковыбритым лицом и густыми бакенбардами, как у капитанов китобойных судов, автор двадцати или тридцати тоненьких книжек и монографий о морских тайнах и кораблекрушениях. Его стиль, «густой, как похлебка из лобстера», возможно, не вполне соответствовал ожиданиям Исторического общества, но его исследовательские навыки и знание местной истории были неоспоримы.

Что касается литературных успехов Алекса, они не были оценены издателями и не имели никакого отношения к штату Мэн: действие двух его романов происходило в рабочем пригороде Манчестера, где он вырос, в первые годы нового тысячелетия. Но один из них, «Своллоу-стрит», вошел в шорт-лист Букеровской премии, а журнал «Гранта» однажды включил его в список лучших британских романистов моложе тридцати лет.

Он допил кофе, проехал по Юнион-стрит и припарковался перед зданием Исторического общества.

– Добрый день, Алекс.

Гленн Белл сам открыл дверь, улыбнулся, сжал руку Алекса в своей ладони и повел его по длинному коридору, увешанному картами и картинами маслом.

Гленн и его жена Тинкер, оставившая себе девичью фамилию, Фокс, хотя ее все равно все называли Тинкер Белл[4], были в Гранитной гавани влиятельной парой. Деньги Тинкер позволяли ей входить в городской совет; Гленну – быть активным членом Ротари-клуба, Ассоциации водораздела Мегантика, директором Исторического общества; им обоим – щедро жертвовать большие суммы в пользу библиотек, литературных и художественных фестивалей, а еще – делать косметические операции. Их лица после подтяжек стали гладкими, блестящими масками. Сегодня утром редеющие волосы Гленна отливали каштановым, и на коже головы все еще виднелись следы краски.

– Вы здесь раньше были?

– Да.

Гленн, казалось, не услышал.

– Интереснейшее место. Давайте прогуляемся.

Он провел Алекса по великолепным комнатам, где огромные, от пола до потолка, шкафы были заставлены книгами без переплетов, и в кожаных переплетах, и в синих и зеленых тканевых; между шкафами висели старые морские карты, фотографии, пейзажи побережья штата Мэн, прозрачного в сумерках, – морские брызги разбивались о неподатливый гранит.

Экскурсия завершилась в кабинете Гленна.

– Ну как, подумали насчет работы?

Телефон в кармане куртки Алекса громко завибрировал.

– Возьметесь?

– Да, конечно, – ответил Алекс. – Я думал об этом, я… с радостью возьмусь.

– Как вы будете совмещать ее с вашей основной работой?

– Мне кажется, я справлюсь с тем и с другим. Я найду время.

Во всяком случае, он будет писать. И получать за это деньги.

Телефон затих.

– Что ж, мы рассмотрели все варианты… У нас в городе много талантливых авторов… – Гленн аж засиял, выдерживая напряженную паузу. – И решили выбрать вас, Алекс. Мы все читали вашу книгу. Мы все сошлись во мнениях. Я имею в виду, в плане того, что вы настоящий писатель. Не хочу критиковать других кандидатов, но Букмановская премия – это впечатляет.

– Я ее не получил. – Алекс удивился, что Гленн знал об этом и даже почти правильно запомнил название. – Только попал в шорт-лист.

– Значит, вы попали в число победителей. Здесь вы на голову выше остальных. И нам нравится ваш стиль и образ жизни.

Алекс не сомневался, что стилем и образом жизни – которые так нравились Гленну, Тинкер и другим общественным и политическим деятелям и влиятельным лицам города – он отчасти обязан Моргане и тем фактом, что после развода она приобрела особняк на Честнат-стрит, в историческом районе. Дом, носивший название «Беллепорт» и спроектированный знаменитой фирмой «Маккин, Мид и Уайт», был национальным историческим памятником, и Моргана отремонтировала его так, что о нем написали в архитектурном журнале. Ее вечеринки в саду, в беседке и на с террасе с видом на залив Пенобскот дали ей возможность войти в правление Исторического общества. Забавляя немногочисленных друзей неприятными историями из жизни Алекса, публично об отце своей дочери она отзывалась хорошо – и, без сомнения, сыграла важную роль в том, чтобы ему поручили работу над книгой, а у нее появилась возможность вечно тыкать его в это носом.

– Что ж, я очень рад это слышать, Гленн. Спасибо.

– Отлично! Мы все очень рады! Бетси – наша Бетси Плурд – вы знаете Бетси, я уверен, – она здесь почти каждый день. Она прекрасно знакома с нашей библиотекой. Она станет вам отличным помощником.

Телефон Алекса вновь завибрировал.

– Ну, посмотрите уж, что там такое, – милостиво позволил Гленн, откинувшись на спинку кожаного кресла.

– Хорошо, спасибо. – Алекс достал телефон из кармана и взглянул на экран. – Это по работе. Мне лучше ответить.

Слушая собеседника, он старался не смотреть в глазки-бусинки Гленна. Собрался с силами. Сказал, что уже едет, и сунул телефон обратно в карман.

– Гленн, мне очень жаль, но мне пора.

– Соглашусь – если вас ждут, значит, вас ждут, верно? Детали мы можем обсудить и потом. Мне просто хотелось сказать вам, что вы в нашей команде, и мы очень счастливы.

– Это замечательно. – Алекс поднялся. – Я тоже. Спасибо.

Проехав около ста метров по Юнион-стрит, он включил синие полицейские стробоскопы, встроенные в его «Субару», и прибавил скорость.

### 4

Алекс увидел патрульного Марка Бельца за желтой лентой, натянутой у сувенирного магазина. Большой, упитанный Марк стоял возле клумбы и, положив руку на бедро, смотрел на цветы так, будто был заворожен их красотой. Алекс нырнул под ленту и подошел к нему. Марк поднял глаза, и их взгляды встретились.

– Доброе утро, детектив.

Они были знакомы семь лет. До того как Алекс стал детективом, они вместе служили патрульными и называли друг друга просто по имени. Марк был по меньшей мере на десять лет моложе, но в полиции работал лет с двадцати и к тому времени, когда Алекс только пришел в отдел, был уже опытным сотрудником и первые два года работы Алекса охотно помогал ему советами.

А теперь называл его детективом.

Надевая фуражку, он смотрел в сторону.

– Там, – сказал он и неуклюже побрел по воссозданной деревне, мимо бревенчатых хижин, хозяйственных построек и кузницы к открытому пространству, где была посажена трава, выложены гранитные дорожки и разбиты несколько грядок. Алекс последовал за ним.

Марк остановился возле грядок с тыквами, кабачками и другими растениями, там, где вспаханный чернозем сменялся сплетениями корней и папоротниками, за которыми кончалось Поселение и начинался лес.

– Вот, – сказал Марк и указал на деревья, вверх.

Но Алекс уже и сам увидел обнаженное мужское тело, свисавшее со странной конструкции: прямоугольника размером с дверной косяк, сложенного из скрепленных вместе болтами брусьев два на четыре, приделанных к простому фанерному ящику. Тело подвесили за запятья к короткой перекладине в дверном пространстве между вертикальными столбами. Это выглядело почти как художественная инсталляция, грубая, дерзкая, призванная шокировать.

Почему тот, кто это сделал, выбрал именно такую структуру? Сразу за конструкцией рос крепкий дуб с могучими ветвями.

Прежде чем Алекс заметил что-либо еще, ему бросилась в глаза самая заметная и пугающая особенность: длинный, чистый вертикальный разрез, который шел от грудины через центр пупка и заканчивался над лобковой костью. Края раны находились друг от друга на расстоянии сантиметра. Их легко было стянуть длинным рядом швов.

Алекс посмотрел вниз, на папоротники и болотную траву, отделявшие его от тела, свисающего с рамы. Крови не было.

– Ты подходил к телу, Марк?

– Не ближе, чем ты сейчас.

– А человек, который его нашел?

– Это был Джефф Блок, один из здешних обитателей. Не думаю, что он рискнул подходить ближе. Он сказал, что, как только это увидел, сразу же рванул прочь.

Алекс медленно продвигался вперед, стараясь ничего не нарушить, внимательно следя, куда он ставит ногу, приглядываясь к растительности и стараясь обнаружить следы. Вместе с тем он старался рассмотреть и тело. Длинная каштановая челка закрывала лицо; голова свисала над грудью, как будто глядя вниз на рану. Погибший был высоким, худым, жилистым и, как легко заметил Алекс, совсем молодым.

Проработав в полиции семь лет, Алекс видел своими глазами только четыре трупа. Проблемы Гранитной гавани в основном сводились к нарушениям правил дорожного движения, козням дачников, домашним неприятностям и кражам велосипедов. Среди смертей, которые ему пришлось расследовать, было самоубийство подростка, застрелившегося в спальне на Джон-стрит, причем так аккуратно, что все следы беспорядка легко скрыло толстое шерстяное одеяло, украшенное гербом. Трое других стали жертвами несчастных случаев: один утонул, второй упал со скалы, третья, алкоголичка, по словам ее родственников, насмерть замерзла на собственном заднем дворе в нескольких метрах от открытой двери.

Убитых и убийц он никогда не видел.

Подойдя еще ближе, Алекс почувствовал, как защемило в груди, когда он понял, что знает этого мальчика.

Он услышал, как Марк подошел и остановился прямо у него за спиной. Снял фуражку, посмотрел вверх.

– Это Шейн Картер.

Софи знала Шейна.

– Сын Дорин Визнер, – продолжал Марк. – Он учится в одиннадцатом классе с моими ребятами, Джеком и Дэвидом. Их знает Джуди из участка.

– Его фамилия – Картер, а его материи – Визнер?

– Картер – фамилия его отца. Дорин второй раз вышла замуж, за Денниса Визнера.

Марк говорил с сильным акцентом: «Кауртер. Заумуж…»

Осторожно ставя ноги, Алекс обошел висевшего мальчика. С этой стороны лучше было видно лицо. Он мог оказаться любым мальчиком из Гранитной гавани, мальчиком, которого Алекс видел всю его жизнь, который сливался с грудой расстегнутых курток, незаправленных рубашек и развязанных шнурков, с остальными такими же ребятами, заходившими в школу и выходившими из нее, снующими по библиотеке и даже по дому Алекса. Веки мальчика были полуоткрыты, и казалось, будто он мирно дремлет.

На листьях у основания рамы не было никаких следов крови, никаких следов ног, никаких следов происшествия. Это было не место убийства. Мальчика привезли сюда уже мертвым. Возможно, судмедэксперты могли обнаружить…

– О, господи! – вдруг воскликнул Марк.

Алекс поднял глаза. Мужчины в шоке наблюдали, как из раны чуть выше пупка высунулись конечности… Края раны раздвинулись… Кто-то проталкивался изнутри…

– О… черт…

Появилась маленькая, широкая, измазанная запекшейся кровью голова. Выпуклый золотой глаз закрылся и медленно открылся.

– Что за…

– Это лягушка, – сказал Алекс.

– Какого черта она там делает?

– Хороший вопрос.

Лапка лягушки потянулась вдоль разреза, выпуклые пальцы схватились за край. Голова чуть дернулась. Появилась задняя лапка…

Лягушка прыгнула и плюхнулась на листья между мужчинами.

– Нам нужно ее поймать, Марк!

Лягушка поскакала прочь, за раму, к деревьям. Испугавшись тяжелых шагов Марка, отпрыгнула в сторону и оказалась у ног Алекса. Он упал на колени, выставил локти вперед, крепко сжал лягушку обеими руками.

– Тащи пакет! И перчатки!

– Ладно.

Марк побежал за всем этим, тяжело дыша и звякая ремнем.

Лягушка извивалась. Алекс крепко держал ее, ощущая влажную густую кровь на холодной коже рептилии.

### 5

При виде полицейской машины Изабель замедлила ход. Марк Бельц, один из патрульных Гранитной гавани, стоял возле желтой ленты и разговаривал с детективом Алексом Брангвеном. Оба повернулись и посмотрели в сторону Изабель, когда она остановилась посреди парковки. Следом за ней подъехала вторая патрульная машина. Мерцающий свет крыши ударил ей в глаза. В голове заметались безумные мысли:

«Они приехали за мной? Что я натворила? Вдруг что-то случилось с Итаном? Нет, он дома, в постели… наверное».

Марк Бельц отошел в сторону, давая ей припарковаться. Патрульная машина обогнула ее автомобиль и остановилась возле ленты.

– Доброе утро, миссис Дорр, – сказал Марк, когда она вышла. – Мы вас очень просим пока подождать в сувенирном магазине.

– Что случилось? Почему вы здесь?

– Возникла чрезвычайная ситуация. Пожалуйста, подождите пока в сувенирном магазине. – Он указал на этот магазин, будто направляя движения Изабель.

Она перевела взгляд на детектива. Он разговаривал с Бекки Уотрус, молодой коренастой патрульной в слишком тесной униформе. Бекки приехала на второй полицейской машине.

– Миссис Дорр, пожалуйста…

– Да. Простите.

Когда она вошла в сувенирный магазин, крошечная старушка метнулась к ней и сжала ее руку.

– О боже, Изабель! Сегодня твой первый день!

Нэнси Килер взглянула на нее сквозь кривые очки в проволочной оправе.

Изабель едва узнала свою подругу. Высохшее лицо в обрамлении льняного чепчика казалось брошкой в сравнении с объемистым нарядом почтенной жены. Нэнси и ее муж Грэм владели небольшой гостиницей «Бельведер Инн» на Бэйвью-стрит с видом на воду. После того как Грэм в шестьдесят восемь лет умер от рака, Нэнси продала гостиницу. Но год спустя, устав сидеть в маленьком домике на Си-стрит, она решила попробовать себя в актерском мастерстве. Нэнси досталась роль почтенной Хоу. Когда ее привычный стиль – седая стрижка, большие круглые черепаховые очки, черный пиджак, узкие модные джинсы – сменился нарядом семнадцатого века, узнать ее стало можно лишь благодаря росту в метр пятьдесят. Изабель обвела глазами других собравшихся.

– Вот и Изабель, – сказал Честер Коффи, стоявший рядом с Нэнси.

Честер – или почтенный кузнец Денхэм – больше походил на лесное существо, чем на отца-пилигрима. Пышная борода начиналась от самых его румяных щек и доходила до горла, редкие волосы прикрывала бесформенная фетровая шляпа с фазаньим пером. Крепкую, как бочка, грудь подчеркивала темная кожаная куртка со множеством карманов, а ноги прикрывали мешковатые шерстяные штаны до колен.

– Почтенная Суэйн, – торжественно приветствовал ее Монте Гловер – почтенный судья Клюс – глубоким баритоном, украшавшим и спасавшим небольшой, но преданный своему делу хор Гранитной гавани. – Роджер сварил кофе.

Роджер Пристли, он же почтенный аптекарь Боулз – стройный, лет сорока, с коротко подстриженными седыми бакенбардами, – вынул из-под прилавка кофейник. Это Роджер раздал им подходящие роли и рассказал подробности из жизни их персонажей, которыми они должны были делиться с посетителями. Четвертый мужчина, Джефф Блок – почтенный Суэйн, строитель лодок и муж Ханны, – сидел в кресле. Все они смотрели на Изабель.

– Почему здесь полиция? – спросила она. – Что происходит?

– Я нашел тело возле огорода, – сказал Монте Гловер.

Его глубокий голос прозвучал торжественно, как в театре.

– О господи! – Изабель быстро взглянула на Джеффа и тут же перевела взгляд на остальных. – Чье?

– Мальчика, – сказал Роджер, – по всей видимости, старшеклассника. Какого-то такого возраста.

– О господи! Кого?

– Нам не сказали.

«Итан дома в кровати, спит», – вновь сказала она себе. Он всегда в это время еще спал. Но со вчерашнего вечера она его не видела.

Она отошла в сторону, выудила телефон из кармана, свисавшего из-под многочисленных слоев, набрала номер сына. Ответом стало голосовое сообщение. Она отправила СМС: «Итан, позвони мне, как только проснешься. Это ОЧЕНЬ ВАЖНО. Позвони сразу же. Я серьезно. Позвони».

– Совсем ребенок, – покачал Джефф головой.

– Ох, Джефф… – Нэнси медленно подошла к нему, опустилась на колени и сжала ту его руку, в которой не была зажата кружка с кофе. – Ты как?

Джефф пожал плечами.

– Да нормально… спасибо.

Они услышали, как колеса зашуршали по гравию.

– Еще полицейские машины, – сказал Честер, стоявший у окна.

Подойдя к нему, Изабель увидела, как на стоянку въезжают два белых фургона без окон и опознавательных знаков. Из фургонов вышли мужчины и женщины в защитных костюмах, резиновых ботинках и перчатках. Марк Бельц начал что-то им говорить. Изабель увидела, как к сувенирному магазину идет детектив Алекс Брангвен, и отошла от окна.

Дверь, заскрежетав, открылась, и Алекс вошел.

– Доброе утро всем. – Присмотревшись, он узнал Нэнси. – Привет, Нэнси.

– Привет, Алекс.

Он кивнул Изабель.

– Привет, – сказала она.

Он перевел взгляд на мужчин.

– Доброе утро. Я детектив Брангвен. Думаю, мы все знаем друг друга, во всяком случае, в лицо.

– Доброе утро, детектив. Я Роджер Пристли, – сказал Роджер.

Следом представились остальные.

– Это вы нашли тело и вызвали полицию? – спросил Алекс Джеффа Блока.

– Да, сэр.

Где-то в складках костюма Изабель запищал телефон. Писк был громкий, и все его услышали.

– Тебе очень надо ответить? – спросил Алекс.

Она уже откопала телефон.

– Да. Прошу прощения.

– Ничего страшного, – сказал Алекс.

«Что?» – ответил Итан.

С ним все было в порядке. От облегчения у нее подкосились ноги, и она едва не рухнула на пол. Но в единственном слове и вопросительном знаке чувствовалось его раздражение.

«Я скоро приеду, – написала она. – Сиди дома!»

Телефон тут же запищал в ответ.

«Мам, расслабься».

Больше не глядя на нее, Алекс обратился ко всем собравшимся:

– Наша команда, по всей видимости, пробудет здесь большую часть дня. Нам придется закрыть Поселение для посещений. Во всяком случае, на сегодня. И задать вам пару вопросов… Это все, кто здесь работает?

– Билл и Джен Конрады еще не пришли, – сказал Роджер. – И Сильвия Гриннелл, управляющая этим магазином. Она придет к десяти.

– Хорошо. Мне сейчас нужно будет отойти, а с вами поговорит патрульный Бельц. Он возьмет номера ваших телефонов и скажет, когда вы сможете вернуться домой. Чуть позже я позвоню вам и назначу встречу. Поэтому, пожалуйста, не покидайте город. – Он вынул из кармана пиджака визитные карточки и положил их на прилавок сувенирного магазина. – Здесь указан мой номер телефона и адрес электронной почты. Пожалуйста, возьмите по карточке.

– Ты знаешь, кто это? – спросила Изабель.

Он посмотрел на нее и вновь обвел глазами комнату.

– Пока у нас нет никакой информации по этому поводу.

Алекс повернулся. Дверь снова со скрежетом открылась, и он захлопнул ее за собой.

### 6

Выйдя на улицу, Алекс позвонил Моргане. Как обычно, услышал голос автоответчика: «Привет! Это Моргана Клэймор. Мне так жаль, что я не могу ответить на ваш звонок. – Дружелюбный, приятный тон техасского риэлтора или секретаря церкви Евангелия процветания. – Пожалуйста, оставьте мне сообщение, и я обязательно вам перезвоню».

– Моргана, перезвони мне, очень прошу. Это важно. Нужно немедленно забрать Софи из школы, отвезти домой и не выпускать. Случилось кое-что важное, связанное с ее одноклассниками и друзьями. Перезвони, как только сможешь.

Алекс повернулся к Марку Бенцу, стоявшему неподалеку.

– Где лягушка, Марк?

– В машине. Сунул ее в пакет с дырками, чтобы поступал воздух.

– Отнеси ее судмедэксперту. Кроме него и команды экспертов никому ничего не говори. Никто не должен знать. Только убийца.

– Хорошо. Я сфотографировал лицо Шейна и отправил Джуди. Она знает Дорин и ее семью еще с начальной школы. Она позвонит ее двоюродной сестре, Кэти Фримонт, чтобы та пришла к Дорин и обо всем ей рассказала, и отправит Кэти фото, чтобы та могла опознать Шейна.

– Я сейчас туда поеду.

Вернувшись в машину, он позвонил Джуди Уэйт, диспетчеру отдела.

– Да. Господи, это Шейн, сын Дорин.

– Можешь прислать мне адрес, Джуди? Я сам туда подъеду.

– Да, сейчас. Они живут на Кобб-роуд. Бедная женщина.

Он снова позвонил Моргане – опять автоответчик. Он не мог выбросить из головы жуткую картинку: вместо этого мальчика к перекладине подвешена Софи, и внутри нее лягушка. Но он отвез ее в школу, напомнил себе Алекс. Он видел, как они с Кендрой выходили из машины. Она в безопасности – пока. В последние годы, после всех этих историй о стрельбе в школах, охрана была усилена. Люди боялись, что это может призойти и в Гранитной гавани.

И, судя по всему, не только это.

Лучше, если Софи будет дома, в безопасности – во всяком случае, после школы, – пока он не найдет убийцу.

Ну-ну. В прошлом году Софи открыла для себя возможность делать все, что захочет. Последний барьер родительского принуждения – с помощью угроз, взяток и особых условий – рухнул, когда Софи открыла для себя силу слова «нет». И его не менее сурового помощника «мне все равно» в ответ на угрозы наказать ее или оставить без карманных денег.

Как это произошло? Ее друзья, судя по тому, что он знал из разговоров с их родителями, были точно такими же. Подобную независимость от мнения родителей в детстве Алекса и представить было невозможно. Его отец ударил бы его по уху, если бы Алекс говорил с ним так, как с Алексом говорила Софи. Он вообще не мог контролировать свою дочь. Когда он пытался хоть как-то узаконить ее безграничную свободу, она разрушала его попытки своей собственной неприступной логикой или явным отказом. Моргана вела себя жестче – она была плохим полицейским. Может быть, ей помогала особая связь матери и дочери или еще что-нибудь магическое.

И тем не менее нужно было что-то придумать, чтобы держать ее при себе. Как можно реже выпускать из дома. Как можно больше за ней следить. Он должен был убедить в этом Моргану. Последствием недосмотра могла стать смерть, ужасная смерть. И это было куда серьезнее испорченных отношений.

Его телефон завибрировал – Джуди прислала адрес матери Шейна. Он щелкнул по нему, открылась гугл-карта.

Кобб-роуд вела в гору через лес вдали от моря. Ее проложили, чтобы перевозить пиломатериалы и гранит из лесов и карьеров к центру побережья и погружать там на борт огромных четырех- и пятимачтовых шхун, когда-то заполнявших Гранитную гавань.

Когда машина выехала из леса, Алексу предстал совершенно другой штат Мэн, нисколько не интересный ни туристам, ни любителям природы, ни лыжникам. Большинство старых деревянных фермерских домов снесли и заменили несимпатичными, но зато хорошо отапливаемыми ранчо и коттеджами, обшитыми сайдингом.

Дом Шейна представлял собой ранчо с белыми виниловыми стенами. Он стоял на краю дороги перед небольшим полем, вырубленным среди хилого леса. В нескошенной траве валялись останки старых автомобилей, тракторов, ржавых снегоочистителей, бочек и лодок из бергласа, поросшие серой плесенью. Над входной дверью были прибиты ветхие праздничные гирлянды.

– Миссис Визнер, – сказал Алекс, когда дверь открылась. – Детектив Брангвен, полиция Гранитной гавани. Ваша сестра…

– Да, она здесь. Я все знаю. Заходите.

Дорин Визнер на миг встретилась с ним взглядом. Ее лицо было бесстрастным, рот вытянулся узкой щелкой. Если бы она не горбилась так сильно, она могла бы быть довольно высокой, где-то метр семьдесят или семьдесят пять. Джинсы и слишком большая толстовка с надписью «Патриот» болтались на ее худом, почти истощенном теле. Тонкие волосы начали седеть. Лет пятьдесят, подумал Алекс. Но если Шейну, старшему ее ребенку, было всего шестнадцать, ей могло быть и под сорок. Просто она перестала за собой следить.

Шаркая тапочками, она прошла в дом. Алекс проследовал за ней в открытую кухню.

– Моя сестра Кэти, – сказала она.

Еще одна толстовка «Патриот», такая же серая, но размера XXL, обтянувшая подушки грудей и живота. Глаза Кэти впились в Алекса, будто спрашивая: «Ну и что ты намерен с этим делать?»

Дорин села за стол, зажгла сигарету. Кэти уже курила. Кухня наполнилась затхлым сигаретным дымом. Здесь господствовал тот же принцип оформления, что и во всем остальном доме: ничего не выбрасывать. Полки и столешница были завалены старыми поздравительными открытками, пластиковыми фигурками животных, копилками, каталогами, старыми объявлениями.

– Миссис Визнер, я очень сожалею о вашей утрате. – Эти слова были банальны, но других он не нашел. И он искренне ей сочувствовал. – Вы видели фотографию, которую мы прислали?

Он взглянул на Кэти.

– Это он, – сказала Дорин.

– Если не возражаете, я задам вам пару вопросов.

# Примечания

1

Аналог шаурмы.

2

Шинейд О'Коннор (1966–2023) – ирландская вокалистка, композитор и актриса. Стриглась почти наголо, поскольку считала нужным привлекать внимание к своему творчеству, а не спекулировать на красоте.

3

Исправительная тюрьма максимально строгого режима в Колорадо.

4

Отсылка к фее Тинкербелл, героине диснеевского мультфильма о Питере Пэне.