# Дочь хитрости и обмана

Mel Bek

Леся после смерти матери переезжает вместе с отцом и старшим братом…

Так могла начаться аннотация моей книги, но, что если судьба главной героини измениться и перестанет быть обычной и скучной. Но, если бы не вмешательство скандинавских богов, Леся бы не догадалась, что является дочерью одного из самых скандальных богов Асгарда.

## ГЛАВА 1


Личный дневник В.С.


19 октября 2001 года


К дедушке меня отправили, едва мне исполнилось шестнадцать лет. Это было в первый раз. Родители, как всегда, бормотали что-то о "свежем воздухе" и "укреплении здоровья", но я-то знала – они просто хотели от меня избавиться. Слишком много вопросов. Слишком много… особенного.

Дедушкин дом стоял на краю леса, словно последний оплот цивилизации перед тьмой. Он всегда казался мне странным, даже зловещим. Тяжелые дубовые двери, узкие окна, за которыми всегда мерещились тени. Внутри пахло сыростью и пылью, а еще чем-то неуловимо мерзким, напоминающим тлен. Дедушка был немногословен, его взгляд – тяжелым и изучающим. Он казался старше, чем был на самом деле. Морщины на его лице складывались в жутковатые узоры, словно вырезанные ножом на старой древесине. Его руки… Ох, эти руки! Длинные, костлявые, с желтыми ногтями, похожими на когти. Они пугали меня больше всего на свете.

Первую ночь я почти не спала. Слышала скрипы половиц, завывание ветра за окном, какие-то тихие шорохи в стенах. Мне казалось, что кто-то наблюдает за мной из темноты. Под утро задремала, но проснулась от жуткого ощущения, будто кто-то стоит у моей кровати. Открыла глаза, но никого не увидела. Лишь тусклый свет луны пробивался сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в мертвенно-бледные тона.

На следующий день дедушка предложил мне прогуляться в лес. Я не хотела, но отказаться не посмела. Лес был густым и мрачным. Деревья стояли плотной стеной, словно живые мертвецы, тянущие ко мне свои скрюченные ветви. Солнце едва пробивалось сквозь листву, создавая ощущение постоянных сумерек. В воздухе висел запах гнили и прелых листьев. Чем дальше мы уходили вглубь, тем сильнее становилось мое беспокойство. Мне чудилось, что за нами кто-то следит, кто-то невидимый и злобный. Сердце бешено колотилось в груди, а по спине бегали мурашки.

Вдруг дедушка остановился. Он стоял у старого, полусгнившего дерева, обвитого лианами. В его глазах я увидела странный блеск, словно безумие.


20 октября 2001 года

Едва мы вернулись домой, дедушка закрыл все двери и окна на засовы.В подвале было сыро и холодно. Пахло землей и плесенью. Единственным источником света была тусклая лампочка, свисавшая с потолка на тонком проводе. Она мерцала, отбрасывая причудливые тени на стены, словно танцующие призраки. Я прижалась к стене, пытаясь успокоить дрожь. Что происходит? Почему дедушка так испугался?

Голоса доносились сверху приглушенно, но я могла различить их напряженный, зловещий тон. Дедушка говорил с кем-то, голос второго человека был мне незнаком. Они шептались, словно заговорщики, произнося какие-то непонятные слова и фразы. Я чувствовала, как страх парализует меня, сковывая каждое движение.

Вдруг раздался громкий стук, затем приглушенный звук падающего тела. Я замерла, боясь пошевелиться. Что это было? Кто упал? Дедушка… или тот незнакомец?

Тишина. Зловещая, давящая тишина. Она казалась вечной.

И тут я почувствовала, как что-то тянет меня вниз. Слабый ветерок задувает в щели под потолком, а с потолка капоют маленькие капли, попадая на лицо. Из темноты, окружающей меня, возникло ощущение чьего-то присутствия. Холодок пробежал по коже, волосы встали дыбом на затылке. Я хотела крикнуть, позвать на помощь, но голос словно застрял в горле

Темнота сгущалась, становилась осязаемой. Будто живая, она обволакивала меня, лишая возможности дышать. Я попыталась оттолкнуть ее, сопротивляться, но силы покидали меня.

И вдруг… я почувствовала, как меня тянут. Что-то невидимое, но очень сильное, схватило меня за ноги и потащило вглубь подвала, в самую гущу тьмы. Я отчаянно цеплялась за стены, царапала грязный пол, но хватка была железной. Меня неумолимо затягивало в бездну.

Последнее, что я увидела, прежде чем потерять сознание, – это мерцающая лампочка, растворяющаяся в непроглядной тьме.

Я очнулась в лесу. Лежала на холодной, влажной земле, усыпанной прелыми листьями. Вокруг стояли высокие, мрачные сосны, словно безмолвные свидетели произошедшего. Небо было затянуто серыми тучами, сквозь которые едва пробивался тусклый свет. Я не понимала, где я и как сюда попала. В голове царил хаос, обрывки воспоминаний смешивались с кошмарными видениями. Дедушкин дом, подвал, тьма… Что это было? Сон? Галлюцинация?

Попыталась встать, но все тело пронзила острая боль. Ноги подкашивались, голова кружилась. С трудом поднявшись, я осмотрелась. Вокруг был только лес, бескрайний и зловещий. Я была одна. Растерянная и напуганная.

И тут я увидела это. Далеко впереди, сквозь деревья, промелькнул силуэт. Высокий, худой, с длинными, развевающимися волосами. Он стоял неподвижно, словно наблюдая за мной. Я попыталась позвать его, но из горла вырвался лишь хриплый шепот. Силуэт исчез, растворившись в густой чаще.

Я побежала. Не зная куда, не зная зачем. Просто бежала, стараясь убежать от страха, от безумия, от преследующих меня кошмаров. Бежала, пока не упала без сил, обессиленная и отчаявшаяся.

Позже меня нашли. Полицейские, спасатели, волонтеры – не знаю, кто именно. Помню лишь яркий свет фонариков, обеспокоенные лица и бесконечные вопросы, на которые я не могла ответить.

Я была в норвежском лесу. Как я туда попала, никто не знал. И я тоже.

Дедушку так и не нашли. Его дом стоял заброшенным и пустым, словно зловещий памятник произошедшей трагедии. Полиция проводила расследование, но безрезультатно. Дело закрыли.


…


2025 год

Леся застыла на пороге своей комнаты, словно не решаясь сделать шаг внутрь. Комната отзывалась эхом ее внутреннего состояния – тихой замкнутости, несмелой попытки обжиться на новом месте.

Первое, что бросалось в глаза – это простота, граничащая с аскетизмом. Старый деревянный дом диктовал свои условия. Стены, выкрашенные в приглушенный серый цвет, казались прохладными, несмотря на мягкий свет, проникающий сквозь окно. Окно, большое и прямоугольное, выходило на задний двор, где виднелись верхушки заснеженных елей – типичный норвежский пейзаж, который Леся пока не могла прочувствовать сердцем.

Мебель было немного: кровать с высоким, резным изголовьем, покрытая простым, вязаным пледом серого цвета; старый, скрипучий письменный стол, доставшийся от прежних хозяев, с одинокой настольной лампой, отбрасываемой теплый свет на его поверхность; и небольшой платяной шкаф, чьи дверцы украшали вырезанные изображения викингов, словно напоминая о древней истории этого сурового края.

На столе можно было заметить несколько открытых тетрадей и учебников английского языка – Леся еще изучала норвежский, и обучение давалось ей нелегко, усугубляя её природную замкнутость. Рядом с учебниками лежали наушники – её способ отгородиться от внешнего мира, погрузиться в музыку, которая была для нее единственным способом выразить эмоции.

На стенах почти мало было украшений. Лишь небольшая фотография в рамке, прислоненная к стене над кроватью, выдавала связь с прошлой жизнью. На фотографии – Леся с братом на фоне типичного американского пляжа в штате Флорида, залитого солнечным светом. Сейчас это казалось далеким и нереальным. Возле окна на деревянной раме красовались веники сушёной травы неизвестного происхождения.На полу лежал домотканый коврик с геометрическим узором в приглушенных тонах – серый, синий и коричневый. Он был единственным предметом в комнате, который привносил немного уюта.

В целом комната казалась временным пристанищем, местом, где можно переночевать, но не чувствовать себя дома. Она отражала внутреннее состояние Леси – одиночество, скованность и несмелую надежду когда-нибудь почувствовать себя здесь своей. Необходимо было время, чтобы этот холодный норвежский дом согрелся теплом ее души.

– Ты задумчива, сестра? – сказал Даниэль, старший брат девушки, который занёс коробку с её оставшимися вещами. Там лежала её коллекция старых пластинок и кассет, которые она собирала по всему штату ещё с детства.

– Тебе нравится здесь? – мысленно вслух спросила его Леся, садясь на край кровать, сложив руки на коленях. В её глазах таилось беспокойство.

– Я знаю, что ты хочешь, но… мама была бы рада вернуться....

– ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?! МАМА МЕРТВА! ОНА БЫ НЕ ВЕРНУЛАСЬ! – голос Леси дрогнул, слова вырвались болезненным шепотом, полным обиды и невысказанной боли. Она вскочила с кровати, взгляд метился между братом и фотографией на стене. – И ты знаешь это! Зачем ты так говоришь?

Даниэль отшатнулся, словно получив пощечину. Коробка с пластинками глухо стукнулась о пол. Он прикрыл глаза, глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– Прости, Леся. Я не хотел… Я просто… пытаюсь найти хоть что-то хорошее в этом переезде. Думаю, маме бы понравилось здесь. Спокойствие, природа… В Америке ей было тяжело.

Леся презрительно фыркнула.

– Тяжело ей было, потому что у нее была больная дочь, которую нужно было возить по врачам! И что здесь изменилось? Мне стало легче дышать норвежским воздухом? Чувствую себя лучше рядом с викингами на своём шкафу? – она обвела комнату рукой, ее голос звенел отчаянием. – Отец всё решил за нас! За меня! Я не хотела сюда ехать! Я не хочу жить в этом… этом… ледяном гробу!

Даниэль подошел к ней, осторожно, как к дикому зверю.

– Леся, послушай… Я знаю, как тебе тяжело. Я понимаю, что ты злишься. Но это было необходимо. Здесь ты сможешь получить лучшее лечение. Климат… воздух… врачи… Мы сделали все, что могли для тебя.

– Лечение? – Леся усмехнулась, в ее глазах стояли слезы. – Ты думаешь, мне поможет лечение, когда я каждый день просыпаюсь с мыслью, что мамы больше нет? Это не лечится, Дани! И никакая Норвегия не залечит эту рану!

Она отвернулась, пытаясь скрыть слезы. Даниэль медленно опустил руки.

– Я знаю… – тихо ответил он. – Я тоже скучаю по маме, Леся. Каждый день. И мне тоже тяжело.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием старого дома. Леся продолжала стоять спиной к брату, опустив голову.– Может… прогуляемся по лесу? – робко спросил Даниэль.

Леся молчала, и эта тишина давила на Даниэля сильнее любых упреков. Он знал, что каждое его слово сейчас может усугубить ситуацию. Но отступать он не собирался. Он понимал Лесю, ее боль, ее гнев. Сам чувствовал то же самое, просто старался не показывать.

– Леся, пожалуйста, – повторил он, чуть более настойчиво. – Хотя бы ненадолго. Просто подышать свежим воздухом. Ты же любила гулять в лесу, помнишь?

Наконец, плечи Леси чуть заметно вздрогнули. Она медленно повернулась к брату, ее лицо было мокрым от слез. Глаза, обычно полные жизни и любопытства, сейчас казались тусклыми и пустыми.

– Какой лес, Дани? – прошептала она. – Какой воздух? Мамы больше нет. Ничего больше не имеет значения.

В голосе Леси слышалась такая тоска, что Даниэль невольно сжал кулаки. Он чувствовал себя беспомощным, не зная, как добраться до ее сердца, как разбить эту стену отчаяния, которую она возвела вокруг себя.

Через несколько секунд Даниэль решил оставить свою сестру одну. Он молча кивнул, понимая, что сейчас любые слова будут лишними. Он осторожно поднял коробку с пластинками и поставил её на стол, рядом с учебниками английского.

– Я оставлю тебя. Если что-то понадобится… я внизу, – тихо проговорил он и направился к двери. Прежде чем выйти, он обернулся. – Пожалуйста… попробуй найти в себе силы. Ради мамы.

Леся не ответила. Даниэль вздохнул и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Он спустился на первый этаж, чувствуя себя разбитым и беспомощным. Этот переезд, который он считал шансом на новую жизнь для них обоих, казался теперь огромной ошибкой. Он понимал, что Лесе сейчас гораздо хуже, чем в Америке. Там, несмотря на все трудности, они были дома, среди знакомых вещей и воспоминаний. А здесь… здесь только холодные стены, чужой язык и боль, которая никуда не делась.

Внизу он застал отца, сидящим в кресле у камина. Тот молча смотрел на огонь, словно пытаясь найти в нем ответы на мучившие его вопросы. Даниэль знал, что отец переживает не меньше. Решение о переезде в Норвегию было принято им нелегко. Он надеялся, что чистый воздух и спокойная обстановка пойдут Лесе на пользу, что она сможет немного отвлечься от болезни и тоски по матери. Но пока что все складывалось совсем не так, как он планировал.

– Ну как она? – тихо спросил отец, не отрывая взгляда от огня.

Даниэль покачал головой.

– Плохо, пап. Очень плохо. Она… она считает, что мы предали маму, что забыли о ней.

Отец вздохнул и провел рукой по лицу.

– Я знаю… Я понимаю ее. Но… я сделал это ради нее, ради Леси. Я думал, здесь ей будет лучше.

– А ей хуже, пап. Гораздо хуже.

В комнате повисла тяжелая тишина. Слышно было только потрескивание дров в камине. Отец продолжал смотреть на огонь, не произнося ни слова. Даниэль понимал, что сейчас он не может ему ничем помочь. Каждый из них переживал свою собственную боль, и каждый пытался справиться с ней по-своему.

Решив не мешать отцу, Даниэль вышел из комнаты и направился на кухню. Он открыл холодильник и достал бутылку воды. Ему тоже было тяжело. Смерть матери стала для него огромным ударом. Они с Лесей всегда были очень близки с мамой, и он до сих пор не мог поверить, что ее больше нет. Он старался быть сильным ради Леси, поддерживать ее, но иногда ему самому нужна была поддержка.

Сделав несколько глотков воды, Даниэль посмотрел в окно. На улице было пасмурно и холодно. Снег продолжал идти, укрывая землю белым покрывалом. Норвегия… красивая, но такая чужая страна. Он надеялся, что со временем они с Лесей смогут привыкнуть к ней, найти в ней что-то хорошее. Он надеялся, что они смогут справиться с болью и начать новую жизнь.

Вечером крошечный городок Миркдаль, который располагался недалеко от Осло, погрузился во мрак сумеречной ночи. Снег продолжал идти, пока не не скрыл все признаки цивилизации. Комната Леси, освещенная лишь тусклым светом настольной лампы, казалась маленьким островком в океане темноты и холода.

Прошло несколько часов с тех пор, как Даниэль оставил ее одну. Леся так и не сдвинулась с места. Она сидела на кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Ее мысли кружились хаотичным вихрем, смешивая воспоминания о прошлом с горечью настоящего. Она видела перед собой лицо матери – доброе, любящее, всегда готовое поддержать и утешить. И каждый раз, когда она вспоминала ее улыбку, ее охватывала новая волна боли. Боль потери, боль одиночества, боль несправедливости.

Она чувствовала себя преданной. Преданной отцом, который увез её в эту глушь, лишив её последних остатков нормальной жизни. Преданной Даниэлем, который, как ей казалось, быстро смирился с потерей матери и пытается найти в Норвегии какие-то плюсы. Преданной судьбой, которая забрала у нее самого дорогого человека.

В какой-то момент Леся почувствовала, что задыхается. Она вскочила с кровати и подошла к окну. Прислонившись лбом к холодному стеклу, она попыталась успокоиться, глубоко вдыхая морозный воздух. Снаружи все было залито белоснежным покрывалом. Деревья стояли, словно заколдованные, их ветви гнулись под тяжестью снега. Тишина была оглушительной, прерываемой лишь редким завыванием ветра.

Леся закрыла глаза и представила себя на том самом пляже во Флориде, на фоне которого была сделана фотография. Она чувствовала тепло солнца на коже, слышала шум прибоя, видела, как мать улыбается ей и Даниэлю. Это были счастливые времена, когда болезнь еще не омрачала их жизнь, когда будущее казалось светлым и беззаботным.

Но сейчас все это казалось далеким и нереальным сном. Жизнь разделилась на "до" и "после". До смерти матери и после переезда в Норвегию. И Леся не знала, как жить дальше. Она не видела смысла в лечении, не хотела знакомиться с новыми людьми, не желала привыкать к новому месту. Она просто хотела, чтобы все вернулось назад, чтобы мама была рядом, чтобы они снова были вместе, как прежде.

Внезапно Леся услышала тихий стук в дверь. Она вздрогнула и обернулась.

В проходе стоял Даниэль в своих чёрных джинсах, белой футболке, а на плечи небрежно была накинута смятая (вероятно достал из только что распакованной коробки с вещами)рубашка тёмно-зелёного, хвойного цвета с тонкими жёлтыми полосками, рисунок который напоминает клетку. Старший брат облокотился правым плечом на косяк двери, который заскрипел под его весом.

– Скоро ужин. Отец уехал на вызов. Что ты будешь на ужин? – равнодушно спросил Даниэль, таким образом собираясь её поддержать, без лишних эмоций.

Леся смотрела на брата, не видя его. В ее глазах отражалась лишь пустота, которую не могли заполнить ни снежная ночь за окном, ни его усталое лицо. Ей было все равно, какой будет ужин, и будет ли он вообще. Какая разница, когда внутри все выгорело дотла?

Она молчала, и Даниэль знал, что сейчас любое его слово рискует стать последней каплей, переполнившей чашу ее отчаяния. Он ждал, терпеливо, как ждал всегда, пока Леся не соберется с мыслями и не решится, что сказать.

– Не знаю, – наконец прошептала она, и этот звук потонул в тишине комнаты. – Мне все равно.

Даниэль вздохнул. Он ожидал этого ответа. Ему казалось, что он знает Лесю лучше, чем себя самого. Он понимал ее боль, ее гнев, ее отчаяние. Знал, что сейчас ей нужно не его сочувствие, а его присутствие. Просто быть рядом, молча, пока буря не утихнет.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Тогда я принесу тебе что-нибудь. Наверное, разогрею вчерашнюю лазанью. Ты любишь лазанью, помнишь?

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой и неуверенной.Леся не ответила, продолжая смотреть в окно. Даниэль понял, что ему пора уйти.

– Я оставлю тебя, – сказал он, отталкиваясь от дверного косяка. – Если передумаешь, спускайся.

Он развернулся и направился к лестнице. На первом этаже его ждала тишина и недоеденная лазанья. Он знал, что ей тоже тяжело. Она сломлена и потеряна, но он верил, что они смогут справиться вместе. Они всегда справлялись, рука об руку, несмотря ни на что.

– Даниэль!

Леся выбежала в коридор. Она хотела извиниться перед Даниэлем…

Однако что-то изменилось.

Коридор вытянулся, превратившись в бесконечный туннель. Вокруг стали кружится древние руны, которые засверкали нежно-голубым и зелёным светом. Над головой девушки появилось длинное северное сияние.Дверь за спиной девушки растворилась.Леся коснулась кончиком указательного пальца на руну, и она растворилась, осыпая её с головы до ног. Леся застыла, парализованная страхом и удивлением. Реальность вокруг нее рассыпалась на тысячи осколков, складываясь в причудливую мозаику из света и теней. Коридор, секунду назад бывший, обыденный, теперь напоминал портал в другой мир. Руны плясали вокруг неё, словно живые, их свет проникал сквозь кожу, обжигая и одновременно даря ощущение неземной силы. Северное сияние над головой пульсировало, словно сердце, завораживая своей неземной красотой.

Ощущение прикосновения к руне изменило всё. Не просто так изменило, словно по щелчку пальцев, её пересоздало. Мир вокруг стал более… живым. Она чувствовала энергию, пульсирующую в стенах дома, в завывании ветра за окном, даже в холоде стекла.

– Леся… Леся… очнись!

Она резко открыла глаза. Через пелену и муть Леся увидела лицо Даниэля. Сама она лежала на полу, её голова лежала на коленях у брата. Даниэль тряс её за плечи, повторяя её имя снова и снова. Хвойная рубашка теперь валялась рядом, испачканная в пыли.

– Что… что произошло? – прошептала Леся, чувствуя, как в голове всё ещё пульсирует отголосок увиденного.

– Ты упала. В обморок. Я испугался, – Даниэль говорил быстро, его голос был полон беспокойства. – Ты была вся бледная, как полотно. Что случилось?

Леся попыталась сесть, но тело не слушалось её. Она чувствовала слабость и усталость, словно пробежала долгий марафон. Руны, свет, портал… всё это казалось нереальным, словно дурной сон. Но ощущение силы, которое она почувствовала, прикоснувшись к руне, всё ещё было с ней.

– Я… не знаю, – пробормотала она. – Мне показалось, что я видела… что-то странное. Руны, северное сияние…

Даниэль нахмурился.

– Руны? Северное сияние? Леся, ты уверена, что с тобой всё в порядке? Может, это из-за лекарств? Илиакклиматизация…

Леся покачала головой. Она не могла объяснить, что с ней произошло. Ей было страшно, но в то же время любопытно. Что это было? Просто галлюцинация или что-то большее?

– Я… я в порядке, – сказала она, наконец собравшись с силами и поднявшись на ноги. – Просто голова немного кружится.

Даниэль внимательно посмотрел на неё. Он не верил ей, но не стал настаивать. Знал, что сейчас её лучше не трогать.

– Хорошо. Но если тебе станет хуже, скажи мне, ладно? Я вызову врача.

Леся кивнула, чувствуя, как к ней возвращается самообладание. Она посмотрела на коридор. Никаких рун, никакого северного сияния. Только старые обои и тусклый свет лампы. Всё, как и прежде.

– Ладно, – сказала она. – Спасибо, Даниэль. За лазанью. И за то, что ты здесь.

Даниэль слегка улыбнулся.

– Всегда здесь. Пошли вниз. Надо что-то поесть.

Они вместе спустились на первый этаж. В доме было тихо, несчитая слабый треск дров в камине, добавлявший уюта и тепла в аскетичную обстановку. Гостиная была оформлена в лучших традициях скандинавского минимализма: светлые стены, деревянный пол и минимум мебели. Большое панорамное окно занимало почти всю стену, открывая вид на заснеженный лес. Тяжелые серые шторы были плотно задернуты, защищая от пронизывающего ветра и усиливая ощущение уединения.

В центре комнаты стоял большой угловой диван, обитый светло-серой тканью. На нём лежали несколько мягких подушек разных размеров и текстур: вязаные пледы, декоративные подушки с геометрическими узорами и меховые накидки. Рядом с диваном располагался низкий кофейный столик из светлого дерева с простым дизайном. На нем стояла глиняная ваза с несколькими сухими ветками, подсвечник с толстой белой свечой и стопка книг в твердых переплетах.

Напротив дивана висел большой телевизор с плоским экраном, но сейчас он был выключен. Под телевизором располагалась длинная низкая тумба с несколькими полками. На полках стояли плетёные корзины для хранения мелочей, несколько керамических фигурок и фотографии в рамках.

В углу комнаты стоял торшер с абажуром из матовой ткани. Он излучал мягкий рассеянный свет, создавая уютную атмосферу. На стене над торшером висела картина с изображением заснеженных гор. Картина была выполнена в приглушенных тонах, передавая суровую красоту северной природы.

На полу лежал большой светлый ковер с высоким ворсом. На нём были разбросаны несколько мягких игрушек, очевидно, оставленных отцом Даниэля и Леси, которые он использовал как аргумент, чтобы уговорить детей переехать. Ковер был теплым и приятным на ощупь, приглашая присесть и расслабиться.

Вдоль одной из стен располагался длинный стеллаж с открытыми полками.На полках стояли книги, фотографии, сувениры из разных стран и коллекции всяких мелочей. Стеллаж был заполнен небрежно, создавая ощущение жизни и истории.

В целом гостиная была оформлена в светлых, спокойных тонах. Белые, серые и бежевые цвета создавали ощущение чистоты и простора. Деревянные элементы добавляли теплоты и уюта, а мягкие ткани и текстуры приглашали отдохнуть и расслабиться.

На кухне, плавно переходящей в гостиную, горел мягкий свет над кухонным островом. На его столешнице стояли две недопитые чашки чая и тарелка с недоеденной лазанью. Даниэль подогрел еду и поставил её перед Лесей.

В доме все еще чувствовалась пустота, даже несмотря на тепло и уют. Пахло теплом, деревом и легким ароматом хвои из леса за окном. Но Леся не чувствовала этого. Она чувствовала только боль и потерю.

Она вяло поковырялась вилкой в лазанье, но есть не стала. Даниэль следил за ней с беспокойством. Он знал, что сейчас ей нужно время. Время, чтобы пережить горе и прийти в себя. Он не стал ничего говорить Лесе. Он просто обнял её за плечи и прижал к себе. И в этом молчаливом объятии была вся его любовь, поддержка и надежда на будущее.

Но Леся смотрела в окно. И видела не заснеженный лес, а мерцающие руны. И чувствовала не слабость, а силу. И знала, что что-то изменилось навсегда. И что её жизнь больше не будет прежней.

Отец всё ещё был на вызове....

А в это время, в нескольких километрах от их нового дома, помощник шерифа Торвальд, отец Даниэля и Леси, стоял над телом молодого человека, найденного возле ручья. Снег вокруг тела был истоптан, но не человеческими ногами. Следы были огромными, когтистыми, напоминали волчьи, но куда более массивные.

– Медведь? – спросил Йенс, его напарник, пожилой полицейский с усталым взглядом.

Торвальд покачал головой.– Слишком крупные. И слишком аккуратные. Медведь так не ходит.

Он нагнулся и внимательно осмотрел следы возле тела. Земля была словно вспахана когтями, а на снегу виднелись капли крови. Не только человеческой.

– Здесь что-то было… другое, – пробормотал Торвальд, чувствуя, как по спине пробегает холодок. За годы службы он видел всякое, но это… это было за гранью его понимания.

– Может, стая волков разорвала? – предположил Йенс, но Торвальд знал, что это не так. Волки охотятся стаей, а здесь явно был один хищник. И его размеры пугали.

Тело было обезображено. Раны были глубокими, рваными, словно хищник вырвал куски плоти. Торвальд нахмурился. Что-то здесь не сходилось. Слишком жестоко, слишком нечеловечно.

– Кто-нибудь видел что-нибудь странное ночью? – спросил Торвальд, обращаясь к другим полицейским, осматривавшим место преступления.

– Только старик Эриксон говорил, что слышал какой-то вой в лесу, – ответил один из них. – Но он всегда говорит, что слышит всякую чушь.

Торвальд кивнул. Старик Эриксон считался местным чудаком, но он вырос в лесу и знал о нем больше, чем кто-либо другой.

– Поговорите с Эриксоном, – приказал Торвальд Йенсу. – Выясните, что он слышал.

Он снова опустил взгляд на труп. В кармане убитого нашли старинный амулет, вырезанный из кости. На амулете были изображены руны. Торвальд узнал их. Это были руны, связанные с древними скандинавскими богами.

Он вытащил из кармана свой телефон и сфотографировал амулет.– Нужно показать это кому-нибудь, кто разбирается в истории, – подумал Торвальд. – Что-то мне подсказывает, что этот амулет здесь не просто так.

Ветер завыл в верхушках деревьев, словно древнее проклятие. Торвальд почувствовал, как тяжесть неизвестности давит на плечи. В этом тихом городке что-то пробудилось. И это что-то было очень опасным.

…

Леся долго не могла заснуть.Она не могла забыть тот туннель с рунами и северным сиянием над ней. Это было странно, как будто в воздухе чувствовалась… магия? Что-то необыкновенное? Что-то необъяснимое?

Девушка заворошилась в постели, пока не наступило три часа ночи. Обычно она в это время просыпалась и ходила то в туалет, то на кухню попить воды. Но сейчас ей хотелось разгадать смысл тех заветных рун.На мгновение она откинула эту мысль. Может эта была галлюцинация, вызванная обморок? Возможно, просто мозг решил так над ней подшутить во время депрессии? Да, переезд в Норвегию со старшим братом и отцом и недавняя смерть матери сказались на Лесе не только физически, но и, в первую очередь, ментально.Вдруг в своей маленькой спальне девушку заставил сесть на постель лунный свет из окна. Белое, переливистое мерцание опустилось на шкаф, где были нарисованы те же самые руны, что она видела в мифическом туннеле. Леся тут же подскочила с кровати, забыв про тапочки, и босыми ногами ощутила холод деревянного пола. Сердце бешено колотилось, как будто собиралось выпрыгнуть из груди. Она медленно подошла к шкафу, не сводя глаз с танцующего лунного света.Леся достала телефон и начала фотографировать. Руны на шкафу, казалось, пульсировали в такт ее сердцебиению. Свет луны, скользивший по древним символам, заставлял их словно оживать, шептать что-то на давно забытом языке. Леся сделала несколько снимков, пытаясь зафиксировать это необъяснимое явление, но каждый кадр получался расплывчатым, словно телефон отказывался улавливать магию, витающую в воздухе.

Девушка не растерялась и, вырвав из тетради по норвежскому языку, лежавшей на столе, чистый листочек бумаги и схватив простой карандаш, начала быстро срисовывать руны. Пальцы дрожали от волнения, но она старалась как можно точнее перенести их на бумагу. Каждая линия, каждый завиток казались ей знакомыми, словно она уже видела их раньше, в какой-то далекой жизни или во сне.

Закончив срисовывать руны, она уселась обратно на кровать, прижав листок к груди. Лунный свет постепенно угасал, и вместе с ним исчезало и странное мерцание на шкафу. Леся почувствовала, как ее охватывает усталость, но сон отступил. В голове роились вопросы без ответов. Что это было? Просто игра света и тени, или что-то большее?

Вскоре она уснула.

Солнце пробивалось сквозь щели в плотных шторах, окрашивая комнату в янтарные тона. Леся проснулась с ощущением тяжести в голове, словно после долгого путешествия. Скомканный листок с рунами лежал у нее на груди, напоминая о ночном происшествии. Она села на кровати, потягиваясь и разминая затекшие мышцы. Взгляд упал на шкаф – обычный деревянный шкаф с вырезанными на нем рунами. Никакого мерцания, никакой магии.

Леся потерла глаза, пытаясь понять, был ли это сон. Но четкие очертания рун на бумаге убеждали ее в обратном.– Кажется, я сходу с ума, – сонно пробормотала девушка. Леся зябко поежилась, сбросив остатки сна. Нужно было развеяться. Прогулка по лесу – лучшее лекарство от навязчивых мыслей. Тем более, что норвежская природа всегда успокаивала. Решено.

Первым делом нужно было одеться теплее. Зима в Норвегии – это не шутки. Девушка открыла шкаф и достала шерстяные носки, теплые рейтузы и флюсовую кофту с высоким горлом. Поверх надела плотные джинсы и любимый вязаный свитер с оленями – подарок матери на прошлое Рождество. Воспоминание кольнуло сердце, но Леся справилась с подступающей грустью. На ноги она натянула высокие зимние ботинки на толстой подошве, а затем отправилась в прихожую за верхней одеждой. Там ее ждали теплая пуховая куртка с меховым капюшоном, вязаная шапка с помпоном и толстые варежки.Укутавшись во все это, Леся почувствовала себя маленьким, но надежно защищенным коконом. Перед выходом она не забыла проверить карманы – там лежали телефон, ключи и небольшой складной нож – никогда не знаешь, что может пригодиться в лесу.

Выйдя из дома, Леся глубоко вдохнула морозный воздух. Раннее утро дышало свежестью и спокойствием. Деревья, укутанные в снежные шубы, стояли недвижно, словно зачарованные великаны. Небо было серым, плотным, но сквозь него все же пробивались робкие лучи солнца, окрашивая снег в серебристые оттенки. Лес встретил ее тишиной, нарушаемой лишь легким шелестом ветра в ветвях и редким щебетанием птиц.

Леся пошла по тропинке, утопая в мягком снегу. Под ногами хрустел лед, а в воздухе висела дымка, словно лес еще не проснулся окончательно. Она шла, любуясь пейзажем: вечнозеленые ели и сосны, усыпанные снегом, казались сказочными созданиями, а березы и осины, сбросившие свой лиственный наряд, стояли обнаженные, словно гордые воины, готовые встретить любой мороз.

По пути ей встречались следы животных: вот заяц проскакал, оставив цепочку маленьких отпечатков, а вот лиса рыскала в поисках добычи, ее хитрая поступь выдавали длинные, извилистые линии на снегу. Леся представила себе жизнь этих существ, их борьбу за выживание в суровых условиях. И почему-то от этого ей становилось немного легче. Ее собственная боль казалась не такой уж и всепоглощающей на фоне вечной драмы дикой природы.

Вскоре она вышла к небольшой полянке, окруженной высокими елями. В центре поляны стоял огромный валун, покрытый мхом и снегом. Леся подошла к нему и присела, смахнув снег с поверхности. Валун был теплым на ощупь, словно в нем таилось какое-то древнее тепло. Она закрыла глаза и прислушалась к тишине леса. В этой тишине чувствовалась какая-то сила, какая-то мудрость, накопленная веками.

Вдруг Леся почувствовала легкое покалывание в пальцах. Она открыла глаза и увидела, что ее рука, лежащая на валуне, светится слабым голубоватым светом. Девушка вздрогнула и отдернула руку, но свет не исчез. Он лишь стал немного тусклее. Она снова взглянула на валун. Что-то в нем притягивало ее, какая-то необъяснимая сила. Неуверенно, Леся снова коснулась камня. Свет вспыхнул ярче, и она почувствовала, как по ее телу пробегает легкая дрожь.

В голове всплыло изображение рун, тех самых, что она видела ночью. Они словно сами собой начали складываться в слова, в предложения. И вдруг ее сознание пронзила мысль: "Страж". Валун – это страж. Страж чего? Леся попыталась сосредоточиться, но поток мыслей был слишком сильным.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Нужно успокоиться. Нужно понять, что происходит. Она снова почувствовала покалывание в пальцах и светящийся валун под ладонью. Мысль снова пронзила ей голову, но теперь более четко: "Страж Врат". Леся открыла глаза. Что за врата? Куда они ведут? Она почувствовала непреодолимое желание найти эти врата, узнать, что скрывается за ними.

Внезапно, она услышала звук.

Леся резко обернулась. Что-то хрустнуло в глубине леса. Сердце забилось чаще, но страха не было. Только любопытство. Она медленно поднялась с валуна, продолжая внимательно всматриваться в темноту между деревьями.

– Да ладно, Леся, не бойся своей тени, – пронеслось в голове. Но лес не спешил раскрывать свои секреты. Тишина сгущалась, пока хруст не повторился, теперь ближе.

И тут из-за деревьев вышли трое мужчин. Впереди шел Даниэль, старший брат Леси. Он широко улыбался, явно довольный произведенным эффектом. За ним шли двое норвежцев, которых Леся видела впервые. Все трое были одеты в теплую, удобную одежду для прогулок по лесу.

Даниэль, как всегда, выглядел стильно, даже в такой обстановке. На нем была темно-синяя парка с капюшоном, отороченным мехом, темные джинсы и высокие ботинки на шнуровке. Шапка-бини плотно облегала голову, а из-под нее выглядывали пряди каштановых волос. Леся всегда немного завидовала его умению выглядеть непринужденно, но при этом собранно. Его лицо, немного обветренное от мороза, казалось еще более мужественным.

Один из его спутников, крупный блондин с широким лицом, одет был проще – в темно-зеленую куртку, грубые рабочие брюки и шапку-ушанку. На его щеках играл румянец от мороза, а глаза весело блестели. Он чем-то напоминал Лесе добродушного лесоруба из старых сказок.

Второй норвежец, более худощавый и высокий, был одет в серый пуховик, узкие джинсы и стильные трекинговые ботинки. На его лице красовались аккуратная бородка и очки в тонкой металлической оправе. Он выглядел как типичный городской интеллектуал, решивший сбежать на природу.

Не успела Леся прийти в себя от неожиданности, как Даниэль остановился в нескольких шагах от нее и, усмехнувшись, сказал:

– Ну, что, сестра, совсем одна в лесу? Не скучно? Мы тут решили тебя проведать.

Леся нахмурилась.

– Очень смешно, Даниэль. Мог бы хоть предупредить, что собираешься напугать меня до смерти.

– Да ладно тебе, не обижайся. Хотели сделать сюрприз, развеселить тебя. Вижу, не получилось? – Даниэль, не дожидаясь ответа, наклонился, быстро слепил снежок и прицелился в сестру.

Леся ахнула и попыталась увернуться, но было поздно. Снежок попал ей прямо в плечо, немного засыпав снегом воротник куртки.

– Даниэль! – возмущенно воскликнула Леся, но в глубине души ей было приятно. Шутка брата была немного грубой, но она почувствовала в ней заботу. Он действительно хотел, чтобы она отвлеклась от грустных мыслей.

Норвежцы засмеялись, глядя на их перепалку. Даниэль, увидев, что Леся улыбается, подмигнул ей и представил своих друзей:

– Познакомься, это Бьорн и Андерс. Ребята, это моя младшая сестра Леся. Бьорн кивнул Лесе, а Андерс приветливо улыбнулся и протянул руку.

– Рад знакомству, Леся. Даниэль много о тебе рассказывал, – сказал Андерс с легким акцентом.

Леся пожала ему руку.

– Мне тоже приятно познакомиться. Надеюсь, он рассказывал только хорошее, – с улыбкой ответила она.

– Только самое лучшее! – заверил ее Даниэль. – Ну, что, пойдем гулять дальше? Или ты тут совсем замерзла, медитируя на этот камень?

Леся бросила взгляд на валун, который все еще слегка светился голубоватым светом. Она решила пока не рассказывать брату и его друзьям о своих ночных приключениях и странных ощущениях в лесу. Возможно, это действительно всего лишь плод ее воспаленного воображения. Она отмахнулась от этой мысли.

– Нет, я не замерзла. С удовольствием прогуляюсь с вами, – ответила Леся.

И они двинулись дальше по тропинке, весело болтая о разных вещах. Даниэль рассказывал смешные истории из детства, Бьорн делился своим опытом охоты и рыбалки, Андерс рассуждал о современной литературе и искусстве. Леся старалась не отставать от разговора, хотя ее мысли то и дело возвращались к валуну и рунам, увиденным ночью.

Прогулка шла своим чередом, пока Леся не предложила отдохнуть.

Они подошли к трассе, где стоял красный старенький пикап Даниэля.– Так ты, что? Машину водишь? – удивился Бьорн, постучав по капоту. – Какого года выпуска?– Да, – с гордостью ответил Даниэль, – это моя ласточка. 1978 год, между прочим. Классика!Он открыл задний борт пикапа, и все уселись передохнуть. Даниэль достал термос с горячим шоколадом и предложил угоститься. А Леся прислонилась к кабине пикапа, скрестив руки на груди, и смотрела вдаль, на простирающийся перед ними лес.

– Знаешь, Леся, – вдруг сказал Даниэль, – мы не просто так решили тебя навестить.

Леся повернулась к брату, немного настороженная.

– А что случилось?

– Ничего плохого, не волнуйся, – успокоил ее Даниэль. – Просто Андерс…

– Да не утаивай, что испугался за сестру! – довольно грубо перебил его Бьорн, доставая пачку сигарет из кармана куртки. – Полиция обнаружила опять труп. Говорят, в лесу стая волков обзавелась. Огромные такие…

Даниэль бросил недовольный взгляд на Бьорна, прикуривающего сигарету. Леся почувствовала нарастающее беспокойство.

– Не слушай Бьорна, он любит преувеличивать, – поспешил добавить Андерс. – Но факт остается фактом, в окрестностях действительно нашли тело. Полиция ведет расследование, и Даниэль справедливо посчитал, что тебе не стоит одной бродить по лесу.

Леся нахмурилась. Информация о мертвеце и волках совсем не вязалась с её желанием побыть наедине с собой и разгадать загадку валуна. Теперь же вокруг всё стало казаться опасным и зловещим.

– Я понимаю, – тихо сказала она. – Спасибо, что побеспокоились.

Даниэль вздохнул с облегчением.

– Ну, вот и отлично. Тогда собираемся домой? Нечего тут сидеть. Темнеет быстро, да и новости эти… в общем, пора.

Бьорн затушил сигарету о бампер пикапа и залез в кабину. Андерс последовал за ним. Даниэль повернулся к сестре.

– Поехали, Леся. Дома, в тепле, всё обсудим.

Леся кивнула, чувствуя, как странное очарование леса сменяется ощущением тревоги. Она залезла в кабину рядом с братом. Заведя мотор, Даниэль ловко развернул пикап и выехал на дорогу.

Они ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Бьорн что-то рассказывал Андерсу на норвежском, а Леся то и дело поглядывала в боковое окно, провожая взглядом мелькающие деревья. В голове крутились обрывки мыслей о валуне, рунах, трупе и волках. Всё это складывалось в какой-то тревожный пазл.

Внезапно, с оглушительным грохотом, что-то врезалось в переднюю часть пикапа. Машину тряхнуло, и она резко затормозила, чуть не вылетев в кювет.

– Что за хрень?! – выругался Даниэль, выключая зажигание.

Все выскочили из машины, ошарашенные. В свете фар виднелась смятая решетка радиатора и покореженный бампер.

– Это что-то большое! – воскликнул Андерс, светя фонариком в темноту.

Леся подошла к передней части пикапа, чувствуя, как сердце колотится в груди. Осторожно наклонившись, она увидела…

Под передним колесом лежал волчонок. Маленький, серый, со светлыми подпалинами на мордочке. Его шерсть была испачкана кровью, а в глазах читался испуг и боль.

– Боже мой! – выдохнула Леся, присев на корточки.

Даниэль подошел к ней и тоже посмотрел на волчонка.

– Бедный малыш, – сказал он. – Кажется, он серьезно пострадал.

Бьорн подошел ближе, держа сигарету в зубах.

– Волк, говорите? Может, стоит прикончить, чтоб не мучился?

Леся резко обернулась к нему, ее глаза метали молнии.

– Ни в коем случае! Он же еще совсем маленький! Мы должны ему помочь!

Андерс поддержал Лесю.

– Согласен. Животное в беде. Нельзя его бросать.

Бьорн пожал плечами.

– Как знаете. Дело ваше.

Даниэль, видя решимость сестры, вздохнул.

– Ладно, ладно. Что предлагаешь? Оставляем его здесь умирать?

Леся задумалась. Она понимала, что взять волчонка домой – это огромная ответственность. Но она не могла просто оставить его умирать в лесу. К тому же её смутно беспокоило, что это пикап брата чуть не убил его.

– Я … я думаю, я заберу его с собой, – робко сказала она. – Я вылечу его, а потом посмотрим. Может быть, найдем ему хорошее место.

Даниэль посмотрел на сестру, видя в ее глазах и решимость, и страх. Он знал, что переубедить Лесю будет невозможно.

– Хорошо, – сказал он, наконец. – Забирай. Но помни, это – огромная ответственность. И если он проявит агрессию, нам придется его отдать.

Леся кивнула, чувствуя благодарность брату за понимание.Андерс осторожно поднял волчонка на руки. Тот слабо взвыл от боли.

– Кажись, лапа сломана, – помрачнел он.

Леся достала из багажника старую куртку и аккуратно обернула ею волчонка. Она приняла его из рук Андерса и бережно прижала к себе. Волчонок, почувствовав тепло, притих и уткнулся мордочкой в куртку.– Нам нужно как можно скорее добраться до дома, – сказала Леся. – Нужно остановить кровь и зафиксировать лапу.

Даниэль кивнул.

– Придётся вызвать эвакуатор. Леся, тут есть пункт, насколько я помню, – произнёс Даниэль, осматривая повреждения машины. – Но до него ещё пиликать и пиликать. А тут, похоже кроме радиатора, ещё и с ходовой проблемы.

Мужчины принялись осматривать пикап, а Леся, сидя на заднем сиденье, гладила испуганного волчонка. Она чувствовала, как бьется его маленькое сердечко, и старалась успокоить его тихим шёпотом.

Тем временем Даниэль закончил осмотр машины.

– Всё плохо, – констатировал он. – Ехать дальше она не сможет. Придется вызывать эвакуатор. А это, сами понимаете, не быстро.

Бьорн, вновь закуривший сигарету, равнодушно пожал плечами.– Шериф Торвальд, в этой глуши? Вот это удача! – воскликнул Даниэль, увидев приближающиеся фары.

Из патрульной машины вышли двое мужчин. Шериф Торвальд, высокий и статный, несмотря на возраст, со строгим взглядом серых глаз, и его помощник Йенс, пожилой и немного сутулый, с доброй улыбкой на морщинистом лице.

– Даниэль? Что тут у вас произошло? – строго спросил Торвальд, осматривая разбитую машину.

– Неприятность, отец, – ответил Даниэль, – с волчонком столкнулись. Машина сильно повреждена.

Торвальд нахмурился.

– Волки здесь? Не к добру это.

Йенс подошел к Лесе, сидящей на заднем сиденье пикапа.

– Что у тебя там, Леся? – ласково спросил он.

Леся осторожно приоткрыла куртку, показывая волчонка.

– Бедняжка, – посочувствовал Йенс. – Кажется, ему крепко досталось.

Торвальд подошел ближе и внимательно посмотрел на волчонка.

– Заберешь его домой, Леся? – спросил он.

– Да, папа, я не могу его здесь оставить. Я попытаюсь вылечить его.

Торвальд покачал головой.

– Это большая ответственность, дочка. Помни об этом.

– Я понимаю, папа, – ответила Леся.

– Ладно, – вздохнул Торвальд. – Даниэль, вызови эвакуатор. Йенс, помоги им. А я заберу Лесю домой. Нечего ей тут торчать в темноте.

Даниэль и Бьорн принялись названивать в службу эвакуации, пока Йенс сочувственно осматривал пикап. Андерс помогал Торвальду вызволять Лесю из машины.

– Держись, Леся, – сказал Торвальд, помогая ей выйти. – Поехали домой. Там всё обсудим.

Леся, бережно прижимая волчонка к себе, села в патрульную машину рядом с отцом. Йенс залез на переднее сиденье, а Торвальд завел двигатель.

– Даниэль, мы будем ждать новостей, – сказал Торвальд, прежде чем тронуться с места. – И будьте осторожны. Волки в этих краях – это не шутки.

Патрульная машина развернулась и двинулась по дороге в сторону дома Леси. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь тихим поскуливанием волчонка.

– Как он, Леся? – спросил Торвальд, глядя на дочь в зеркало заднего вида.

– Кажется, ему больно, – ответила Леся. – Но он ведет себя спокойно.

Торвальд кивнул.

– Хорошо. Постараемся как можно скорее добраться до дома.

Всю дорогу Леся гладила волчонка, пытаясь его успокоить. Она чувствовала сильную связь с этим маленьким существом, попавшим в беду. Ей казалось, что она должна ему помочь, во что бы то ни стало.

Вскоре они подъехали к небольшому домику, в котором жили они. Торвальд заглушил двигатель, и они вышли из машины.

– Давай, дочка, – сказал Торвальд, – заходи в дом. Я помогу тебе с волчонком.

Леся, держа волчонка на руках, вошла в дом. Торвальд последовал за ней. В гостиной их встретила теплая, уютная обстановка. На камине потрескивали дрова, а в воздухе витал аромат травяного чая.

– Садись, Леся, – сказал Торвальд, указывая на кресло у камина. – Сейчас принесу тебе горячий чай и всё необходимое, чтобы осмотреть волчонка.

Леся села в кресло и осторожно положила волчонка на колени. Тот слабо пошевелился и открыл глаза. Его взгляд был полн страдания и благодарности.

Торвальд принес кружку горячего чая и аптечку.

– Ну, давай посмотрим, что тут у нас, – сказал он, садясь рядом с Лесей на диван.

Осторожно развернув куртку, Торвальд и Леся приступили к осмотру волчонка. Как и предполагал Андерс, лапа была сломана. На теле были небольшие ссадины и царапины.

– Нужно остановить кровь и зафиксировать лапу, – сказал Торвальд. – У тебя есть какие-нибудь бинты и шина?

– Да, в ванной, – ответила Леся.

Торвальд достал бинты и шину из аптечки. Осторожно обработав раны и зафиксировав сломанную лапу, они завернули волчонка в чистое полотенце.

– Вот и всё, – сказал Торвальд, откидываясь на спинку дивана. – Теперь ему нужен покой и хороший уход.

– Спасибо, папа, – сказала Леся, обнимая отца. – Ты мне очень помог.

– Всегда рад помочь, дочка, – ответил Торвальд. – Но помни, это только начало. Тебе предстоит большая работа.

– Я знаю, – сказала Леся. – Я готова к этому.

Торвальд посмотрел на Лесю и увидел в ее глазах решимость и любовь к животным. Он знал, что она справится.

– Ладно, – сказал он, – мне пора ехать. Даниэль, наверное, уже закончил с эвакуатором. И помни: если волчонок проявит агрессию или тебе будет трудно с ним справиться, сразу звони мне.

– Хорошо, папа, – ответила Леся.

Торвальд встал и направился к выходу.

– Береги себя, Леся, и будь осторожна, – сказал он на прощание.

– Я буду, папа, – ответила Леся.

Торвальд вышел из дома и сел в патрульную машину. Заведя двигатель, он поехал обратно в лес, чтобы помочь Даниэлю и его друзьям.

Леся осталась одна в доме с маленьким волчонком. Она сидела у камина, гладя его по мягкой шерстке. В голове крутились мысли о валуне, рунах, трупе и волках. Теперь к этому добавилась еще и забота о маленьком волчонке, нуждавшемся в ее помощи. Леся чувствовала, что ее жизнь кардинально изменилась. Перед ней стояли новые вызовы и загадки, которые ей предстояло разгадать. Но она была готова к этому. Она знала, что справится со всеми трудностями и поможет маленькому волчонку вернуться к нормальной жизни. И возможно, вместе они смогут разгадать тайны леса, окружавшего ее дом.

Леся поднялась с кресла и подошла к окну. На улице было темно и тихо. Она смотрела на лес, освещенный лунным светом, и чувствовала его таинственную силу. Она знала, что лес хранит много секретов, и она была полна решимости их раскрыть. И теперь, с маленьким волчонком на руках, она чувствовала себя частью этого загадочного мира.

Леся заснула в кресле у камина, не выпуская из рук волчонка. Её разбудил странный скрежет, доносящийся из-за окна. Полусонная, она попыталась сфокусировать зрение. В доме стояла зловещая тишина, которую прорезало лишь потрескивание дров в камине.

Внезапно волчонок вздрогнул и зарычал, глядя в сторону окна. Его рык был тихим, но полным угрозы. Маленькое тельце напряглось, шерсть встала дыбом. Леся почувствовала, как сердце заколотилось быстрее. Она усадила волчонка рядом, стараясь успокоить. Он никак не реагировал на её прикосновения, продолжая неистово рычать в темноту. Осторожно, стараясь не разбудить волчонка окончательно, Леся поднялась с кресла и взяла со стола фонарик. Её рука дрожала, когда она направила луч света в сторону окна. За стеклом плескалась кромешная тьма. Лес, казалось, затаил дыхание. В луче фонарика не было ничего, кроме колыхающихся от ветра ветвей деревьев. Ни силуэта, ни тени, ничего, что могло бы объяснить поведение волчонка. Но мурашки бегали по коже, и Леся чувствовала, что там, в темноте, что-то есть. Что-то наблюдает за ними.

Она отвела луч света и прислушалась. Скрежет прекратился, но ему на смену пришли тихие, едва различимые шепоты. Они звучали отовсюду сразу, словно лес сам говорил с ней на непонятном языке. Леся не могла разобрать ни слова, но чувствовала, как шепот проникает в самую душу, вызывая леденящий ужас.

Волчонок продолжал рычать, не спуская глаз с окна. Затем он вдруг прыгнул Лесе на грудь и попытался сорвать с ее шеи серебряный крестик, который она носила, не снимая, с детства. Хватка зверька была неожиданно сильной, и цепочка крестика лопнула. Крестик упал на пол, звеня на фоне гнетущей тишины.

Леся отшатнулась от волчонка, пораженная его внезапной агрессией. Она смотрела на него с испугом и недоумением. Что случилось? Почему он напал на неё? Почему он так яростно рычал на темноту за окном? И что это за шепоты, доносящиеся из леса?

Волчонок, словно успокоившись, уткнулся мордочкой в ее шею, тихонько поскуливая. Леся не понимала, что происходит, но чувствовала, что в этом лесу, в этом старом доме, происходит что-то странное. Что-то, что связано с волчонком, с ее семьей, и, возможно, с тем валуном в лесу. Она понимала, что на нее надвигается что-то большое и необъяснимое.

Аккуратно подняв с пола крестик, Леся положила его на стол. Она знала, что в этом лесу ей не стоит полагаться только на веру и молитвы. Ей потребуются смелость, знания и, возможно, помощь тех, кто знает больше о тайнах этого места. Она обняла притихшего волчонка, чувствуя необъяснимую связь с ним. Он был ключом к разгадке тайны, и она должна была понять, как им воспользоваться.

Она погасила фонарик и вернулась в кресло, крепко прижав волчонка к себе. Шёпот из-за окна стих, и в доме снова стало тихо. Но Леся не могла заснуть. Она слушала, как бьётся маленькое сердечко волчонка, и думала о том, что ее ждет. Ей было страшно, но в то же время она чувствовала непреодолимое любопытство и готовность бороться за правду.

…

Леся, несмотря на все сомнения и собственные опасения, чувствовала непреодолимую тягу к этому валуну. Она не могла просто так отмахнуться от увиденного и почувствованного. И волчонок, маленький комочек смелости и доверия, был еще одним стимулом. Он окреп, превратился из жалкого создания в игривого щенка, с удовольствием уплетающего еду из походной миски и забавляющегося с потрепанными ёлочными шарами. А его привычка зарываться в одеяло Леси по ночам трогала до глубины души.

Рана на его лапке почти зажила, бинт был, скорее, мерой предосторожности. А Леся тем временем погрузилась в собственные поиски. Руны, символы на камне, туннель с северным сиянием из странного состояния – все это нуждалось в объяснении. Слабый интернет и его частые перебои заставляли её наведываться в тихую библиотеку городка.

Погода тоже словно испытывала её решимость. Серое небо, моросящий дождь и пронизывающий ветер не добавляли оптимизма.

Городская библиотека словно присела отдохнуть на краю центральной площади. Снаружи она выглядела совсем неброско: двухэтажное здание, выкрашенное в приглушенный оттенок охры, с темно-коричневыми ставнями на окнах. Скромная вывеска над дверью, вырезанная из дерева и покрытая облупившейся золотистой краской, гласила: "Bibliotek". Стены, увитые диким виноградом, уже почти полностью сбросили свой осенний наряд, оставив лишь несколько пожухлых, багряных листьев, цеплявшихся за шершавую поверхность.

Небольшое крыльцо, выложенное потрескавшейся плиткой, вело к тяжелой дубовой двери. При каждом открытии она издавала протяжный, скрипучий стон, словно жалуясь на нелегкую долю.

Внутри пахло старой бумагой, воском и слабым намеком на сушеные травы – запах, который Леся сразу узнала, как аромат умиротворения и знаний. Полумрак окутывал пространство, проникая сквозь высокие арочные окна, едва пропускающие свет сквозь плотную завесу туч.

Пол был устлан вытертым персидским ковром с геометрическим узором, местами выцветшим и продырявленным, но по-прежнему хранящим тепло давних лет. Вдоль стен тянулись высокие дубовые стеллажи, заполненные книгами самых разных размеров и возрастов. Кожаные переплеты с золотым тиснением соперничали с потрепанными изданиями в мягких обложках, когда-то ярких, а теперь выцветших от времени.

Запах типографской краски смешивался с ароматом свежесваренного кофе, доносившимся из небольшого читального зала в глубине библиотеки. Отблески настольных ламп отражались в полированных поверхностях столов, создавая уютные островки света в полумраке.

А вот и сами книги… На полках царил хаос, кажущийся, однако, упорядоченным лишь для знающего человека. Здесь были тома по истории Норвегии, с пожелтевшими страницами, хранящие сказания о викингах и древних богах. Рядом теснились сборники скандинавских саг и мифов, изданные еще в начале прошлого века, их переплеты рассыпались от каждого прикосновения.

На полках с художественной литературой красовались произведения Ибсена и Кнута Гамсуна на норвежском и английском языках. Рядом скромно стояли современные детективные романы и триллеры, их обложки пестрели яркими красками.

В секции краеведения можно было найти старинные карты окрестностей, альбомы с фотографиями городка в разные эпохи и путеводители по фьордам и горам. Особый интерес представляли собой книги о рунах, символике и древних верованиях скандинавов. Их было немного, но Леся надеялась найти среди них хоть какую-то подсказку.

Девушка, одетая в свитер тёмно-синего цвета и чёрные джинсы, с заплетёнными в тугую косу волосами, медленно блуждала среди книжных стеллажей.

Леся провела пальцами по корешкам книг, наугад вытаскивая то один, то другой том. Большинство из них оказывались бесполезными, но она не сдавалась, надеясь наткнуться на зацепку, на ключ к тайне валуна и собственных ощущений.

За своими поисками она не сразу заметила приглушенные голоса, доносящиеся из-за ближайшего стеллажа. Разговор велся на норвежском, но Леся с каждым днем понимала все больше. Голос библиотекаря, низкий и спокойный, чередовался с другим, более грубым и раскатистым. Этот второй голос звучал так… необычно, словно принадлежал человеку, не привыкшему к тишине библиотечных стен.

– …не понимаю, в чем проблема, Эйнар, – говорил раскатистый голос. – Он же опять натворил дел! Локи, как всегда, развлекается. Теперь вот, говорят, где-то в ваших краях подкинул очередного… детеныша. Искать нужно, понимаешь? Пока он чего похуже не натворил.

Леся замерла, прислушиваясь. «Детеныша»? Локи? Что это значит? Она знала, что Локи – бог хитрости и обмана из скандинавской мифологии, но причем здесь библиотекарь Эйнар и их тихий городок?

Эйнар вздохнул.– Я все понимаю, Тор, но у меня нет ни сил, ни знаний, чтобы помогать тебе в этом. Здесь обычная библиотека, а не… не Асгард. Да и потом, откуда мне знать, где искать дитя Локи? Вдруг это просто слухи?

Тор! Леся вздрогнула. Неужели речь шла о том самом Торе, боге грома? Это казалось абсурдным, невозможным. Она осторожно выглянула из-за стеллажа.

Библиотекарь, сухой старик в поношенном твидовом пиджаке, стоял, ссутулившись, перед высоким, широкоплечим мужчиной. На нем была простая кожаная куртка, видавшие виды джинсы и грубые ботинки. Но даже в этой обычной одежде в нем чувствовалась какая-то неземная сила. Лицо его было обветренным, с глубокими морщинами вокруг глаз, светлые волосы спутаны и собраны в небрежный хвост. Но больше всего Лесю поразили его глаза – яркие, небесно-голубые, словно кусочки летнего неба, упавшие на землю. В них читалась мудрость веков и усталость от бесконечных битв. Он выглядел уставшим, но одновременно излучал какую-то сдерживаемую мощь, готовый в любой момент обрушить ее на врага.

– Слухи не слухи, Эйнар, а времени у нас мало, – ответил Тор, проводя рукой по лицу. – Чем быстрее мы его найдем, тем лучше для всех. Локи… он не остановится.

Леся отпрянула обратно за стеллаж, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Боги? Здесь? В библиотеке? Это был какой-то безумный сон. Или она окончательно сошла с ума.

Внезапно ее взгляд упал на что-то странное. В узком проходе между двумя стеллажами, где царил особенно густой полумрак, мелькнула тень. Она была какая-то нечеткая, размытая, словно ее пытались скрыть. Тень скользнула вдоль полок, исчезая в глубине библиотеки.

Страх пронзил Лесю, как ледяная игла. Она больше не могла здесь оставаться. Нужно бежать!

Она развернулась и побежала прочь от стеллажей, в сторону окна. Второй этаж не был слишком высоким, но падение могло быть болезненным. Она распахнула окно, впуская внутрь порыв холодного ветра и брызги дождя. Деревья под окном уже давно сбросили листву, и смягчить падение было нечем.

Леся перекинула ногу через подоконник, второй. Секунду помедлила, а затем прыгнула. Земля встретила Лесю жестко. Боль пронзила ногу, заставив ее застонать. Но она заставила себя подняться, игнорируя острую боль. Нужно убираться отсюда как можно скорее. Боги, тени, "дитё Локи" – все это было слишком, слишком странно и опасно.

Она прихрамывая побежала по мокрому снегу, подальше от библиотеки, стараясь не смотреть в ее сторону. Дождь усилился, хлестая по лицу и пропитывая одежду насквозь. Леся чувствовала себя загнанной в угол, преследуемой кошмаром, который внезапно стал явью. Добравшись до своей машины, она дрожащими руками вставила ключ в замок зажигания и завела двигатель. Мотор взревел, словно протестуя против такого резкого пробуждения. Включив фары, пронзающие серую мглу, Леся выехала на дорогу, ведущую обратно к ее дому.

Волчонок! Мысль о нем заставила ее стиснуть зубы. Она не могла его бросить. Независимо от того, что творится во всем мире, этот маленький звереныш нуждался в ней. И она нуждалась в нем, в его безусловной любви и доверии. Всю дорогу Лесю преследовало чувство, что за ней наблюдают. Ей казалось, что из темноты леса на нее смотрят невидимые глаза, и каждый шорох листвы заставлял ее вздрагивать. Добравшись до своего дома, она бросилась к двери, с трудом удерживая ключи в дрожащей руке. Замок щелкнул, и Леся ворвалась в прихожую, захлопнув дверь за собой.

Леся, задыхаясь, неслась по извилистой дороге, словно за ней гнались тени из библиотеки. Дождь барабанил по крыше машины, заглушая собственные мысли. Но в голове крутились обрывки фраз: "дитё Локи", "Тор", "Асгард“… Неужели такое возможно? Боги, мифы – всего лишь сказки для детей. Или нет?

Волчонок встретил ее радостным лаем, прыгая вокруг ее ног и виляя хвостом. Его энергия и невинность контрастировали с тем ужасом, который она только что пережила. Леся присела на корточки и обняла его, чувствуя, как его теплое тело успокаивает ее.

– Все хорошо, малыш, – прошептала она, гладя его по мягкой шерсти. – Все будет хорошо.

Но в глубине души она знала, что это не так. Она понимала, что вовлечена во что-то гораздо большее, чем просто случайная находка валуна с рунами. Боги, "дитё Локи", тень в библиотеке – все это было частью какой-то древней, мистической игры, в которой она стала невольной участницей.

Решив хоть как то отвлечься, Леся уложила волчонка на его место и принялась разжигать камин в гостиной. Тепло от огня быстро распространилось по комнате, разгоняя сырость и холод. Она сварила себе крепкий кофе и села в кресло, глядя на пляшущие языки пламени. Внезапно ее взгляд упал на сумку, которую она взяла с собой в библиотеку. В ней лежали книги, которые она вытащила из полок. Леся с сомнением посмотрела на нее, а затем решительно взяла ее в руки.

Может быть, ответ на все ее вопросы кроется в одной из этих книг.

Она достала первый том – старинную книгу о скандинавской мифологии с потрепанным кожаным переплетом. Страницы были пожелтевшими и хрупкими, но текст был четким и разборчивым. Листая книгу, Леся углубилась в мир богов и героев, чудовищ и волшебства. Она читала о Торе, боге грома, защитнике людей и Асгарда, и о Локи, боге хитрости и обмана, вечном смутьяне и источнике всех бед.

Она прочла о "детях Локи" – чудовищном волке Фенрире, мировой змее Ёрмунганде и Хель, владычице мира мертвых. Но нигде не было ни слова о каком-то еще "детеныше", о котором говорили Тор и Эйнар.

Разочарованная, Леся отложила первую книгу и взяла следующую – сборник скандинавских саг и мифов. Здесь она нашла более подробные истории о Локи и его проделках, о его способности менять облик и обманывать даже самых мудрых богов.

Открыв книгу, она замерла. На пол упал кулон, спрятанный между страницами сборника.Он был словно осколок ночи, застывший в осязаемой форме. Тонкая нить из мелких, матово-черных бусин, сплетенных в тугую косицу, обхватывала шею, словно тень. В центре располагался плоский, круглый медальон, выполненный из темного, бархатистого материала, напоминавшего застывшую лаву. По краям его неровно располагались небольшие, шероховатые шарики, словно капли смолы.

В самом центре медальона золотистой спиралью извивалась проволока, светясь теплым, приглушенным светом, словно заключенное внутри пламя. С одной стороны к медальону крепился камень, напоминающий кусок застывшей вулканической породы. Под ним висела крупная капля гранатового цвета, словно запекшаяся кровь, а ниже – несколько янтарных шариков, светящихся теплым, медовым светом, перемежаясь с бусинами цвета ночной мглы. Кулон выглядел древним и таинственным, словно оберег, хранящий в себе забытые секреты.

Леся медленно подняла кулон, рассматривая его при свете камина. Украшение казалось странно знакомым, словно она уже видела его раньше, хотя и не могла вспомнить, где и когда.Внезапно, в тишине комнаты, раздался тихий, мелодичный звук. Он напоминал звон колокольчика, но был более глубоким и вибрирующим, словно звук исходил не снаружи, а изнутри ее головы. Леся вздрогнула и огляделась, но в доме, кроме нее и волчонка, никого не было. Даниэль ушёл по магазинам, а отец задерживался на работе.Звук повторился, становясь все громче и отчетливее. Леся поняла, что источник звука – кулон. Золотистая спираль в центре медальона начала светиться, излучая теплый, янтарный свет. Капля граната вспыхнула, словно в ней зажегся крошечный костер, а янтарные шарики засияли, словно маленькие солнца.

Леся завороженно смотрела на кулон, не в силах отвести взгляд. Мелодия, исходящая от него, становилась все более сложной и прекрасной, наполняя комнату волшебными звуками. Она почувствовала, как ее разум заполняется образами – древние леса, высокие горы, сверкающие фьорды, и лица – лица богов и героев скандинавской мифологии.

Поздним вечером, когда Леся уже готовилась ко сну, в комнату постучался Даниэль. Его лицо было напряженным, взгляд – осуждающим.

– Леся, нам нужно поговорить. Что ты делала сегодня с моей машиной?

– Я… я ездила в библиотеку, – пробормотала Леся, избегая его взгляда.

– В библиотеку? Зачем? Ты даже не знаешь норвежского! Я понимаю, что тебе скучно, но, может, пора взяться за ум? Заняться учебой, а не тратить время на ерунду? Ты же знаешь…

– Знаю, знаю, – перебила Леся, сдерживая раздражение. – Что я бездарность, которая никогда ничему не научится. Спасибо, Даниэль, я это помню. А ты, кстати, помнишь, что обещал помочь мне с языком?

Ссора вспыхнула мгновенно. Старые обиды, невысказанные претензии – все выплеснулось наружу. Даниэль упрекал Лесю в безответственности и легкомыслии, она огрызалась, напоминая ему о его собственном эгоизме и равнодушии.

Внезапно в комнату вошел отец, Торвальд. Его лицо было суровым, в глазах застыла тревога.

– Даниэль, выйди, пожалуйста, в коридор, – тихо сказал он.

Леся прислонилась к двери, не желая упускать ни слова.

– Что случилось, пап?

– Даниэль, я понимаю твое беспокойство за сестру, но не дави на нее, – ответил Торвальд. – Ей сейчас и так нелегко. Потом… есть новости. Плохие новости.

Пауза казалась невыносимо долгой. Леся затаила дыхание.

– Бьорна и Андерса нашли мертвыми в лесу, – наконец сказал отец. – В том же районе, где и библиотека.

Леся вздрогнула. Бьорн и Андерс – друзья Даниэля, обычные ребята. Что могло случиться?

– Что… что с ними случилось? – пробормотал Даниэль.

– Пока неизвестно. Но это странно, очень странно. Будь осторожен, Даниэль. И следи за Лесей.

Леся отпрянула от двери. Мертвые друзья, лес, библиотека… Все это складывалось в жуткую, непонятную картину. Страх, который она испытывала в библиотеке, вернулся стократно усиленный.

Ночь прошла в кошмарах. Лесе снились бесконечные книжные стеллажи, темные тени и глаза Тора, полные мудрости и печали. Утром она проснулась в холодном поту, чувствуя себя разбитой и беспомощной.

Волчонок лизнул ее в щеку, словно пытаясь успокоить. Леся обняла его крепче, ища в нем хоть какую-то опору. Она больше не могла игнорировать происходящее. Нужно было узнать, что скрывается за всем этим.

…

Снег, словно мантия из потустороннего шелка, укрыл норвежский лес. Он лежал толстым слоем на ветвях вековых елей, превращая их в призрачные арки, ведущие вглубь молчаливой чащи. Тишина здесь густая, плотная, нарушаемая лишь редким треском ломающейся под тяжестью снега ветки. И все же, тишина эта обманчива.

Леся становилась и прислушалась – и уловила едва различимый мотив, тонкую нить звука, пронизывающую зимнее безмолвие. Это песня. Она рождается где-то глубоко в лесу, в переплетении корней и сплетении теней. Мелодия льется странная, гнетущая, будто эхо забытых ритуалов и древних сказаний. Слова непонятны, но интуиция подсказывает, что они говорят о чем-то древнем и могущественном, о спящих под снегом духах и утерянных проходах в иные миры.

– Что… что эта за музыка? – прошептала Олеся, поправляя шапку и перчатки.

Чем глубже погружаешься в лес, тем отчетливее становится песня. Она обволакивает, гипнотизирует, заставляя сердце биться быстрее и кровь стынуть в жилах. Тень от елей становится более густой, более зловещей. Кажется, что из-за каждого сугроба на тебя смотрят невидимые глаза. Воздух пронизан ощущением чужого присутствия, древней магии, дремлющей под покровом зимы.

Белые хлопья снега продолжают бесшумно кружиться, скрывая очертания деревьев, превращая лес в лабиринт, где легко заблудиться не только физически, но и в самом себе. И песня… манит, зовет глубже, обещая раскрыть тайны, которые лучше бы оставались нетронутыми.Вдруг Леся почувствовала под своими ногами через снег что-то твёрдое. Не то, чтобы камни или ствол поваленного дерева.

– Это что… кирпичная черепица? – предположила Леся, постукивая каблуком ботинка.Внезапно послышался треск.Леся отпрянула, инстинктивно отскочив назад. Под тонким слоем снега, там, где она постучала каблуком, образовалась небольшая трещина. Сквозь нее виднелся темный провал, а в нос ударил затхлый запах сырой земли и чего-то похожего на плесень. Песня в лесу, казалось, стала громче, настойчивее. Она пробирала до костей, заставляя тело покрываться мурашками.

– Да… что происходит?! Почему музыка стала громче? – прошепталаС треском старой черепицы мир перевернулся. Земля ушла из-под ног, и Леся, не успев даже вскрикнуть, провалилась в ледяную пасть земли. Короткий миг полета, и её тело обрушилось на что-то пружинистое и скрипучее. Боль вспыхнула в голове, и сознание мгновенно померкло, как свеча на ветру.

…

На мгновение Лесе показалось, что она умирает. Но вскоре сознание вернулось, хотя и обрывками. Она чувствовала тупую боль в голове, словно кто-то молотком бил прямо по черепу. Тело ныло от ушибов, каждый нерв отзывался пульсирующей болью.

Она попыталась открыть глаза, но яркий свет заставил её зажмуриться. Постепенно зрение адаптировалось, и перед ней предстала странная картина. Она лежала на мягкой перине, укрытая теплым одеялом из грубой шерсти. Вокруг, в полумраке, виднелась бревенчатая стена, сложенная из больших, неотесанных бревен. В углу потрескивал огонь в каменном очаге, отбрасывая причудливые тени на стены. Запах дыма смешивался с терпким ароматом трав и земли.

Она попыталась сесть, но резкая боль в голове заставила её застонать и снова откинуться на подушку. Комната, в которой она очнулась, напоминала скорее пещеру, чем жилое помещение. Грубые стол и скамейки, вырезанные прямо из цельных кусков дерева, дополняли картину первобытного жилища.

С тихим скрипом дверь приоткрылась, и в комнату вошел высокий мужчина. Он был одет в простую одежду из кожи и меха, его длинные темные волосы с проседью были заплетены в косу. Глаза мужчины, глубокие и пронзительные, казались, видели её насквозь. В них смешивались мудрость тысячелетий и лукавая искорка.

– Очнулась, наконец, – произнес мужчина хриплым голосом. – Уже думал, душа покинула бренное тело.

Он подошел к очагу и снял с огня котелок. Налив содержимое в кружку из рога, он протянул её Лесе.

– Выпей. Облегчит боль.

Леся настороженно посмотрела на кружку, затем на мужчину. Незваный спаситель внушал ей смутное беспокойство.

– В каком я кругу ада? – спросила Леся настороженно приподнялась, опираясь на локти. Голова гудела, но любопытство и опасение пересилили боль. Она приняла кружку, ощутив тепло рога в ладонях. Запах напитка был незнакомым, травянистым и слегка горьковатым.


Мужчина усмехнулся, его губы изогнулись в кривой улыбке, обнажив крепкие белые зубы.

– А ты, смертная, осведомлённая, – пробормотал он, покачивая головой. – Ад… какое приземленное представление. Нет, девочка, ты не в аду. Ты в месте гораздо более интересном.

Он сделал несколько шагов к ней, и Леся невольно отшатнулась. Его взгляд был пронзительным, будто он заглядывал прямо в её душу.

– Выпей, – настаивал он, указывая на кружку. – Это отвар из трав, которые помогут тебе прийти в себя. Ты сильно ударилась, когда упала.

Леся колебалась. Она не знала, кто перед ней, и доверять незнакомцу было безумием. Но слабость и боль заставляли её искать хоть какую-то помощь. Сделав глубокий вдох, она поднесла кружку к губам и сделала маленький глоток. Жидкость оказалась горькой, но удивительно освежающей. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, смягчая боль.

– Кто вы? И где я? – спросила она, отпив еще глоток.

Мужчина откинулся на скамью, скрестив руки на груди. Его глаза загорелись хитрым огоньком.

– Меня зовут… назовем меня Локи. А ты, дитя, в месте, которое давно забыто вашим миром. Место, где переплетаются грани реальностей.

– Локи? Как… бог из мифов? – Леся нахмурилась. Она всегда любила скандинавские легенды, но не верила в буквальное существование богов.

Локи рассмеялся, и этот звук заставил дрогнуть пламя в очаге.

– Мифы? Все мифы основаны на правде, девочка. Просто истина облечена в одежды истории. Но ты здесь не просто так. Ты здесь по праву рождения.

Леся скептически приподняла бровь.

– По праву рождения? Что вы имеете в виду?

В глазах Локи вспыхнул нежный огонек. Он подошел к ней ближе и присел на край кровати

– Ты всегда чувствовала себя чужой, правда? – спросил он мягко. – Ты всегда ощущала, что в тебе есть что-то… иное?

Леся молчала, пораженная его словами. Она действительно всегда чувствовала себя не такой, как все. Она всегда мечтала о чем-то большем, чувствовала тягу к тайнам и неизведанному.

Локи взял её руку в свою. Его прикосновение было теплым и удивительно знакомым.

– Посмотри на меня, Леся. Взгляни в мои глаза. Видишь ли ты в них что-то знакомое?

Леся взглянула в его глубокие, пронзительные глаза. И в этот момент что-то щелкнуло в её сознании. Она увидела в его глазах отражение себя – ту же искру бунтарства, ту же тягу к приключениям, ту же тоску по чему-то, что она не могла объяснить.

– Ты… – прошептала она, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

Локи улыбнулся ей теплой понимающей улыбкой.

– Да, Леся. Я твой отец.

Леся ошеломленно молчала, переваривая услышанное. Слова Локи звучали нелепо и одновременно завораживающе. Отец… бог обмана и хитрости, персонаж скандинавских мифов? Это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. Но что-то внутри неё, какая-то смутная, но сильная связь, подсказывало, что он говорит правду.

– Я сплю? – спросила Леся, и Локи ущепнул её за руку.

Леся вздрогнула от неожиданной боли. Значит, это не сон. Это… реально.

– Больно? – спросил Локи с лукавой улыбкой. – Полагаю, это развеивает твои сомнения.

Леся отдернула руку и потерла покрасневшее место. В голове роились мысли, перебивая друг друга.

– Но… как это возможно? – наконец выдавила она. – Моя мать… мои родители… они обычные люди.

Локи вздохнул и отошел от кровати. Он снова подошел к очагу и подбросил в огонь несколько поленьев. Пламя взметнулось вверх, освещая его лицо багряными отблесками.

– Твоя мать не знала правды, – сказал он, не поворачиваясь к Лесе. – Она была лишь орудием в игре судьбы. Я встретил её много лет назад, когда бродил по вашему миру в поисках… развлечений. Она была прекрасна, добра и невинна. Я полюбил её, как только мог полюбить бог такого, как я. И на короткое время я был счастлив.

Он замолчал, словно вспоминая что-то далекое и болезненное.

– Но я не мог остаться с ней навсегда, – продолжил он. – Мой мир, Асгард, требовал моего возвращения. И я ушел, оставив её беременной. Я надеялся, что она забудет меня, что она найдет счастье с другим. Но судьба распорядилась иначе.

Леся немного призадумалась. Она села на кровать, скрестив ноги по-турецки, и снова осмотрела сначала комнату, а потом снова взглянула на своего хитрого пашашу.– Ты так красноречиво говоришь, что я… тебе вообще не верю, – сказала девушка абсолютно спокойно, потому что думала, что это цирк какой-то, – Я хоть какой у тебя по счёту ребёнок?

Локи разразился хохотом, эхом прокатившимся по бревенчатой хижине. Искры от очага весело подпрыгнули, словно вторя его развеселому настроению.

– О, дитя, ты прямо в яблочко! – воскликнул он, утирая выступившие от смеха слезы. – Я и сам уже сбился со счета. Дети… детишки… маленькие искры хаоса, разлетевшиеся по всем девяти мирам!

Он вновь приблизился к Лесе, и на этот раз она не отшатнулась в испуге. Напротив, в ее глазах промелькнул огонек любопытства.

– То есть, я одна из многих? Просто случайное дитя, зачатое во время мимолетного романа? – уточнила Леся, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри все кипело от обиды и недоверия.

– О, нет, дитя, – Локи вновь усмехнулся. – Ты особенная. В тебе течет невероятно сильная кровь, в которой переплетаются асгардская мощь и человеческая стойкость. И, конечно, капля хаоса, без которой никуда!

Он вновь заговорил о своей исключительности, о великой судьбе, которая ждет ее, но Леся перестала слушать. В голове созревал план. Локи увлеченно рассказывал о своих похождениях, о других детях, разбросанных по мирам, о своей неугомонной природе трикстера. Он был настолько поглощен собой, что совершенно забыл о том, что перед ним сидит девушка, только что узнавшая о своем происхождении и, мягко говоря, шокированная.

Леся медленно, стараясь не привлекать внимания, скинула одеяло. Ноги коснулись прохладного деревянного пола. Она оценила расстояние до двери. Не так уж и далеко.

– …и вот однажды, в Ётунхейме… – Локи продолжал свой рассказ, размахивая руками и заливаясь смехом.

Леся сделала глубокий вдох и резко подскочила на ноги.

– Прости, папа, но мне пора! – крикнула она и бросилась к выходу.

Локи, оторванный от воспоминаний, удивлённо обернулся. В его глазах мелькнула растерянность, но тут же сменилась лукавой усмешкой.

– Не так быстро, дитя, – промурлыкал он, но было поздно. Леся уже выскочила за дверь.

Она оказалась на небольшом дворике, окруженном густым лесом. Над головой висело низкое серое небо, сквозь которое едва пробивался тусклый свет. Песня леса звучала еще громче, опьяняюще, словно подталкивая ее вперед.

Леся побежала к узкой тропинке, ведущей к лесу. Она чувствовала, как земля пружинит под ногами, как влажный воздух обжигает легкие. Ей нужно было уйти, нужно было выбраться из этого странного места и осмыслить все то, что она узнала.

Но добраться до свободы ей было не суждено.

Когда Леся уже почти достигла опушки леса, ее ноги неожиданно взлетели в воздух. Она не успела ничего понять, как оказалась висящей вниз головой, затянутая в петлю из грубой веревки. Ветка старого дуба мерно покачивалась над ней, словно насмехаясь над ее неудачей.

– Неужели ты думала, что все так просто? – раздался за ее спиной голос Локи.

Он стоял у порога хижины, опираясь на дверной косяк и скрестив руки на груди. Его глаза лучились весельем.

– Не двигайся, – произнёс Локи, лукаво улыбаясь. – А то ещё сломаешь себе что-нибудь, зайчонок.

Леся злобно покосилась на него, вися вниз головой. "Зайчонок"? Что за глупое прозвище! Она извернулась, пытаясь освободиться, но веревка лишь сильнее врезалась в кожу.

– Отпусти меня! – закричала она, чувствуя, как кровь приливает к голове.

Локи пожал плечами.

– Ну, что ты так сразу? Я хотел, чтобы мы пообщались, познакомились поближе. Тем более, у меня есть кое-что интересное, что я хотел тебе показать.

Он подошел к ней и, словно пушинку, подхватил на руки. Леся попыталась вырваться, но Локи был сильнее. Он легко перекинул её через плечо и понес обратно в хижину.

– Учти на будущее, зайчонок, – проговорил он, входя в дом. – От меня не убегают просто так.

Он опустил Лесю на кровать. Девушка села, потирая шею и злобно глядя на Локи.

– Я не верю тебе, – процедила она сквозь зубы. – Ты лжец и обманщик!

Локи лишь усмехнулся.

– Может быть, и так. Но я твой отец, и ты никуда от меня не денешься. По крайней мере, пока. Сейчас же я принесу нам медовухи, чтобы отметить наше воссоединение.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив Лесю в одиночестве. Девушка огляделась. Ей снова нужно было что-то придумать.

Спустя какое-то время она услышала, как Локи вернулся. Однако вместо того, чтобы войти в комнату, он что-то бормотал себе под нос, копаясь в другом помещении. Леся, воспользовавшись моментом, бесшумно поднялась с кровати и вышла из комнаты. Звук доносился из небольшой кладовки, заваленной всякой всячиной.

Затаив дыхание, Леся проскользнула в кладовку. В полумраке она едва различала очертания полок, заставленных банками, мешками и горшками. Откуда-то снизу слабо тянуло сыростью. Любопытство взяло верх, и Леся начала осматривать помещение.

В углу, за грудой ветхих мешков, она обнаружила небольшой лаз, ведущий вниз. Оттуда исходил слабый, переливающийся свет. Леся не могла понять, что это такое. Свет мерцал и переливался всеми цветами северного сияния, словно приглашая ее спуститься.

Недолго думая, она протиснулась в лаз. Спуск оказался довольно крутым и скользким. Она чувствовала, как влажные стены туннеля леденят кожу. Свет становился все ярче и ярче, и вскоре Леся оказалась в небольшой пещере.

Картина, представшая перед ней, поразила её воображение. Пещера освещалась призрачным светом, исходящим от воды в небольшом озере. Вода переливалась всеми оттенками зеленого, синего и фиолетового, создавая иллюзию северного сияния. Руны блестели в воздухе, как рождественские сосульки при свете гирлянд. Но самое удивительное было то, что в центре озера, свернувшись кольцами, лежал огромный змей.

Он был так велик, что его тело почти полностью заполняло озеро. Его чешуя мерцала, отражая призрачный свет, а глаза горели зловещим зеленым огнем. Змей медленно поднял голову и посмотрел на Лесю.

В его взгляде не было ни злобы, ни агрессии. Только грусть и одиночество. Леся почувствовала странную связь с этим существом. Она инстинктивно поняла, что перед ней – очередной ребенок Локи, брошенный и забытый в этом мрачном подземелье.

– Кто ты? – прошептала Леся, сама не зная, слышит ли её змей.

Змей медленно опустил голову и издал глухой утробный звук, похожий на стон.– Меня зовут Леся, – произнесла она.

Змей снова издал тихий стон и медленно кивнул головой. Леся подошла к краю озера и протянула руку к змею. Он не шелохнулся. Она коснулась его холодной чешуи. Змеиная кожа оказалась гладкой и влажной.

В этот момент в пещеру вошёл Локи с двумя кружками медовухи, забавно пританцовывая. Заметив, как Леся стоит рядом со змеем, он хитро улыбнулся.– Локи… то есть пап, а кто это? Твой питомец? – спросила она, впервые за долгое время своего пребывания улыбнувшись. Значит тот туннель, который она видела во сне, на самом деле был реальностью и вёл её к…

– Это не питомец, зайчонок, а мой сын… – начал рассказывать и задумался. В хитром прищуре Локи мелькнуло самодовольство. Он явно наслаждался произведенным эффектом.

– Йормунганд, собственной персоной, – нараспев произнёс он, будто представляя звезду представления. – Мировой Змей, обвивающий Мидгард. Правда, сейчас он немного… компактнее. В юношеском, так сказать, периоде.

– Ты бросил его здесь? – Леся не могла сдержать возмущения. Голос звучал громче, чем следовало. Ёрмунганд слегка зашевелился, словно почувствовав ее волнение.

– Ой, да ладно тебе, – Локи отмахнулся рукой. – Не самое худшее место. Рыбку поклевать есть, водичка плещется. Навещает меня часто. Скажем так здесь такое место, которое даже сам Один не заметит своим единственным глазом.

– Пап, однажды я увидела тоннель с северным сиянием, рунами – это же ведь была именно эта пещера? – спросила Леся.

Локи расплылся в довольной улыбке:

– О, у тебя проснулся дар провидицы, зайчонок! Да, именно эта пещера манила тебя в снах. Твоя связь с Йормунгандом сильнее, чем ты думаешь. Вы оба – мои дети, хоть и такие разные.

Леся почувствовала, как гнев закипает в ней. Использовать собственных детей как игрушки, прятать их по углам! Это было отвратительно.

– Ты чудовище, – прошипела она.

Локи закатил глаза.

– Ну вот, опять начинаешь. Что, книжки не читаешь? "И отправил Один детей Локи Ужасного и Великого в самые дальние уголки мироздания, ибо предсказано было, что от них придет погибель богам", – процитировал он с пафосом, но тут же передразнил сам себя: – Ну и что? Судьба, предначертание, бла-бла-бла. Ты думаешь, я сидел и плакал, когда у меня детей забирали? Ха! Нашел развлечение интереснее.

Он сделал большой глоток медовухи и протянул кружку Лесе. Она презрительно взяла, но долго смотрела внутрь. Блеск какой-то желтоватой жидкости с белой пенкой немного заинтересовал её. Леся отвернулась от Локи, крепче сжимая кружку. Медовуха теперь казалась ей горькой, как правда, которую ей открыл отец. Она посмотрела на Йормунганда, огромного, одинокого и такого уязвимого. Ребёнок, брошенный отцом, игрушка в руках судьбы.

– Что ты сделаешь? – спросила она, глядя в глаза Локи. – Что теперь планируешь?Локи пожал плечами. Ёрмунганд, немного заскучавший, решил оставить их одних, поэтому благополучно скрылся под водой. Он скользнул в темные воды озера, почти бесшумно, словно тень растворяется в ночи. Лишь еле заметные круги на поверхности воды выдавали его недавнее присутствие. Казалось, что огромная туша просто испарилась в глубине, оставив Лесю и Локи наедине с их непростыми отношениями.

Локи ухмыльнулся, наблюдая за реакцией дочери. Ему нравилось выводить ее из равновесия, наблюдать, как на лице Леси, обычно спокойном и задумчивом, проступают эмоции – гнев, возмущение, разочарование. Это было его маленькое развлечение в череде бесконечных интриг и обманов.

Взгляд Локи скользнул по поверхности озера, где только что плескался Йормунганд, и вернулся к Лесе. В хитрых глазах бога обмана мелькнула тень, словно на мгновение истинная сущность прорвалась сквозь маску беспечности.

– Планирую? – переспросил он, делая еще один глоток медовухи. – Да ничего особенного. Просто живу. Пытаюсь выжить в этом безумном мире, где каждый норовит тебя обмануть, предать или использовать. А ты, зайчонок, – он ткнул пальцем в ее плечо, – будешь мне в этом помогать.

– Каким образом?

Локи, видя, что буря в глазах дочери вот-вот готова обрушиться новыми упреками, с театральным вздохом поднял руки в жесте примирения.

– Ладно, ладно, хватит на сегодня. Солнце уже давно скрылось, а завтра тебя ждет сюрприз. Пора и честь знать, зайчонок. Отдохнешь – и мысли в голове улягутся.

Он не оставил ей выбора. Леся, все еще кипящая от возмущения, но смертельно уставшая от эмоциональной бури, позволила отвести себя обратно в спальню. Локи накрыл ее тем же грубым, но теплым одеялом, погасил светильник и вышел, притворив за собой дверь. Леся лежала в темноте, прислушиваясь к потрескиванию угасающего очага за стеной и к далекому, едва уловимому шепоту леса. Мысли о гигантском брате-змее, о коварном отце-боге и о собственной запутанной судьбе кружились в голове, пока тяжелый, исцеляющий сон не сомкнул ее веки.

Утро пришло тихим стуком в дверь. Леся открыла глаза и увидела не Локи. В дверном проеме стояла женщина. Ее лицо было спокойным и мягким, словно высеченным из светлого песчаника, а волосы цвета спелой пшеницы были заплетены в простую, но изящную косу. Одежда ее была скромной, из домотканой шерсти, но держалась она с безмолвным достоинством.

– Я Сигюн, – представилась женщина, и голос ее звучал, как тихий перезвон ручья. – Мой супруг сказал, что тебе нужен отдых и покой. Я принесла тебе завтрак.

Она вошла, поставила на стол деревянную миску с овсяной кашей, сдобренной медом и сушеными ягодами, и кувшин с молоком. Ее движения были плавными и полными безмолвной силы. Леся слышала это имя – Сигюн. Верная жена Локи, которая в мифах держала чашу над ядом, капающим на лицо ее мужа. Глядя на ее ясные, добрые глаза, Леся с трудом верила, что эта женщина добровольно разделила участь бога-изгнанника.

– Спасибо, – тихо сказала Леся.

– Не стоит благодарности, дитя, – улыбнулась Сигюн. – Ты – плоть от плоти моего Локи. А значит, и моя забота – о тебе.

В этот момент в дверь робко заглянули два мальчика. Один, лет семи, с озорными зелеными глазами и шапкой рыжих кудрей, явно унаследованный от отца. Второй – совсем кроха, едва научившийся ходить, с серьезными серыми глазами и светлыми волосами, как у матери.

– Это Нарви и Вали, – сказала Сигюн, ласково приглашая их войти. – Ваши братья.

Нарви, старший, без тени сомнения подошел к Лесе и уставился на нее с нескрываемым любопытством.

– Ты наша сестра? – спросил он прямо. – Папа сказал, что ты пришла из другого мира. Тот, где нет асов и ётунов? Правда, что там люди живут в каменных гнездах, выше облаков?

Леся, ошеломленная такой прямотой, невольно улыбнулась.

– Правда. Они называются небоскребами.

– Вау! – прошептал Нарви. – А ты можешь показать?

– Нарви, не донимай сестру, – мягко остановила его Сигюн, но в ее глазах светилась теплая усмешка.

Вали, младший, тем временем подошел и молча ухватился за подол платья Леси, глядя на нее широко раскрытыми глазами. В его взгляде не было страха, лишь тихое, доверчивое любопытство.

После завтрака Сигюн предложила Лесе прогуляться, чтобы «освежить голову».

– Нарви, Вали, – обратилась она к сыновьям. – Покажите сестре ручей и рощу. Только далеко не уходите.

Нарви, будто ждал только этого, радостно вскочил и схватил Лесю за руку.

– Пошли! Я тебе покажу, где тролли оставляют свои следы!

Они вышли из хижины. Воздух был чист, холоден и пьянящ. Лес, который ночью казался зловещим и полным тайн, теперь был залит бледным зимним солнцем. Снег искрился миллиардами алмазных искр. Нарви без умолку болтал, таща Лесю за собой по узкой тропе.

– А вон там, – он показал на причудливо изогнутое дерево, – по ночам светится эльфийский мох. Мама говорит, что к нему нельзя прикасаться, а то уснешь на сто лет. А вон под тем камнем живет старый гном, он чинит мамин серп, если оставить ему блестящую пуговицу…

Вали ковылял следом, иногда отставая, чтобы потрогать кору дерева или поймать падающую снежинку. Его молчаливая серьезность была разительным контрастом с болтливостью брата.

Они вышли к ручью, который не замерз, а лишь подернулся у берегов хрустальным кружевом льда. Вода текла темная и быстрая, напевая свою вечную песню.

– Это ручеёк, – с важным видом сообщил Нарви. – Мы тут рыбку ловим.

Леся присела на корточки у воды. Она смотрела на бегущую струю и думала о своем сне, который привел ее к Йормунганду. Она думала о Локи, чьи проделки в мифах всегда заканчивались катастрофами. Она думала о Сигюн, чья верность казалась невероятной в тени такого мужа. И о двух маленьких мальчиках, которые смотрели на нее как на чудо.

Нарви, заметив ее задумчивость, подошел ближе.

– Тебе грустно? – спросил он просто.

– Немного, – призналась Леся.

– Не грусти, – сказал он, суя в ее ладонь подобранный с земли гладкий, как будто отполированный, камень. – Папа иногда странный, и он много врет. Но он наш папа. И теперь он твой. И мы твои братья. Все теперь будет хорошо.

Вали, подражая брату, протянул Лесе сосновую шишку. В его серьезных глазах был безмолвный подарок доверия.

И в этот момент, глядя на этих двух мальчиков, своих единокровных братьев, в этом волшебном, дышащем древней магией лесу, Леся почувствовала нечто новое. Острую, режущую, как лед, ответственность. Она была старшей сестрой. Частью этой безумной, божественной, трагической семьи. И ее судьба, какой бы ужасающей она ни была, была теперь неразрывно связана с судьбой этих детей, с судьбой одинокого змея в пещере и даже с судьбой самого коварного бога Асгарда. Ее бегство потеряло смысл. Теперь ей предстояло не бежать, а защищать.

Прошел ровно год. Леся, шестнадцатилетняя девушка, чья хрупкая фигура скрывалась под грубой тканью дорожной одежды, шагала рядом с Локи по лесу на самом краю Асгарда. На ней была теплая туника из толстой шерсти цвета ворона, подбитая мехом песца, и такие же прочные посконные штаны, заправленные в высокие сапоги из оленьей кожи, мехом внутрь. Поверх туники был наброшен длинный плащ из волчьих шкур, скрепленный на плече серебряной фибулой, искусно выполненной в виде двух переплетенных змей. Ее темные волосы, отросшие за год, были заплетены в тяжелую косу, спадавшую на спину, а лицо, потерявшее детскую мягкость, заострилось, и в глазах, цветом напоминавших заброшенный рудник, поселилась постоянная настороженность. В руках она сжимала охотничий нож в деревянных ножнах – подарок Сигюн.

Леся встала на ствол поваленного дерева, словно на лесную сцену, и тихий перезвон ее голоса, словно серебряные колокольчики, разнесся по притихшему под снегом лесу. Она пела старую балладу, которую слышала от Сигюн – песнь о храброй деве, что бросила вызов злому колдуну:

«Ткань полотна – нить судьбы плетёт,

Рагнарек близок, лишь безумец ждет.

Волков прожорливых ненасытная сталь,

И Мидгарда пламя, и вечная печаль…»

Ее голос, чистый и сильный, вторил мерному шелесту ветра в вершинах елей. Слова песни эхом отдавались в заснеженных просторах, наполняя лес таинственной меланхолией. Она пела о грядущей тьме, о битве, что предстоит, о жертве, что должна быть принесена. В ее исполнении древние строфы звучали не как предостережение, а как зов – зов к храбрости, зов к долгу, зов к готовности встретить неизбежное.

Закончив куплет, Леся спрыгнула с бревна, и ее взгляд упал на Локи. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу вековой сосны, и лукаво улыбался. В его глазах плясали озорные искорки, словно он слышал не просто песню, а какую-то скрытую шутку.

Неожиданно, словно в ответ на последние слова песни, из-за густой еловой ветви вылетел снежок и звонко шлепнулся Лесе в плечо. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась.

За елью, пригнувшись, стоял Нарви, его лицо раскраснелось от беготни и задорного смеха. Вали спрятался за его спиной, высовывая лишь светлую макушку, и робко улыбался.

– Нарви! – притворно возмутилась Леся, хотя уголки ее губ предательски дрогнули в улыбке. – Я же тебя сейчас!

Нарви выпрямился и, заливисто хохоча, бросился наутек, подгоняемый Вали. Они исчезли в снежной дымке, словно два рыжих лисенка, за которыми охотно в погоню отправился бы сам ветер.

Локи оттолкнулся от дерева и, словно не замечая произошедшего, подошел к Лесе.

– Неплохо поёшь, зайчонок, – сказал он, усмехнувшись. – Только песню выбрала слишком мрачную. Для прогулки по лесу в солнечный день.

– Песни рождаются из сердца, – ответила Леся, потерев плечо, куда попал снежок. – А в моем сердце сейчас больше печали, чем радости.

Локи вздохнул. Он понимал, о чем говорит Леся. За этот год он многому научил ее, раскрыл тайны магии, обучил владению оружием, показал изнанку мира богов и ётунов.– Все это, конечно, очень трогательно, – сказал Локи, – но нам пора. Сегодня мы должны добраться до границы с Ётунхеймом.

Леся кивнула. Они шли уже несколько дней, углубляясь все дальше в дикие земли, где власть асов была лишь номинальной.

– Пап, я с тобой уже год. Когда ты планируешь вернуть меня в Мидгард. Нет, не подумай, что мне тут неприятно, – пробормотала Леся, едва подпевать за отцом. Локи замер на мгновение, и в его глазах, обычно полных насмешливого огня, мелькнула тень, холодная и быстрая, как туман над болотом. Он повернулся к Лесе, и его улыбка стала острой, как лезвие ножа.

– Возвращение – это не дорога, которую можно пройти в любой день, зайчонок, – сказал он, и его голос потерял привычную легкость, став тихим и значительным. – Врата между мирами – не просто двери. Они стерегутся. Но сегодня… сегодня ты увидишь не врата, а тех, кто стоит по ту сторону. Тех, кого асы называют чудовищами.

Он свистнул, коротко и резко, и из-за сосен выскочили запыхавшиеся Нарви и Вали. Их лица сияли от восторга и любопытства.

– Идем, лисята, – Локи положил руку на плечо Лесе. – Настало время для настоящего урока.

Он повел их через заснеженную чащу к обрыву, за которым открывалась бездна, полная хрустального воздуха и сияния далеких ледников. Асгард здесь заканчивался. Внизу, в гигантской расселине, клубился сизый туман – Ётунхейм, мир инеистых великанов.

Локи присел на корточки на самом краю пропасти и жестом подозвал детей.

– Смотрите,– прошептал он. – И не шумите. Их слух острее волчьего.

Сперва они ничего не видели, кроме тумана и нагромождения черных скал. Но потом тени внизу начали шевелиться. Огромные, неуклюжие фигуры выпрямлялись, отряхивая с плеч снежные плащи. Это были ётуны. Их кожа напоминала потрескавшийся синий лед, а волосы – спутанные гирлянды инея. Один из них, ближайший, повернул свою голову, размером с телегу, и Леся увидела его глаза – глубокие, как ледниковые озера, и столь же безжалостные. От их могучей, неспешной поступи с вершин скал осыпался снег.

Нарви затаил дыхание, а Вали инстинктивно прижался к брату. Леся же чувствовала не страх, а странное, тягостное любопытство. Эти существа были частью песен, частью пророчеств о конце всего. И они были… живыми.

– Достаточно зрелищ, – голос Локи снова стал обычным. Он отступил от края и подошел к нагромождению валунов, поросших мхом и хрупкими ледяными узорами. Он надавил плечом на один из камней, казавшийся монолитным и недвижимым. Камень с глухим скрежетом подался, открыв узкую, темную щель, из которой пахнуло сыростью и вековой пылью.

– Внутрь. Быстро.

Они протиснулись в щель один за другим. Локи вошел последним, с силой втянув камень обратно. Полная тьма поглотила их. Леся слышала лишь собственное дыхание и учащенное сердцебиение мальчиков. Потом впереди блеснул слабый свет – свет её отца. В его ладонях танцевал холодный, зеленоватый огонек, скандинавский светлячок, рожденный изо лжи и хитрости.

– Этот ход знают лишь лисы да ветер, – сказал Локи, прокладывая путь. – И я.

Они шли долго, извилистым туннелем, выдолбленным в толще скалы. Наконец, впереди показалось пятно дневного света. Они выбрались в небольшой сосновый бор на другом склоне хребта, уже в безопасности, вдали от взоров великанов.

Сумерки сгущались, окрашивая снег в синие тона. Локи нашел защищенную от ветра ложбину у подножия исполинской ели.

– Нарви, Вали, хвороста, – скомандовал он, и мальчики, оживленные, бросились выполнять поручение.

Вскоре между камней затрещал настоящий, живой костер. Пламя плясало, отбрасывая длинные тени на стволы деревьев и лица, сидящие вокруг. Локи достал из своей бездонной котомки краюху хлеба и копченого мяса, разломил и молча протянул детям.

Леся сидела, закутавшись в волчий плащ, и смотрела на огонь. Образы ётунов стояли у нее перед глазами.

– Они… не такие, как в песнях, – тихо сказала она.

Локи усмехнулся,его лицо в свете пламя казалось вырезанным из старого дерева.

– Песни поют победители, зайчонок. А у побежденных всегда лица чудовищ, – он бросил в костер сухую ветку, и искры взвились к черному небу, словно пытаясь достать до первых, холодных звезд. – Но помни: и у чудовищ есть свои песни. И свои счеты к богам.

– Как у тебя счёты с гномами, пап? – усмехнувшись, спросила девушка, закинул ногу на ногу и плотнее катаясь в свой плащ. – Расскажешь?

Локи фыркнул, и в его глазах вспыхнули те самые искорки насмешливого огня, которые так хорошо знала Леся.

– С гномами? – Он отломил кусок мяса и неспеша разжевал. – О, это длинная история. И гномы в ней – далеко не самые пострадавшие. Хотя, надо признать, их самолюбие я ранил куда больнее, чем их кошельки.

Нарви и Вали, услышав начало истории, тут же подсели ближе, их глаза горели в свете костра. История от Локи всегда была событием.

– Видишь ли, зайчонок, – начал он, обводя всех троих своим пронзительным взглядом, – у гномов есть одна слабость, которую они тщательно скрывают под бородами и суровыми лицами. Они невероятно тщеславны. Они считают себя непревзойденными мастерами, а свои творения – верхом совершенства. И однажды… мне понадобилось это совершенство.

Он сделал паузу, давая уголькам в костре потрещать для атмосферы.

– Асам были нужны новые сокровища. Один пожелал себе копье, которое никогда не промахивалось. Тор – молот, способный одним ударом сокрушить любую гору. А Фрейр… Фрейр захотел корабль, который можно было бы сложить и убрать в карман, но при этом способный перевезти все его войско. Заказ был щедрый. И я, как посредник, отправился в Свартальвхейм, в подземные кузницы к братьям-гномам, сыновьям Ивальди.

– И они всё сделали? – не удержался Нарви.

– Сделали, – Локи усмехнулся. – И сделали блестяще. Копье Гунгнир, молот Мьёльнир… а корабль Скидбладнир был и вовсе чудом. Но вот незадача… пока они трудились, я в другой кузнице, у гномов по имени Брокк и Эйтри, наобещал ещё больше. Сказал, что их мастерство – дым и прах по сравнению с сыновьями Ивальди. Естественно, их это задело. «Спорим, – сказал я им, – что вы не сможете создать три вещи, что будут прекраснее тех, что сделали сыновья Ивальди? Ставка – моя голова».

Леся приподняла бровь, предчувствуя подвох. Валя замер, ожидая развязки.

– Брокк и Эйтри приняли вызов. И, надо отдать им должное, выковали невозможное: Золотого Вепря для Фрейра, кольцо Драупнир для Одина, которое каждую ночь рождало восемь таких же колец… и молот Мьёльнир для Тора. Да-да, тот самый, – Локи многозначительно посмотрел на детей. – Боги собрались на суд. И признали… что творения Брокка и Эйтри превзошли творения сыновей Ивальди. Вепрь был живее любого зверя, кольцо – магичнее любой безделушки, а молот… молот был просто идеальным оружием.

– И… они потребовали твою голову? – тихо спросила Леся.

– Потребовали, – Локи улыбнулся во весь рот, и его зубы блеснули в огне. – Но я им напомнил: голова – их. Но шея-то – моя. И по условиям пари, они не имели права повредить ничто, кроме головы. Гномы были в ярости! Они плясали, визжали и грозились разнести меня в клочья. В итоге, в отместку, они зашили мне рот.

Он на мгновение прикоснулся пальцами к своим губам, словно вспоминая ту боль.

– Но ненадолго. Швы я распорол. А голову, как видишь, сохранил. С тех пор гномы Свартальвхейма при виде меня плюются и бормочут проклятия. А молот Тора, выкованный в той самой ссоре, стал величайшим его сокровищем. Вот и скажи, зайчонок, кто в этой истории настоящий чудотворец? Тот, кто держал мехи, или тот, кто зажег огонь в их горне зависти и гордыни?

Леся смотрела на отца, на его ускользающую улыбку, на тени, пляшущие на его лице. Она понимала, что это не просто история о хитрости. Это был урок. Урок о том, что сила богов и их величайшие артефакты рождаются из обмана, амбиций и сомнительных сделок. И её отец, Локи, был тем самым коварным катализатором, без которого мир богов был бы совсем иным.

– Так что да, – заключил Локи, глядя на звезды. – Счёты с гномами у меня есть. Но, поверь, счёты ётунов к асам – куда страшнее и древнее. И нам с тобой предстоит с ними разбираться.

Он потушил зеленый огонек в ладони, и их мир снова осветило только теплое, живое пламя костра, вокруг которого теснилась холодная, огромная и полная тайн ночь границе Асгарда и Ётунхейма.

Треск костра был единственным живым звуком, бросавшим вызов гнетущей тишине. Он дробил ночь на короткие всплески света и тепла, создавая хрупкий, подвижный купол безопасности в подножия исполинской ели. Пламя отражалось в широких, завороженных глазах Вали и Нарви, которые, несмотря на всю усталость, все еще не могли оторваться от Локи, словно боясь, что если они моргнут, он растворится в тенях, как сновидение.

Но истощение брало свое. Рассказ о гномах, словно колыбельная, усыпил их бдительность и притупил остроту пережитого страха. Первым сдался Вали. Его головка склонилась на плечо старшего брата, веки сомкнулись, и дыхание стало ровным и глубоким. Пальцы, судорожно сжимавшие край плаща, разжались, обмякнув.

Нарви держался дольше, пытаясь бороться с дрёмой, клонившей его к теплой земле. Он кивал, потом вздрагивал и выпрямлялся, снова и снова. Но в конце концов тяжесть век оказалась сильнее. Он медленно сполз по стволу дерева на землю, свернулся калачиком рядом с братом, подложив под голову рукав своего тулупчика. На его лице, обычно озабоченном и серьезном, теперь лежало выражение детского, безмятежного покоя.

Леся наблюдала за ними, чувствуя странную, щемящую нежность. Они были так уязвимы в своем сне, так далеки от пророчеств и битв богов. Она наклонилась и поправила волчий плащ, накинутый на мальчиков, стараясь укрыть их плотнее. Её движения были тихими, почти материнскими.

Локи следил за ней, не двигаясь. Его лицо в отсветах костра было похоже на старую, потрескавшуюся маску. Но в глазах, этих вечно меняющихся озерах, плескалась невысказанная мысль.

– Спи, зайчонок, – его голос прозвучал негромко, почти ласково, сливаясь с шепотом пламени. – Ночь еще долгая.

– Я не могу, – так же тихо ответила Леся, откидываясь спиной к другому валуну. Она смотрела не на огонь, а в черноту за его кольцом, туда, где кончался свет и начиналось царство теней и великанов. – Они там. Я чувствую их взгляды.

– Это ветер смотрит на тебя сквозь сосны, – отозвался Локи. – Ётуны спят в своих ледяных чертогах. Их сны тяжелы, как глыбы вечного льда. Им не до нас.

Но Леся не была уверена. Она вглядывалась в темноту, и ей чудилось, что огромные, сизые фигуры медленно движутся в отдалении, что треск ветки – это не зверь, а шаг исполина, придавленный снегом. Этот мир был жив, он дышал, и дыхание его было ледяным и древним.

Она перевела взгляд на отца. Он сидел, обхватив колени, и его взгляд был устремлен куда-то поверх вершин деревьев, в звездную россыпь, усеявшую черный бархат неба. Казалось, он читал в них тайные письмена, известные лишь ему одному.

Постепенно ее собственное тело начало сдаваться. Тепло костра, сытная еда и глубокая усталость делали свое дело. Глаза слипались, а звуки мира стали уплывать, теряя четкость. Треск костра превратился в отдаленный, мерный стук, шелест хвои – в протяжный вздох. Даже голос Локи, когда он что-то пробормотал себе под нос, донесся до нее как сквозь толщу воды.

Она устроилась поудобнее, подложив под голову свернутый плащ, и укрылась его длинной шерстью. Перед тем как окончательно провалиться в сон, она приоткрыла глаза в последний раз.

Локи больше не смотрел на звезды. Он смотрел на них, на троих спящих детей. Его лицо было обращено к огню, и в его чертах не было ни хитрости, ни насмешки. Лишь странная, невыразимая усталость и что-то еще, что Леся в полудреме не могла определить. Что-то вроде ответственности.

Он сидел неподвижно, как страж. Его тень, отброшенная на ствол ели, была огромной и искаженной, она колыхалась и извивалась, будто живое существо, охраняющее покой этого маленького лагеря. И в этом не было ничего утешительного – лишь холодное осознание того, что их единственная защита в этом враждебном мире – это самозваный бог обмана, чьи мотивы были темнее самой ночи.

Но усталость была сильнее. Сон накатил волной, смывая последние мысли. Леся провалилась в него, унося с собой образ отца – неподвижного титана на фоне танцующих теней, единственную твердыню между ними и безжалостной древностью Ётунхейма.

Их сны были беспокойными, наполненными образами ледяных гигантов и хрустального сияния ледников. Вали всхлипывал во сне, и Нарви невольно прижимал его к себе крепче. Леся ворочалась, её пальцы сжимали край плаща.

А Локи не спал.

Он сидел, час за часом, лишь изредка подбрасывая в костер сухую хворостинку. Его взгляд скользил по спящим лицам, задерживался на каждом, и в его глазах, отражавших угасающее пламя, бушевала целая буря – невысказанные мысли, старые обиды, планы, простирающиеся на столетия вперед, и что-то, что могло быть сожалением или его далеким, искаженным подобием.

Ночь вокруг них жила своей жизнью. Где-то далеко выла снежная буря, заглушаемая толщей леса. Падала с ветки снежная шапка. Прошуршал в подлеске маленький, бесстрашный зверек, привлеченный теплом и запахом еды. Локи следил за всем этим, не поворачивая головы. Он был центром этого маленького мира, его тихим, бдительным сердцем.

Костер постепенно угасал, превращаясь из пляшущего факела в груду багровых углей, pulsating в такт ночному дыханию. Их тусклый свет уже не отбрасывал теней, а лишь подчеркивал очертания лиц, делая их бледными и размытыми. Холод, который всё это время ждал своего часа на границе света, начал потихоньку подкрадываться ближе. Он стелился по земле, забирался под плащи, заставляя спящих инстинктивно прижиматься друг к другу в поисках тепла.

Локи, наконец, пошевелился. Он снял с себя свой собственный, потертый плащ и накрыл им всех троих, поверх их собственных одеяний. Жест был быстрым и практичным, лишенным всякой сентиментальности, будто он просто укреплял лагерь от ночной стужи.

Потом он снова замер, втянув голову в плечи. Его силуэт на фоне прояснившегося, звездного неба был одиноким и острым, как обломок скалы.

Так и просидела его бессонная фигура до тех пор, пока на востоке, где черные зубцы гор врезались в небосвод, полоса ночи не начала постепенно светлеть, теряя свою густую черноту и наполняясь холодным, пепельным свинцом. Приближался рассвет. Первая, самая глубокая ночь в Ётунхейме подходила к концу. А Локи все не спал, охраняя хрупкий мир своих детей, единственный дар, который этот мастер обмана мог подарить им без единой лжи.

Первая ночь в Ётунхейме отступила не спеша, нехотя, словно древний великан, уступающий место младшему сопернику. Свет не хлынул на землю, а просочился в нее, как вода сквозь камень. Он был не золотым, а пепельно-сизым, холодным и лишенным утешения. Сперва всего лишь смутное просветление на восточном краю неба, от которого черные зубцы гор стали чуть четче, чуть острее. Затем, медленно, неумолимо, тьма начала терять свою плотность, превращаясь из бархата в тонкую, серую кисею, на брошенную на очертания спящего исполинского леса.

Локи не шевелился, наблюдая за этой метаморфозой. Его бессонная ночь осела на плечах невидимым грузом, впилась в лицо морщинами усталости, но глаза, застывшие озера, по-прежнему были ясны и непроницаемы. Он видел, как мир вокруг проявляется, как из тьмы рождаются очертания скал, покрытых изморозью, как седой иней на ветвях елей начинает тускло сереть. Воздух, неподвижный и молчаливый всю ночь, дрогнул, принося с собой холодное, колючее дыхание ледников. Это был не ветер, а само дыхание Ётунхейма – древнее, безразличное и пронизывающее до костей.

Первым проснулся Нарви. Его сон, как и у других, был не глубоким и тревожным. Он вздрогнул, почувствовав ледяную влагу на лице, и открыл глаза. На мгновение в них мелькнула паника, слепая и безотчетная, но тут же его взгляд наткнулся на неподвижную фигуру отца. Он не видел его лица, только спину, острую и темную на фоне желтеющего неба. Но этого хватило. Нарви тихо вздохнул, и его тело, сжатое в комок, немного расслабилось. Он заметил чужой плащ, накинутый поверх них троих, грубую ткань, пахнущую дымом и чем-то чужим, горьким. Он не стал шевелиться, боясь потревожить брата и сестру, и просто лежал, глядя в небо, где одна за другой гаснут самые яркие звезды, словно уставшие стражи.

Зашевелилась Леся. Ее пробуждение было резким, как у дикого зверя, почуявшего опасность. Она села, сбрасывая с себя плащи, и огляделась дикими глазами. Память о ночных страхах, о чужом взгляде из тьмы, была еще свежа. Но теперь, в этом холодном, безжалостном свете утра, Ётунхейм предстал перед ней во всей своей грандиозной и безмолвной мощи. Это был не кошмар, а реальность, от которой не спрячешься. Она увидела отца и замерла. Он сидел так же, как и тогда, когда она засыпала, – спина прямая, голова чуть наклонена. Казалось, он не дышал.

Вали проснулся от холода и тихого всхлипа. Он уткнулся лицом в бок Нарви, ища тепла, и его маленькие плечики вздрагивали.

– Тихо, Вали, – голос Локи прозвучал хрипло, но твердо. Он не обернулся. – Утро не любит громких звуков. Они застревают в морозном воздухе и привлекают внимание.

Леся посмотрела на костер. От него осталась лишь горстка пепла да несколько потухших, почерневших головешек. Ни дыма, ни тепла.

– Огонь умер, – тихо сказала она.

– Огонь умирает каждую ночь, – отозвался Локи, наконец поворачивая к ним голову. Его лицо в утреннем свете казалось высеченным из старого, мореного дуба. – И каждое утро его нужно рождать заново. Это правило. Даже здесь.

Он встал, и его движения были скрипучими, будто суставы налились свинцом за долгую ночь. Он не потянулся, не попытался согреться. Просто подошел к пепелищу, достал из складок своей одежды огниво и кусок трута. Его пальцы, ловкие и уверенные даже сейчас, принялись за работу. Посыпались искры, яркие и неуловимые в сером свете. Одна, другая. Третья упала на трут, и он, наконец, поймал ее, раздул дыханием, бережно, как драгоценность, перенес в кучу заранее собранного хвороста.

Вспыхнуло новое пламя. Оно было маленьким, робким, но упрямым. Его свет в этом безрадостном утре казался чудом против всевластия холода и камня. Локи подбросил еще щепок, и огонь окреп, затрещал, запылал, отбрасывая на их бледные лица первые крошечные отсветы жизни.

Грохот был подобен удару гигантского молота по наковальне мира. Воздух взорвался, задрожала земля, с вековых елей посыпался снег и хвоя. Из-за исполинских стволов, озаренная нездешним сиянием, возникла фигура, от которой застыла кровь в жилах. Это был Тор, бог грома, и взгляд его горел яростью, направленной на Локи.

«Лжец! Змея подколодная! – прогремел его голос, заглушая треск костра. – Ты думал, укрыться здесь, в логове своих сородичей?»

Локи не дрогнул. Он медленно поднялся, и в его осанке появилась привычная ядовитая легкость, маска усталости мгновенно сменилась маской насмешки.

– Сородичей? – он сделал небольшой, театральный жест рукой. – О, великий защитник, разве не ты только что крушил черепа моим «сородичам»? Я всего лишь в гости заглянул. Не упомянул разве о том Одину?

Тор шагнул вперед. Его пальцы сжали рукоять Мьёльнира так, что костяшки побелели. Молот заурчал едва слышным эхом сокрушительной силы.

– Не плети паутину, тварь. Твой язык отравлен, как дыхание Нидхёгга. Ты привел сюда своих щенков, чтобы вскормить их предательством и ненавистью? Чтобы они выросли такими же змеями, как их отец?

Вали с плачем вжался в Лесю. Нарви встал перед братом, маленький и жалкий перед могуществом бога, но сжатые кулаки выдавали его отчаянную решимость. Леся же чувствовала не страх, а леденящую ярость. Этот бог, этот тупоголовый мясник, видел в них лишь отродье, угрозу, пятно.

– Они дети, – тихо, но четко сказала Леся, и ее голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.

Тор перевел на нее взгляд, полный презрения.

–Из змеиного яйца выползает змея. Из печи Локи – лишь пепел и обман.

– Хватит! – крикнул Локи, и в его голосе впервые прозвучала настоящая сталь. Но было поздно.

Ярость Тора, скопившаяся столетиями, нашла выход. С коротким, яростным криком он размахнулся и швырнул Мьёльнир. Но не в Локи. Молот, с ревом разрывая воздух, помчался в исполинскую ель, под сенью которой стояли, завороженные ужасом, Вали и Нарви. Казалось, сама смерть обрушилась на них с небес.

Время для Леси растянулось, стало вязким, как мед. Она увидела летящий молот, широко раскрытые глаза братьев, искаженное маской ужаса лицо Локи. И в этот миг что-то в ней щелкнуло. Не мысль, не решение – древний, дремавший в крови инстинкт.

– Бегите! – ее крик был отчаянным.

Она рванулась вперед, не к братьям, а в сторону, отвлекая на себя внимание. Одновременно с этим из глубины ее существа хлынула сила – не та, что требует жестов и слов, а та, что меняет саму плоть. Она простерла к братьям руку, и в воздухе повеяло запахом хвои, дикого меда и страха. Золотисто-рыжая дымка окутала мальчиков на мгновение, и когда она рассеялась, на месте Вали и Нарви остались два маленьких, дрожащих лисенка с умными, полными ужаса глазами.

– К матери! – прошептала она, встречаясь с их взглядом. – Бегите к Сигюн! Чувствуйте ее дух, он приведет вас!

Лисьи тени метнулись в чащу, бесшумные и проворные, исчезнув в лабиринте снежных зарослей и исполинских корней прежде, чем Мьёльнир достиг цели.

Удар молота в ствол ели был ослепляющим и оглушительным. Древесина не треснула – она взорвалась, разлетевшись на щепки и обломки, которые со свистом понеслись во все стороны. Мощная волна отбросила Лесю на землю, засыпав обломками и снегом.

Тор с удивлением смотрел на опустевшее место, потом на девушку. Его ярость не утихла, но в ней появилась нотка любопытства.

–Колдовство, – проворчал он. – Ублюдочное колдовство, как и следовало ожидать.

Локи заслонил собой Лесю, его поза снова была гибкой и готовой к бою, но в глазах читалось отчаяние. Он понимал – против Мьёльнира его хитрость была бесполезна.

Леся поднялась на ноги, игнорируя боль. Она вытерла с лица кровь от пореза щепкой и выпрямилась, глядя на Тора с вызовом.

–Ты ищешь змеев? – сказала она, и ее голос звенел, как сталь о камень. – Так лови же меня, громовержец. Покажи свою мощь юной деве. Это будет песнь, которую скальды будут петь веками!

И, не дав ему опомниться, она развернулась и бросилась бежать. Не в чащу, где укрылись братья, а на открытое, каменистое плато, где ее силуэт был бы ясно виден на фоне желтеющего неба. Ее ноги, привыкшие к топким тропам Мидгарда даже спустя столько времени, цеплялись за скользкие камни, сердце колотилось в такт безумному скачку. Она слышала за спиной тяжелые шаги и яростный рев Тора. Она была приманкой, и она вела охотника прочь от своего логова.

Бег был адским. Колючий ветер хлестал по лицу, ноги увязали в снежных наносах, скользили на обледенелых валунах. Она слышала за спиной тяжелые, мерные шаги. Тор не бежал – он шел, но его шаг был огромен, нечеловечески быстр. Он не спешил, уверенный в своей силе, как бульдозер, сносящий все на своем пути.

Леся оглянулась и увидела, как он поднимает Мьёльнир для нового броска. Мысль о летящем молоте заставила ее сердце застыть. Она рванула в сторону, к гигантскому, покрытому изморозью валуну. Удар молота пришелся в камень позади нее. Казалось, раскололось само небо. Грохот оглушил ее, град каменных обломков и ледяной крошки осыпал ее спину, один из осколков больно впился в плечо.

Она покатилась за валун, пытаясь перевести дух. Кровь текла по руке, теплая и липкая. Силы были на исходе. Она понимала, что долго не продержится. Ее взгляд упал на узкую расщелину между двумя скалами – темный, почти незаметный проход. Это был шанс.

Собрав последние силы, она рванулась к ней. Тень бога упала на нее, огромная и безжалостная.

– Беги, змееныш! – прогремел Тор. – Беги, пока можешь! Твой отец заплатит за тебя, но и ты не уйдешь!

Его рука с молотом снова поднялась. Леся нырнула в расщелину, ощущая, как холодный камень сжимает ее со всех сторон. Она пролезла несколько шагов в полной темноте, спотыкаясь о камни, и вывалилась в небольшой грот, скрытый от посторонних глаз. Снаружи донесся яростный рев Тора – он был слишком велик, чтобы последовать за ней.

Она прижалась спиной к холодному камню, пытаясь заглушить хриплое дыхание. Она была в ловушке. Но ее братья были спасены. И пока Тор был здесь, с ней, Локи, возможно, успеет скрыться.

Снаружи послышался новый звук – не ярость, а насмешка.

– Что, громовержец? Великий Тор, поверженный скалой и юной девой? – это был голос Локи. Он стоял где-то рядом, на краю пропасти, его голос разносился эхом, сбивая с толку. – Ищешь меня? Я здесь! Нет, я здесь! Ты всегда бьешь мимо, Тор! Мимо правды, мимо сути, одним лишь молотом!

Леся зажмурилась, слушая этот знакомый, ядовитый танец слов. Это была их единственная надежда. Пока Локи отвлекал Тора, пока он водил его за нос, у них был шанс. Она сидела в ледяной темноте, прижимая раненую руку, и слушала, как за стенами ее убежища бушует буря, вызванная ее отцом. И впервые за эту долгую ночь она почувствовала не страх перед его обманом, а холодную, острую благодарность.

Ее легкие горели, а в ушах стоял оглушительный рев крови. Голос Локи, ядовитый и дразнящий, и ответные раскаты грома Тора были компасом, уводящим ее все дальше от братьев. Она выбралась из грота через другую, более узкую щель и теперь бежала по открытой, каменистой местности, где не было ни укрытий, ни спасительных расщелин. Единственным ориентиром впереди было матовое, белесое пятно – огромное замерзшее озеро, затянутое льдом, похожим на потускневшее серебро. Это был отчаянный шаг, но другого выхода не было. Лед мог стать ее гибелью, но и дать шанс – скользкая поверхность замедлит и ее, и великана в доспехах, неся обоих навстречу неизвестности.За спиной земля содрогалась от тяжести шагов. Тор, разъяренный насмешками Локи, но не настолько глупый, чтобы забыть о добыче, устремился за ней. Его дыхание было подобно буре, вырывающей с корнем деревья.– Стой, змеиное отродье! – гремел он, и его голос ударил Лесю в спину с почти физической силой.Но она не останавливалась. Ее ноги, казалось, сами несли ее по скользким камням к спасительной глади. Первые шаги по льду были подобны прыжку в бездну. Ноги понеслись вперед сами, она едва удерживала равновесие, скользя и спотыкаясь. Лед был не гладким зеркалом, а шершавым, покрытым снежной крупкой и припорошенным инеем. С каждым ее шагом раздавался сухой, тревожный хруст.Тор ступил на лед. Его тяжесть заставила ледяное поле вздохнуть, и под ногами у Леси послышался низкий, угрожающий гул, словно проснулся древний исполин, спавший в глубине. Бог грома не скользил; он шел, вбивая свои мощные сапоги в лед, оставляя за собой паутину трещин. Он вновь занес Мьёльнир.– Твои уловки кончились, дитя Локи! – прогремел он, и молот, с ревом рассекая морозный воздух, понесся к ней.Леся отпрыгнула в сторону, в очередной раз повинуясь слепому инстинкту самосохранения. Удар молота пришелся не в лед позади нее, как она ожидала, а в край каменной гряды, нависающей над озером. Тор не целился в нее – он пытался отсечь путь к отступлению, обрушить на нее скалу.Мьёльнир, сокрушивший горы, впился в базальтовый выступ. Раздался оглушительный грохот, и в воздух взметнулись обломки камня величиной с быка. Один из них, огромный и острый, как топор, рухнул на край ледяного поля.И мир для Леси перевернулся.Удар гигантского обломка пришелся в самую слабую точку ледяного панциря – туда, где под ним был подледный ключ, и лед был тоньше и хрупче. Раздался звук, не похожий ни на что – не треск, а тяжелый, влажный вздох, словно сама земля раскрыла пасть. Лед не просто треснул – он провалился, вздыбился, разлетаясь на гигантские, острые как бритва плиты.Леся почувствовала, как почва уходит из-под ног. Не было ни страха, ни даже осознания падения – лишь шокирующая пустота и рев обрушившегося мира. Она провалилась в черную, бездонную щель, которая мгновенно разверзлась перед ней. На миг она увидела над собой обломки льда, похожие на осколки разбитого неба, и свинцовую полосу настоящего неба, где маячила огромная фигура Тора. Потом ледяная вода, темная как сама смерть, поглотила ее.Удар был подобен удару тысячи ножей одновременно. Холод пронзил ее насквозь, выжег воздух из легких, парализовал мышцы. Он был не просто отсутствием тепла; он был живой, враждебной субстанцией, древним дыханием Хельхейма, проникающим в самую душу. Тяжелые, промокшие одежды тут же набухли и потащили ее вниз, в кромешную тьму. Она инстинктивно дернулась, пытаясь выплыть, но тело не слушалось, скованное ледяными тисками.Над головой светился пролом – далекий, искаженный дрожащей водой мир. Там еще гремел голос Тора, но здесь, в глубине, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом в собственных ушах. Она барахталась, отчаянно, как пойманная муха, ударяясь о скользкие ледяные стены пролома. Пальцы онемели, не в силах зацепиться за острый, режущий край. Вода обжигала лицо, заливалась в рот и нос, соленая и горькая. В глазах потемнело.

…

Сознание вернулось к Лесе не резко, а медленно и нехотя, как глубоководное существо, всплывающее из черных, ледяных глубин. Вместо рева обрушившегося льда и пронизывающего до костей холода ее встретила оглушительная, давящая тишина. И мягкость. Мягкость подушки под щекой и одеяла, накинутого поверх нее.Она лежала, не открывая глаз, всем существом вслушиваясь в реальность. Сквозь тонкие веки пробивался теплый, солнечный свет. Воздух был не колючим и морозным, а спертым, пахнущим пылью, древесиной старого дома и едва уловимыми нотами ее собственного тела – шампуня с ароматом яблока и хлопка от простыней.Сердце, привыкшее выскакивать из груди в Ётунхейме, теперь билось ровно и лениво. Не было ни Тора, ни летящего Мьёльнира, ни спасительной лисьей магии. Была только тишина спальни.Леся медленно открыла глаза. Над ней был не свинцовый небосвод Ётунхейма, а знакомый потолок с легкой паутиной трещин в углу. Лучи утреннего солнца падали из окна, освещая пылинки, танцующие в воздухе золотистыми россыпями. Она лежала на своей кровати, укрытая стеганым одеялом с выцветшим узором, изображающим каких-то скандинавских лесных духов – в детстве она боялась этих существ, а теперь они казались старыми, безобидными знакомыми.Она была дома. В Миркдале.Память о сне была настолько яркой, тактильной и болезненной, что еще несколько мгновений ее рука инстинктивно потянулась к плечу, ища рану от осколка, а легкие судорожно вздохнули, вспоминая ледяную воду. Но кожа под тонкой хлопковой пижамой была гладкой и целой, а в легких не было влажного холода. Только сухой, теплый воздух комнаты.Это был сон. Всего лишь сон. Но какой же он был реальный. Она до сих пор чувствовала на губах вкус страха и ярости, а в ушах стоял оглушительный грохот.Леся отбросила одеяло и села на кровати. Ее взгляд упал на сложенную на стуле одежду. Сегодня была экскурсия. Нужно было собираться.Она натянула на себя плотные джинсы темного индиго, потертые на коленях, но еще крепкие. Затем – толстые шерстяные носки с традиционным норвежским узором, мелкой серо-бело-черной зигзагообразной полосой, которые ей когда-то связала бабушка. Поверх пижамы надела просторную фланелевую рубашку в красно-черную клетку, мягкую от многочисленных стирок. Рубашка пахла домом, стиральным порошком и чем-то неуловимо хвойным, будто впитала запах лесов, окружавших Миркдаль.Поверх всего она накинула тяжелый, грубой вязки свитер из некрашеной овечьей шерсти, цвета топленого молока. Он был колючим, но невероятно теплым, с высоким воротником, защищающим шею от ветра. Завершающим аккордом стали массивные, надежные ботинки на толстой подошве – такие носил почти каждый житель их края. Кожа на них была протерта, но ухожена, начищена до матового блеска.Одеваясь, она ловила себя на мысли, что каждый предмет – это не просто одежда, а часть доспехов, щит против суровой, настоящей скандинавской зимы за окном. Свитер, как кольчуга; ботинки, как прочные сапоги воина; узор на носках – как древние защитные руны. После сна, где холод был оружием, она особенно остро это почувствовала.Запах жареного бекона и свежесваренного кофе встретил ее на лестнице, перебивая призрачные воспоминания о запахе пепла и хвои. На кухне за столом сидел Даниэль. Ее старший брат, высокий и широкоплечий, унаследовавший от отца его стать и спокойную, немного тяжеловесную уверенность. Он был уже полностью одет – в темные джинсы и простой серый свитер, и читал что-то на экране своего телефона, закусывая хлебом с маслом.– Утро, Соня, – бросил он ей, не отрываясь от экрана. Его голос был глуховатым, без раскатов грома, но в нем чувствовалась сила.– Утро, – хрипло ответила Леся, подходя к плите, где на сковороде шипел бекон. Она налила себе кружку черного кофе. Рука, держащая чашку, не дрожала.Даниэль наконец поднял на нее глаза. Его взгляд был внимательным, немного аналитическим.

–Ты опять ворочалась и говорила во сне. Опять твой эпичный сонник с богами и великанами?Леся сделала глоток горького кофе, чувствуя, как он обжигает язык и прогоняет последние остатки льда из вен.

– Не «опять», – пробормотала она. – А… продолжение.– И чем же на этот раз закончилось? Тор наконец поймал твоего хитрющего папашу? – в голосе Даниэля сквозила привычная снисходительность. Он давно считал ее «мифологические кошмары» странной детской причудой, которая никуда не делась.Леся посмотрела в окно, на покрытые инеем ели за оградой их дома.

– Нет. Я… я упала. В воду. Лед проломился.Даниэль фыркнул.

– Весело. Напоминаю, сегодня у вас экскурсия в тот новый музей в Осло, с экспозицией по эпохе викингов. После твоих снов тебе, наверное, это как смотреть домашнее кино. Не забудь только телефон и деньги. Автобус в девять.Он встал, отнес свою тарелку к раковине и потрепал ее по темным волосам, как делал это с детства.

– И прибери за собой посуду. Шериф велит поддерживать порядок.После его ухода кухня погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов. Леся допила кофе, глядя на свои руки – те самые, что вчера во сне метали чары и цеплялись за ледяные края пролома. Они были обычными руками шестнадцатилетней девушки, с коротко подстриженными ногтями и старой царапиной на костяшке указательного пальца, оставшейся от работы в саду.Она встала, помыла свою и брата посуду, поставила ее на сушку. Все действия были простыми, бытовыми, заземляющими. Но где-то глубоко внутри, в самом подкорке сознания, сидел холодный, безжалостный осколок того сна.Ощущение было сродни тому, что она испытывала, стоя на краю треснувшего льда, – сдвиг реальности, тихий, но неотвратимый. Леся сидела в полутемном автобусе, мчащемся по заснеженным трассам в Осло, и смотрела в запотевшее стекло. За окном проплывали покрытые снежными шапками ели, скалы, чернеющие сквозь белизну, и редкие фермы, похожие на игрушечные. Пейзаж был родным, знакомым до боли, но сегодня сквозь его привычные очертания проступал другой – суровый, искаженный, из ее сна. Она все еще чувствовала ледяную хватку воды на коже, слышала, как трещит и рушится мир под ногами.

Одноклассники болтали и смеялись на соседних сиденьях, их голоса сливались в ровный, безопасный гул. Но для Леси они будто находились по ту сторону толстого ледяного стекла. Она была здесь, но и там, в Ётунхейме, где ее преследовал громовержец, а голос Локи, ядовитый и насмешливый, звал куда-то вглубь, к темным тайнам, которые она, казалось, знала, но не могла вспомнить наяву.

Новый музей в Осло, стеклянный и бетонный, взмывал ввысь, пытаясь примирить современную архитектуру с наследием древних эпох. Экспозиция, посвященная эпохе викингов, располагалась в цокольном этаже, куда посетители спускались по широкой лестнице, словно уходя в курган. Воздух здесь был прохладным, пахнущим каменной пылью и озоном от подсветки витрин.

Леся шла за группой, почти не слушая экскурсовода. Ее взгляд скользил по ритуальным чашам, обломкам мечей, фибулам в форме зверей – и видел не артефакты, а орудия повседневности того мира, что являлся ей по ночам. Вот кольцо, похожее на то, что носил на руке один из приближенных Тора. А вот обломок ткани с вышитым узлом – таким же, что украшал плащ ее отца во сне. Локи. Мысли о нем вызывали странную смесь страха, тоски и необъяснимой привязанности. «Змеиное отродье», – прорычал в памяти голос Тора. Она сжала кулаки.

Группа переместилась в зал, где под стеклом лежал великолепно сохранившийся драккар. Его высоко вздернутые штевни, похожие на шеи мифических змеев, будто готовы были в любой момент ожить и унести корабль в туманные воды Ётунхейма. Леся на мгновение зажмурилась, и ей почудился соленый ветер, бьющий в лицо, и крики чаек, которых в Норвегии не было уже тысячу лет.

Именно в этот момент ее взгляд упал на неприметную дверь в дальнем углу зала. Она была чуть приоткрыта, и из щели лился неяркий свет музейных софитов, а тусклое, мерцающее сияние, словно от факелов. На двери висела табличка: «ЗАКРЫТО. СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД».

Разум твердил, что нужно оставаться с группой. Но ноги, будто повинуясь тому же слепому инстинкту, что вел ее по льду, понесли ее вперед. Один рывок – и она проскользнула в щель, оставив за спиной голос экскурсовода и смех одноклассников.

Приглушенный гул сменился звенящей тишиной. Она оказалась в длинном, узком коридоре, стены которого были сложены из грубого камня, а пол устилали деревянные плахи, скрипевшие под ногами. Воздух был другим – сухим, наэлектризованным, пахнущим озоном после грозы и чем-то древним, вроде пыли со звезд. Свет исходил от странных шаров, плавающих под потолком и испускающих мягкое, золотистое сияние.

Леся шла, затаив дыхание. В конце коридора виднелся арочный проем, за которым мерцал тот самый факельный свет. Она подкралась и заглянула внутрь.

Это был не служебный склад. Это была сокровищница. Зал, устроенный как круглая девятиугольная палата, с каменными колоннами, на которых были высечены руны, рассказывающие о рождении и гибели миров. В центре, на невысоком каменном подиуме, стояли два подростка.

Девушка, лет шестнадцати, была высока и статна. Платиновые волосы, заплетенные в сложную косу, напоминали сплетенные молнии. Ее глаза, ярко-голубые, горели холодным, властным огнем. Она была одета в практичные кожаные штаны и тунику, поверх которой была накинута короткая накидка из волчьей шкуры. От нее веяло силой и безрассудной уверенностью, сродни буре.

Парень, стоявший рядом, казался ее полной противоположностью. Он был светловолос, почти белоснежен, и его лицо было поразительно, неестественно красивым, лишенным каких-либо изъянов. Но красота эта была холодной, как утренний иней, и в его глазах цвета летнего неба читалась не детская наивность, а древняя, бездонная печаль. Он был одет в простые, но дорогие одежды из белого льна, и его поза выдавала некую отстраненность, будто он присутствовал здесь лишь физически.

– Кто это такие? – подумала Леся, пока не услышала их диалог.

Она прижалась к холодной каменной колонне, сердце колотилось где-то в горле, сливаясь с мерцающим светом шаров под потолком. Она слышала каждый стук своего сердца, каждый шорох собственной одежды. Звенящая тишина палаты была обманчивой; она была наполнена напряжением, словно перед грозой.

– Он должен быть здесь, – прозвучал голос девушки с платиновой косой. Голос был чистым, металлическим, и в нем звенела сталь. – Я чувствую его эхо. Отец не ошибся.

Парень с белоснежными волосами медленно провел рукой по одной из рун на ближайшей колонне. Его движения были плавными, почти эфирными. Касание было легким, но камень под его пальцами на мгновение излучил тусклое, теплое сияние.

– Чувства твоего отца, Труд, часто замешаны на гневе, – произнес он, и его голос был тихим, подобным шелесту листвы, но он заполнил собой все пространство зала. – Гнев – плохой проводник. Он искажает пути. А этот путь… он слишком важен, чтобы идти по нему с зажженным факелом ярости.

– Не читай мне проповеди о мире, Бальдр, – отрезала девушка, и ее голубые глаза сверкнули. – Пока ты размышлял о благости и свете, у нас из-под носа украли величайшую из наших святынь. Ты понимаешь, что будет, если он попадет в руки того, кто знает его истинную цену?

Бальдр. Имя прозвучало в сознании Леси как удар колокола, отголоски которого она слышала во сне. Бальдр Прекрасный. Сын Одина. Светлейший из асов. И если это Бальдр, то девушка… Труд. Дочь Тора и Сиф. Сила и ярость громовержца, воплощенная в его дочери.

Леся вглядывалась в них, забыв о страхе. Бальдр был именно таким, каким его описывали саги, но никакое описание не могло передать ту ауру безмятежной печали, что исходила от него. Его красота была не от мира сего, совершенной и оттого пугающей. Белоснежные волосы, казалось, светились изнутри, обрамляя лицо с чертами, высеченными самим искуснейшим из карлов. Глаза цвета летнего неба были ясными и глубокими, но в их глубине таилась тень – знание о грядущем конце, о неизбежности пророчества. Его одежды из белого льна были просты, но тонкой работы, и сидели на нем с такой естественностью, словно были частью его самого. Он был воплощением света, но света перед закатом, предчувствующего свою гибель.

Труд же была его полной противоположностью. Ее высокая, статная фигура дышала силой и энергией. Платиновые волосы, заплетенные в невероятно сложную косу, напоминали не просто молнии, а застывшую бурю. Каждый волосок будто был заряжен энергией. Ее лицо с высокими скулами и решительным подбородком было прекрасно не идеальной красотой Бальдра, а дикой, необузданной силой. Ярко-голубые глаза горели холодным, властным огнем, в них читалась готовность к бою и нетерпение. Практичные кожаные штаны и туника, облегающие ее мускулистое тело, и короткая накидка из волчьей шкуры на плечах говорили о воине, а не о принцессе. От нее исходила аура безрассудной уверенности, сродни урагану, который не ведает преград.

Леся прижалась к шершавой, холодной поверхности каменного косяка, стараясь слиться с тенью. Ее сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался звоном в ушах, заглушая звенящую тишину подземелья. Она слышала собственное дыхание – короткое, прерывистое, – и ему вторил мерцающий свет факелов, закрепленных в железных держателях на стенах круглой палаты.

– Он должен быть здесь, – прозвучал голос девушки с платиновой косой. Он был низким, властным, и в нем слышалось металлическое дребезжание, словно за словами скрывался удар молота о наковальню. – Я чувствую его эхо. Слабый, но отчетливый.

Парень с белоснежными волосами и печальными глазами медленно обвел взглядом зал. Его движения были плавными, почти эфемерными.

– Чувствую и я, – его голос был тихим, мелодичным, но лишенным тепла. Он напоминал звон хрустального бокала, который вот-вот треснет. – Но эхо это… болезненное. Оно ноет, как незаживающая рана. Это не просто украденная вещь, Труд. Ее вырвали с силой.

Труд. Имя ударило в Лесю, как обухом. Дочь Тора. Та самая, чье имя означало «Сила». Она читала о ней в мифах, которые лихорадочно изучала последние недели, пытаясь понять природу своих снов. А рядом с ней… Леся присмотрелась к его лицу, к этой неземной, хрупкой красоте, и сердце ее сжалось от щемящей жалости. Бальдр. Прекрасный Бальдр, любимец богов и людей, чья смерть стала прологом к Рагнарёку.

Они были не просто персонажами из ее кошмаров. Они были здесь, в мире смертных, в подвале музея в Осло. И они что-то искали.

– Мне все равно, как его вырвали, – отрезала Труд, сжимая кулаки. На ее запястьях блеснули простые, но массивные браслеты из бронзы. – Мне важно его вернуть. Пока отец не узнал о пропаже. Если он хватится…

Она не договорила, но Леся поняла. Громовержец в ярости был стихией, неподвластной контролю. Сама мысль об этом заставила ее поежиться – в памяти всплыл образ исполинской фигуры, застывшей в ледяной глыбе, и его гневный рев, от которого трескался лед.

– Отец поглощен поисками Локи, – мягко напомнил Бальдр. – Его гнев обращен не на нас. Пока.

При звуке этого имени – Локи – по спине Леси пробежали мурашки. Это было похоже на щекотку лезвия по коже. В ее памяти всплыл ядовитый, насмешливый голос, звавший ее вглубь ледяных пещер Ётунхейма. Голос, который одновременно пугал и манил.

– Локи… – прошептала Труд, и ее лицо исказила гримаса ненависти. – Это его рук дело. Я в этом уверена. Он подстроил кражу, чтобы подставить меня, чтобы отвлечь отца. Змеиное отродье!

Леся невольно сглотнула. «Змеиное отродье». Те самые слова, что прорычал Тор в ее сне. Они звучали теперь из уст его дочери, и в них была та же слепая ярость.

И в этот момент Леся не выдержала. Шаг. Всего один неосторожный шаг вперед. Нога соскользнула с неровной каменной плиты, и она, пытаясь удержать равновесие, схватилась за тяжелый железный факел в стене. Факел с грохотом рухнул на каменный пол.

Звон металла оглушительно раскатился по круглому залу.

Леся застыла, охваченная ужасом. Два пары глаз уставились на нее из полумрака. Глаза Труд – холодные, синие, полные гнева и недоверия. И глаза Бальдра – широко раскрытые, в них читался не гнев, а скорее… изумление. И глубокая, неизбывная скорбь.

– Шпион! – проревела Труд, и ее рука молниеносно метнулась к секире, которой у нее за спиной раньше не было. Оружие появилось в ее руке из ниоткуда, сотканное из искр и воздуха. – Локи наслал на нас шпиона!

– Подожди, – мягко остановил ее Бальдр, не сводя с Леси взгляда. Он поднял руку, и Труд, скрипя зубами, опустила секиру, но не убрала ее. – Она не из Асгарда. И не из Ётунхейма.

Леся не могла пошевелиться. Она чувствовала на себе тяжесть их взглядов, ощущала исходящую от них силу, которая делала воздух густым, как мед.

– Подожди-ка, разве эта не та девчонка, которая со своим папашей, Локи, золотую статую Одина в центре Асгарда спрятали. Боги эту громадину три месяца искали… и так не нашли! – заявила Труд, а потом затихла, задумчиво наклонив голову, и выдохнула. – Да у неё глаза пустые!

– О чём ты? – испуганно спросила девушка, прижавшись к колонне спиной.– Труд, ты уверена, что эта смертная – полукровка и дочь бога обмана? – осторожно спросил Бальдр, подходя ближе.

– Если, конечно, её папаша ей память не стёр, – снова задумалась Труд, отойдя от Леси на пару шагов назад и оглядев пространство сокровищницы, – или сделал так, что это было всё странным сном.

Леся застыла, вжавшись в шершавый камень колонны. Слова, которые она слышала, не укладывались в голове. Локи… ее отец? Это было невозможно, безумно. Но кольцо страха и узнавания сжимало ее грудь туже. Отрывки снов вспыхивали в сознании, как искры от удара молота о наковальню: смех, от которого звенело в ушах, теплое обещание в глазах цвета весенней листвы, а потом – лед, темнота и всепоглощающее чувство потери.

– Папаша… – прошептала она, и это слово, такое чуждое и знакомое одновременно, обожгло губы. – Но у меня есть и брат, и отец!

Труд фыркнула, и в ее голубых глазах вспыхнули самые настоящие молнии. От ее пальцев с сухим треском отделилась маленькая искра и шипящей змейкой ушла в каменный пол.

– Не «папаша», а Локи! Бог, умудрившийся породить тебя, смертную, а потом, видимо, стереть тебе память, как стереть надпись с грифельной доски. Удобно, не правда ли? – ее голос гремел, наполняя своды зала. – Исчез, оставив после себя лишь вопросы и неприятности. Как всегда.

Бальдр мягко коснулся ее плеча.

–Труд, осторожнее. Мы не знаем…

–Мы знаем! – оборвала его богиня. – Мы знаем, что Локи что-то замыслил напоследок. И знаем, что эта девочка – ключ. Смотри на нее! Волосы как смоль, глаза как изумрудная тьма Ётунхейма. Вылитый он, только в юбке и без хитрости в глазах. Вернее, с затертой хитростью.

Леся смотрела на них, и ее мир раскалывался. Музей, одноклассники, Осло – все это отступило, стало хрупкой декорацией. Реальностью был этот зал, пахнущий озоном и звездной пылью, эти двое, говорящие о богах и ее отце, как о чем-то само собой разумеющемся. И она верила им. Верила, потому что ледяная хватка воды из ее сна была реальнее, чем тепло собственных рук.

– Что… что вы хотите от меня? – выдавила она, и голос ее прозвучал хрипло и несмело.

Труд осклабилась, ее идеальные белые зубы сверкнули в полумраке.

– Где Фёрнир? Мы знает, что ты его …– начала Труд, но ее слова утонули в оглушительном грохоте.

Бальдр, отступив на шаг, задел плечом высокую мраморную статую одного из древних берсерков. Каменный исполин, простоявший века, закачался с тихим скрипом, описал в воздухе медленную дугу и рухнул на каменный пол. Удар был подобен раскату грома. Но прежде чем осколки разлетелись по залу, из разлома в постаменте вырвался вихрь инея и древней ярости. Он сгустился в середине зала, приняв форму исполинского роста, с кожей цвета мертвого льда и глазами, пылающими, как угли в пепле Муспельхейма. Это был ётун, дух зимы, заточенный когда-то в каменную темницу.

Воздух завыл, покрывшись изморозью. Труд, не раздумывая ни секунды, выхватила из-за спины секиру, чей металл тут же озарился голубоватым сиянием.

– Глупый Бальдр! – крикнула она, замахиваясь. – Отступай!

Но ледяной великан был быстрее. Когтистая лапа, холодная как сама смерть, взметнулась, чтобы схватить богиню. В тот миг, когда леденящее прикосновение должно было коснуться ее накидки, сама того не понимая, Леся вскинула руку. Не было заклинаний, не было мыслей – лишь чистая, животная воля к защите и вспыхнувшая в груди чужая память. Из ее ладони вырвался ослепительно-зеленый сноп искр, не огненных, а магических, живых. Он ударил ётуну в лицо, не причинив физической боли, но на мгновение погрузив его разум в хаотический вихрь иллюзий и забытых страхов. Чудовище зарычало, пошатнувшись, и отступило, ослепленное внутренним видением.

Этой секунды хватило. Труд, воспользовавшись замешательством, с воинственным кличем обрушила секиру на руку великана. Ледяная плоть с хрустом раскололась.

А Бальдр, воспользовавшись суматохой, тихо и стремительно, как призрак, метнулся в самый дальний, погруженный в густую тень угол сокровищницы. Он прижался к стене, его белоснежные одежды слились с мраком, а на лице застыла не детская растерянность, а древняя, знакомая гримаса ужаса – ужаса перед болью, перед хаосом, перед несовершенством мира, которое он так редко видел вблизи. Он смотрел на битву широко раскрытыми глазами, и в них читалась не трусость, а глубокая, экзистенциальная оторопь перед внезапно ворвавшимся в его упорядоченное существование насилием.

Грохот падающей статуи еще висел в воздухе, смешавшись с яростным ревом ледяного ётуна. Труд, не теряя ни секунды, ринулась в бой, ее секира выписывала в заледеневшем воздухе смертоносные дуги. Но ее гневный взгляд на мгновение метнулся в сторону Бальдра, застывшего в тени.

– Бальдр! Иди сюда, ты, ходячее несчастье! – проревела она, парируя удар когтистой лапы, от которой брызгали осколки льда. – Из-за твоей неуклюжести мы будем разбираться с этим реликтом!

Бальдр не двигался. Его лицо, озаренное мерцающим светом магических шаров и голубым сиянием секиры Труд, было бледным, как полотно. Он смотрел не на великана, а на Лесю. Его взгляд, полный той самой бездонной печали, теперь был окрашен изумлением. Он видел, как из ее ладони вырвалась зеленая энергия, видел, как ётун отпрянул, ослепленный видениями.

Труд, между тем, закончила дело одним точным ударом. Секира рассекла ледяную грудь исполина, и тот с тихим, похожим на треск ломающегося айсберга, стоном рассыпался на груду искрящегося инея, который тут же начал таять, превращаясь в холодную воду на каменном полу.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Труд и тихим прерывистым всхлипыванием Леси. Девушка смотрела на свою собственную ладонь, как будто впервые ее видела. Кожа слегка пощипывала, и в воздухе вокруг пальцев танцевали остаточные зеленоватые искорки, пахнущие озоном и… и свежесрезанной полынью.

– Ну что, Прекрасный? – Труд повернулась к Бальдру, ее голос звенел от ярости и возбуждения. Она сунула секиру за спину, и оружие снова исчезло в сплетении искр. – Насладился зрелищем? Предпочитаешь, чтобы за тебя дрались девушки?

Бальдр медленно вышел из тени. Он не смутился от ее укора, его лицо сохраняло отстраненность, но взгляд не отрывался от Леси.

– Я предпочитаю не драться вовсе, Труд. Ты знаешь это, – его голос по-прежнему был тих, но теперь в нем слышалась усталость, тяжкая, как вековой лед. – Но это не важно. Ты видела?

– Видела? – Труд фыркнула и подошла к Лесе, заглядывая ей в лицо с откровенным, хищным любопытством. Ее голубые глаза, еще не остывшие от боя, выжигали все внутри. – Конечно, видела! У нее магия, Бальдр! Магия! И не какая-то там дребедень смертных колдуний, а самая что ни на есть… – она вдруг замолчала, принюхалась к воздуху, – …самая что ни на есть локевская. Пахнет обманом и иллюзиями. Ты вогнала того увальня в безумие, девочка. Красиво. Подло. По-отцовски.

Леся отшатнулась, прижимаясь к колонне. Ее тело дрожало мелкой дрожью.

– Я… я не знаю, как это вышло. Я не хотела…

– В этом-то и суть! – воскликнула Труд, и в ее голосе прорвалось что-то похожее на одобрение. – Это инстинкт. Ты защищалась. И защитила. Жаль, конечно, что помешала мне как следует размяться, но… ладно.

Она резко обернулась, ее взгляд скользнул по осколкам статуи и луже талой воды. Где-то вдали, сквозь толщу земли, донесся приглушенный, но нарастающий гул – голоса людей, крики охраны, вызванные грохотом.

– Наслышали. Смертные с их вечными вопросами. Пойдемте. Здесь нам больше нечего делать.

– Куда? – выдохнула Леся.

– Туда, где можно поговорить без лишних ушей, – Труд схватила Лесю за локоть. Ее пальцы были твердыми, как сталь, и такими же холодными. – И посмотреть в лицо фактам. А заодно и показать тебе кое-что.

Бальдр кивнул, его лицо стало еще более серьезным. Он подошел к противоположной стене зала, где в грубой каменной кладке была едва заметная щель. Он провел ладонью по швам между камнями, и те засветились мягким, молочным светом.

– Биврёст дрожит, – прошептал он. – Его будят осколки прошедшей битвы. Дверь откликается.

Труд, не отпуская Лесю, потянула ее к стене. Леся ожидала, что им придется пробираться через лабиринт служебных коридоров, но вместо этого Бальдр нажал на один из камней, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая не коридор, а… пространство.

Оно было не темным, а заполненным переливающимся, живым светом. Казалось, они стояли на краю радуги, сплетенной из тумана и огня. Воздух звенел, как миллион хрустальных колокольчиков, и пах грозой, медью и диким медом.

– Ни шагу назад, – предупредила Труд и шагнула в сияние, втянув за собой Лесю.

Тот мир, что был сзади – музей, каменная сокровищница, запах пыли – оборвался, как обрывается сон при резком пробуждении. Лесю охватило, понесло, подхватило вихрем цвета и звука. Она не шла, а летела по мосту из сгущенного света, под ногами которого клубились облака, а вдали, в разрывах радужной пелены, мелькали очертания гор, столь огромных, что их вершины терялись в зареве девяти миров.

Это был не мост. Это было сердцебиение вселенной.

Через мгновение, длившееся целую вечность, они ступили на твердую почву. Вернее, на полированный камень, теплый, словно живой. Леся пошатнулась, ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к новому свету.

Они стояли на широкой, устланной каменными плитами площади. Воздух был чистым, холодным и наэлектризованным, как после грозы в горах. Но это было ничто по сравнению с тем, что открывалось вокруг.

Перед ними, теряясь в облаках, высился город из золота и мрамора. Башни, такие высокие, что их шпили, казалось, пронзали само небо, сияли в лучах невидимого солнца. Строения были грандиозны, их архитектура – смесь грубой, первозданной мощи и невероятной, неземной элегантности. Повсюду виднелись резные деревянные фасады, украшенные головами драконов и сложными руническими узорами, но материалом для них служило не дерево, а некий золотистый металл, испускающий собственное мягкое сияние.

Это был Асгард. Обитель богов.

Леся не могла дышать. Она обернулась и увидела то, с чего они пришли. За ее спиной не было никакого моста. Лишь гигантская радужная арка, сияющая и невесомая, уходила вниз, в бескрайнюю бездну, где в дымке угадывались очертания Мидгарда – мира людей. Это был Биврёст. Радужный мост, стражем которого был Хеймдалль.

Воздух был не просто чистым.Он был плотным, налитым силой. Им нельзя было надышаться – каждый глоток приносил с собой ощущение древней магии, вкус грозового ветра с вершин Иггдрасиля и сладковатое послевкусие божественного меда. Он звенел тихой, фоновой музыкой сфер – отзвуками великих ковальнь Идалира, шепотом дисам у священных источников и далекими песнями эйнхериев, пирующих в Вальхалле.

Свет здесь не имел одного источника.Он исходил отовсюду: от отполированного золота крыш, от перламутрового сияния стен, от самой атмосферы, которая мягко струилась и переливалась, как жидкое солнце. Не было резких теней, лишь плавные переходы от сияния к сиянию. Даже тени здесь казались не отсутствием света, а его более глубокой, задумчивой версией.

Помимо фонового звона,воздух наполняли другие звуки. Где-то вдали слышался ритмичный, могучее стук – это работали кузнецы-цверги, выковывая сокровища асов. Периодически раздавался чистый, как лед, звук рога – Гьяллархорн, рог Хеймдалля, но не тревожный, а словно проверочный, отмечающий течение вечного дня.

Запахи были столь же сложными:дым священных костров из древесины ясеня Иггдрасиля, сладкий аромат яблок Идунн, дарующих вечную молодость, запах воловьей кожи, полированного дерева и холодного металла от оружия, и вездесущий, пьянящий запах меда из чертогов Медового Поэта.

Но главное,что чувствовала Леся, – это не физическое великолепие, а само Время. Оно текло здесь иначе. Медленнее, величавее. Каждый камень, каждая колонна дышали древностью, не ветхой, а вечной, полной силы. Она стояла не просто в городе. Она стояла в Сердце Мира, в оплоте порядка против хаоса, в крепости, возведенной против великанов и чудовищ, чья тень уже ложилась на его сияющие стены.– Добро пожаловать домой, потеряшка, – усмехнулась Труд, отпуская ее локоть. Она стояла, подбоченясь, и смотрела на город с гордым, почти собственническим выражением лица. Ее волосы, платиновые косы-молнии, казалось, впитывали свет Асгарда и сияли еще ярче.

Бальдр стоял рядом, молчаливый и печальный. Он смотрел на Лесю, а не на город, будто видя в ее глазах отражение чего-то давно утраченного.

– Здесь… здесь так… – Леся не могла подобрать слов. Ее сердце колотилось, но уже не от страха, а от восторга и благоговейного ужаса.

– Да, – просто сказал Бальдр. Его голос прозвучал здесь иначе – чище и глубже, будто он наконец-то зазвучал в нужном ему хоре. – Это Асгард. И теперь, Леся, дочь Локи, тебе предстоит узнать, почему ты здесь.

Он протянул руку в сторону сияющего города, и в его глазах летнего неба Леся снова увидела тень – тень грядущего конца, который, казалось, был теперь на шаг ближе.

– Смотри и слушай, смертная, – голос Труд звучал теперь не яростно, а почти наставительно. Она указывала рукой на гигантское древо, чьи ветви терялись в облаках над крышами башен, а корни, казалось, уходили в сам камень площади. – Иггдрасиль. Мировое Древо. Его корень здесь, под Асгардом, питается из источника Урд. Два других – в Йотунхейме, у источника Мимира, и в Нифльхейме, у Кипящего Котла Хвергельмир. Девять миров держатся на его ветвях, как яблоки. Мы – один из них. Самый верхний. И самый уязвимый.

Бальдр, шедший чуть позади, тихо добавил:– Древо страдает. Нидхёгг гложет его корень в царстве мёртвых, а олень Эйктюрнир поедает побеги с вершины. Рана от того, что я… от того, что случилось с омелой, тоже не зажила. Оно стонет по ночам, и Хеймдалль слышит его стоны сквозь радугу Биврёста.

Леся слушала, заворожённая. Она видела, как по коре Древа, грубой и седой от древности, струился мягкий свет, а в его листве – не листьях, а сгустках изумрудного сияния – порой мелькали тени: то птица, то белка, то что-то невообразимо огромное.

– А там, – Труд махнула головой на восток, где за зубцами стен виднелась колоссальная золотая кровля, – Вальхалла. Чертог павших. Там отец пирует с эйнхериями. Они сражаются друг с другом на дворе каждый день, умирают, а к вечеру воскресают, чтобы есть мясо вепря Сехримнира и пить мёд козы Хейдрун. Готовятся.

– К чему? – спросила Леся, уже догадываясь.

– К Рагнарёку, – безжалостно выдохнула Труд. – Последней битве. Когда мост рухнет, цепи порвутся, и волк, и змей, и все, кто жаждет нашего конца, придут сюда. Мы знаем. Ждём. И копим силы.

– А разве вы не знаете, когда он наступит? – тихо спросила она.

Они приблизились к фонтану, бившему у подножия ещё одной статуи. Это была женщина в простых одеждах, с корзиной в руках, полной сияющих золотых яблок. Её лицо было спокойным и добрым.

– Идунн, – прошептал Бальдр, и в его голосе впервые прозвучала тёплая нота. – Хранительница яблок вечной молодости. Без неё… без них мы все состаримся и умрём за несколько зим. Она – наше завтра.

Леся застыла, разглядывая изящные черты лица богини. Она думала о хрупкости этого сияющего мира, который одновременно был неприступной крепостью и последним оплотом, ожидающим штурма. Мысли её были прерваны стремительным топотом копыт.

Со стороны одной из аллей, вымощенных серебристым камнем, на площадь влетел всадник. Конь под ним был невиданной породы – стальной масти, с развевающейся огненно-чёрной гривой и умными, озорными глазами. А сам всадник…

Он был строен и гибок, одет в одежды зелёного и золотого цветов, развевающиеся, словно пламя. Его рыжие волосы, такого же оттенка, что и грива коня, рассыпались по плечам. Черты лица были острыми, живыми, а в уголках губ играла привычная, дерзкая усмешка. Это был Локи. И он мчался прямо на них, явно не замечая никого на своём пути, погружённый в какие-то собственные мысли.

– Локи! Ослеп, что ли?! – рявкнула Труд, но было уже поздно.

Конь, словно нарочно, сделал последний скачок прямо к фонтану. Леся в ужасе отпрыгнула назад, споткнулась о край постамента и упала бы, если бы Бальдр не поддержал её за локоть. Стальной конь встал на дыбы, фыркая, и его передние копыта брызнули ледяной водой из фонтана прямо на платье Труд.

– Успокойся, дурень! – рассмеялся всадник, легко соскакивая на землю. Он похлопал коня по шее, который тут же принялся жевать гирлянду цветов, украшающую статую Идунн.

Локи обернулся, отряхиваясь. Его взгляд скользнул по разгневанной Труд, по печальному Бальдру, и наконец упал на Лесю.

Сначала в его зелёных, как весенний лес, глазах отразилось лишь лёгкое любопытство. Потом – недоумение. Усмешка сползла с его лица. Он прищурился, сделал шаг вперёд.

Леся замерла. Она смотрела в лицо, которое видела лишь в смутных, забытых снах. В лицо, в котором было что-то до боли знакомое – в изгибе бровей, в игре света на скулах.

Локи остановился в двух шагах. Он не дышал.

– Это… шутка? – его голос, обычно звонкий и полный насмешки, был глух. – Один? Это одна из твоих иллюзий? Если да, то это жестоко даже для меня.

Он медленно, будто боясь спугнуть видение, протянул руку. Его пальцы дрогнули в воздухе, не решаясь коснуться её щеки.

– Папа? – выдохнула Леся. Это слово вырвалось само, из какой-то глубины, куда не добиралась память, но где жила тоска.

При этом слове Локи вздрогнул, будто его ударили. В его глазах промелькнула буря: недоверие, боль, безумная, неистовая надежда.

– Леська? – прошептал он. – Моя… девочка? Но ты… ты же… в реке… три дня назад… я искал… я нырял…

Он замолчал, сглотнув. Его привычная маска обманщика и насмешника разлетелась в прах. Перед ними стоял просто отец. Смертельно раненый и внезапно исцелённый.

И тогда он рванулся вперёд. Он обхватил Лесю так крепко, что у неё захватило дух, прижал к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Она чувствовала, как он дрожит.

– Ты жива, – бормотал он, не выпуская её. – Ты здесь. Ты пахнешь дождём и землёй… и магией. Моей магией. Как?

Он отстранился, держа её за плечи, вглядываясь в лицо, словно пытаясь найти разгадку. Потом рассмеялся – коротким, счастливым, немного истеричным смехом – и снова прижал к себе, осыпая макушку поцелуями.

– Неважно! Неважно как! Ты здесь! В Асгарде! На моей земле! О, дочка, доченька…

Эта сцена, столь нежная и человеческая среди каменного и золотого величия богов, привлекла внимание. С другой стороны площади, откуда доносился громкий хохот и звон кубков, появилась ещё одна группа. Во главе её шёл исполинского вида мужчина с густой рыжей бородой и глазами, сверкающими, как молнии в грозу. В одной руке он сжимал огромный кубок, в другой – держал массивный молот, покоившийся на плече. Это был Тор.

Увидев Локи, обнимающего какую-то девушку-смертную, Тор фыркнул и громко провозгласил, обращаясь к своим спутникам:

– Смотрите-ка! Локи-змей нашел себе новую игрушку! Опять какую-нибудь несчастную смертную очаровал, чтобы потом подставить?

Но его насмешка замерла на губах, когда он увидел лицо Локи. Не маску плутовства, а настоящее, сырое, беззащитное счастье. Тор, хоть и был грубоват, понимал искренние эмоции. Он нахмурился.

Локи, услышав голос Тора, оторвался от дочери, но не отпустил её, прижав к своей груди. В его глазах снова вспыхнул знакомый огонёк, но теперь в нём была не только насмешка, но и гордость. Невероятная, распирающая гордость.

– Заткнись, дуболом, – бросил он Тору, но без обычной ядовитости. – Присмотрись получше. Видишь?

Труд, наблюдающая за этим со скрещенными руками, не выдержала:– Он не видит дальше своего носа и кубка с медовухой. Это его дочь, Тор. Пропавшая. Та самая. И, как выясняется, не совсем смертная. У неё проклятый локевский дар.

Тор выпучил глаза. Он опустил молот, подошел ближе, склонив свою могучею голову. Он смотрел на Лесю, потом на Локи, снова на Лесю.

– Дочь? Та, что утонула? Но она… она же..

– Воскресла? Попала в Асгард? Обнаружила в себе магию иллюзий? – перебил Локи, и его усмешка вернулась, стала шире, сияющей. – Да, да, и ещё раз да. Моя кровь оказалась сильнее, чем твоя. Она выжила. Она пришла. И она… – он посмотрел на Лесю с таким обожанием, что у неё ёкнуло сердце, – она прекрасна.

Тор почесал затылок, явно сбитый с толку. Наконец он тяжело вздохнул и неуклюже потрепал Локи по плечу, чуть не сбив того с ног.

– Ладно… Рад за тебя, плут. Потеря ребёнка… это не шутки. Даже для тебя. – В его голосе прозвучала редкая для него серьезность. Потом он обернулся к своим спутникам. – Слышали? У Локи-змейки дитё живое нашлось! Сегодня пируем! Не по такому ли поводу?

Раздались одобрительные крики. Но Локи покачал головой, его взгляд стал серьёзнее.

– Попозже, громовержец. Сначала мне нужно кое-что выяснить. – Он повернулся к Труд и Бальдру. – Вы привели её. Значит, вы видели, как это… проявилось.

Бальдр кивнул.– В Мидгарде. На неё напал ледяной ётун-реликт. Страх пробудил дар. Зелёное сияние. Видения. Боль. Пахло полынью и озоном. Как у тебя, Локи, в молодости, помнишь?

Локи вздрогнул, и в его глазах мелькнула тень. Он помнил. Помнил свой первый, неконтролируемый выброс магии, запах палёного воздуха и дикой травы.

– Покажи, – тихо сказал он Лесе. – Не бойся. Просто… дай мне почувствовать.

Леся неуверенно подняла ладонь. Она закрыла глаза, пытаясь воссоздать тот ужас, ту яростную потребность защититься. И… ничего. Лишь лёгкое покалывание.

– Я… не могу по желанию, – прошептала она. – Только когда очень страшно.

Локи взял её ладонь в свои, закрыл её своими пальцами. Он что-то пробормотал, и между их сплетёнными пальцами брызнули зелёные искорки – его искорки. Леся почувствовала, как внутри её что-то отозвалось – тёплым, знакомым гулом.

– Она здесь, – сказал Локи, глядя на Труд и Бальдра поверх головы дочери. Его лицо стало сосредоточенным, почти мрачным. – Сила. Спящая, глубокая. Настоящая. И она привела её сюда не просто так. Биврёст дрожал от её шага. Древо… чувствовало её возвращение.

Он обнял Лесю снова, но теперь в этом жесте была не только нежность, но и собственничество, и тревога.

– Идём. Не в пиршественный зал. В мои чертоги. Там нас не услышат. И там… – он взглянул на её испуганное лицо и смягчился, – там я расскажу тебе историю. Нашу историю. И почему твоё появление, доченька, может быть тем самым камнем, что запускает лавину. Или тем самым ключом, что способен запереть дверь перед лицом Конца.

Он свистнул, и конь, оставив полуобъеденную гирлянду, подскочил к ним. Локи легко вскочил ему на спину и протянул руку Лесе.

– Поедем домой, дочка. Настоящему отцу есть что тебе показать. А вам, – он кивнул Труд и Бальдру, – спасибо. За то, что привели. И за то, что… защитили её.

В его голосе прозвучала искренняя, немыслимая для Локи благодарность. Труд лишь хмыкнула, а Бальдр печально улыбнулся.

Локи легко втянул Лесю на спину коня, и та, ещё не оправившись от шока и удивления, автоматически ухватилась за его пояс. Конь, почувствовав двух всадников, фыркнул, но повиновался лёгкому движению поводьев. Они понеслись прочь от площади, оставляя за спиной гул голосов, смех Тора и задумчивые взгляды Труд и Бальдра.

Леся прижалась к спине отца, чувствуя сквозь тонкую ткань его туники тепло тела и биение сердца – учащённое, как у смертного. Ветер, разрезаемый бегом стального скакуна, свистел в ушах, срывая с губ слова. Она видела мелькающие мимо колоннады, арки, увитые невиданными цветами, фонтаны, из которых била не вода, а свет. Асгард раскрывался перед ней как диковинная книга, и каждое здание, каждый поворот аллеи казались одновременно и чужими, и до боли знакомыми, будто она видела их в забытых детских грёзах.

Вскоре они свернули с широкой парадной улицы в узкий переулок, вымощенный тёмным, шершавым камнем. Здания здесь были ниже, приземистее, их стены сложены из грубо отёсанных глыб, а не из золота и мрамора. Деревянные резные украшения на ставнях и дверях изображали не драконов и героев, а хитрых лисиц, змей, запутанные лабиринты и двойные узлы. Воздух здесь был тише, гуще, пах дымом очага, сушёными травами и старой кожей.

Локи остановил коня у невысокого, широкого строения, больше похожего на крепкую усадьбу, чем на дворец. Стены его были из тёмного дерева, почерневшего от времени, но не гниющего, а будто законсервированного вечностью. Над тяжёлой дубовой дверью висела вырезанная из чёрного дерева морда лисы, её пустые глазницы светились изнутри мягким зелёным огнём.

– Домой, – просто сказал Локи, соскальзывая с коня и помогая спуститься Лесе. Он похлопал скакуна по крупу, и тот сам двинулся в сторону небольшой конюшни, стоявшей в глубине дворика.

Он толкнул дверь, и та открылась беззвучно, впуская их внутрь.

Первое, что поразило Лесю, – это не роскошь, а уют. Вернее, странная смесь уюта и хаоса, которая царила в большом основном зале. Помещение было просторным, с низкими потолочными балками, чёрными от копоти очага, занимавшего целую стену. Огонь в нём горел ровно и жарко, но дыма не было – лишь приятное тепло и запах горящей яблоневой древесины.

Вдоль стен стояли грубые деревянные лавки и сундуки, наваленные один на другой. На них в живописном беспорядке лежали и стояли самые невероятные вещи: свёртки тканей, отливающих всеми цветами радуги, стопки старинных книг в потрёпанных кожаных переплётах, странные механизмы из блестящей латуни и тёмного дерева, склянки с жидкостями, мерцающими собственным светом, связки сушёных трав, пучки перьев, камни с вырезанными рунами. На полу лежали шкуры неведомых зверей, а со стен, увешанных оружием и масками, смотрели то ли чучела, то ли зачарованные существа с блестящими глазами.

Это был не чертог бога. Это была мастерская, лаборатория, логово и кладовая великого обманщика, в котором хранились плоды его тысячелетних проделок, шуток, находок и краж.

Локи задвинул засов на двери и повернулся к Лесе. В свете очага его лицо казалось мягче, моложе. Маска дерзкого трикстера окончательно спала, обнажив усталость, следы недавнего отчаяния и сияющую, ещё не верящую своему счастью радость.

– Сними это, – сказал он, кивая на её промокшую от фонтана и пыльную с Мидгарда куртку. – Тут тепло. И надень что-то… более подходящее.

Он подошёл к одному из сундуков, откинул крышку и начал рыться внутри, что-то бормоча себе под нос. Леся нерешительно стянула куртку, оставшись в свитере и джинсах, которые здесь, среди этой древней магии, казались дико анахроничными. Она стояла посреди комнаты, чувствуя себя не в своей тарелке, наблюдая, как её недавно обретённый отец вытаскивает из сундука и разглядывает то одно, то другое одеяние.

– Нет, это слишком пафосно, Один носил подобное… А это – слишком ётунское, холодное… Ага! Вот!

Он вытащил свёрток ткани тёмно-зелёного, почти изумрудного цвета, цвета молодой хвои в тени. Развернув его, он показал длинное платье простого, но изящного кроя, с длинными рукавами и невысоким воротом. Ткань была мягкой, струящейся, и при движении в её глубине пробегали переливы, словно солнечные зайчики в лесной чаще. К платью шёл тонкий кожаный пояс с серебряной пряжкой в виде двух переплетённых змей, кусающих друг друга за хвост.

– Это Сигюн когда-то шила, – сказал Локи тихо, поглаживая ткань. – Для… для одной моей дочери. Но не срослось. Возьми. Оно будет впору.

Леся взяла платье. Оно было удивительно лёгким и тёплым. Она нерешительно посмотрела вокруг.

– Переоденься там, – Локи махнул рукой в сторону небольшой арки, за которой виднелась небольшая боковая комнатка, больше похожая на альков, завешенный тяжёлым тканым пологом.

Леся скрылась за пологом. В маленьком помещении царил полумрак, пахло сандалом и сухими цветами. Быстро скинув земную одежду, она надела платье. Оно село на неё идеально, будто было сшито по мерке. Ткань облегала фигуру, не стесняя движений, а её прохлада и лёгкость были невероятно приятны после грубой шерсти и денима. Она вышла, неловко поправляя складки.

Локи, стоявший у очага, обернулся. Он смотрел на неё долго и молча, и в его зелёных глазах снова вспыхнула та самая буря чувств – боль, тоска, облегчение.

– Иди сюда, – сказал он наконец, голос его был хрипловат.

Он усадил её на низкую табуретку у огня, а сам встал на колени позади, достав из складок своей одежды костяной гребень с тончайшей резьбой. Он начал расплетать её простую, земную косу. Его пальцы были удивительно нежны и ловки.

– После льда… после реки, – начал он, медленно расчёсывая её тёмные, ещё влажные у корней волосы. – Я искал тебя три дня и три ночи. Обыскал каждый камень на дне, каждую щель в берегах. Я звал. Сначала кричал, потом шептал, потом умолял. Я чувствовал… пустоту. Холодную, мёртвую пустоту там, где раньше была тоненькая ниточка – наша связь. Я думал, я потерял тебя навсегда. Что твоя человеческая половина не выдержала, что магия не успела проснуться… что моя кровь тебя не спасла.

Он разделил волосы на пряди и начал заплетать сложную скандинавскую косу, вплетая в неё тонкие кожаные шнурки того же зелёного оттенка, что и платье.

– А потом, на четвёртое утро, когда я уже почти сошёл с ума от горя и ярости (на Тора, на себя, на весь этот жестокий мир), я почувствовал… толчок. Слабый, как биение сердца мотылька. Где-то далеко. Не в Ётунхейме. Не в Мидгарде. Где-то… между. В местах, где ткутся сны смертных и эхо забытых миров. Это была ты. Ты была жива, но не здесь. Твоё сознание, твоя душа… отступили. Спрятались. Как раненая зверушка в самую глубокую нору.

Леся сидела, не шелохнувшись, слушая его тихий, мерный голос. Тепло огня, нежные прикосновения отца, убаюкивающий ритм плетения косы – всё это создавало странное, гипнотическое ощущение безопасности, которого она не знала очень давно.

– Я не мог дотянуться, – продолжал Локи, и в его голосе прозвучала горечь бессилия. – Врата в мир снов охраняются, и не Хеймдаллем. Там властвуют другие силы, старые и недружелюбные даже к нам, асам. Всё, что я мог – это послать тебе… намёк. Зов. Картинку. То, что могло бы вытащить тебя на поверхность памяти. Валун в лесу. Руны. Северное сияние в коридоре. Это был я, доченька. Я стучался в дверь твоего забытья.

«Валун. Руны. Туннель…» Мысли Леси прояснялись. Всё, что казалось странными грёзами, симптомами болезни, галлюцинациями горя – всё это было нитями, которые отец бросал в тёмную воду, пытаясь вытащить её обратно.

– Но ты не выходила. Ты блуждала в лабиринтах собственного разума, приняв мои знаки за часть кошмара. А потом… – он сделал последний виток косы и закрепил её маленькой серебряной заколкой в форме змеиной головы, – потом твоя земная жизнь, твоя «нормальность», стала тянуть тебя обратно, к свету, к реальности. Ты проснулась. В своей кровати. В Мидгарде. С памятью, похожей на решето, но с… ощущениями. С тревогой. С вопросами.

Он встал, отошёл к столу, налил из глиняного кувшина в две деревянные чаши какой-то тёмный, ароматный напиток. Поднес одну Лесе.

– Медовуха моей собственной варки. Без иллюзий, обещаю, – он слабо улыбнулся.

Леся сделала маленький глоток. Напиток был сладковатым, терпким, согревающим изнутри.

– А что было… в тот момент? Когда я упала? – спросила она наконец тот вопрос, что жёг её изнутри.

Локи сел напротив, на груду шкур, и его лицо стало серьёзным.

– Может, забудем это, Леська, – сказал Локи весьма спокойно и подозрительно умиротворение и, отпив немного своей медовухи, запрокинув голову назад, решил перевести тему разговора, – Сегодня в чертогах Одина пир. Я думаю, что твоё присутствие приукрасит… это унылое мероприятие.

Лёгкое, приятное тепло медовухи растекалось по жилам, и на мгновение Леся позволила себе забыть о ледяных водах Ётунхейма. Локи смотрел на неё с таким тёплым, почти человеческим вниманием, что его предложение забыть о случившемся казалось не пустой отговоркой, а искренним желанием уберечь её от боли.

«Нет», – подумала она, но не произнесла вслух. Вместо этого кивнула, делая ещё один глоток. Пусть он думает, что она согласна. Ей нужно было время, чтобы осмыслить всё услышанное.

– Пир у Одина, – повторила она. – Все боги будут там?

–Все, кому не лень, и кому лень тоже, – усмехнулся Локи, уже возвращаясь к своей привычной манере. – Старик любит напомнить, кто в Асгарде хозяин. Еда, выпивка, басни скальдов, хвастовство… идеальная среда для мелких интриг и сбора сплетен. Идеальное место, чтобы представить тебя.

«Представить» – слово прозвучало многозначительно. Леся почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с напитком.

–Как свою найденную дочь? Или как… что-то ещё?

Локи прищурился,и в его зелёных глазах снова заплясали знакомые искорки.

–И то, и другое, зайчонок. Они и так уже знают. Новости в Асгарде разносятся быстрее, чем стрела Улля. Тор уже прожужжал всем уши. Но увидеть тебя во плоти, да ещё и в платье от Сигюн… – он оценивающе окинул её взглядом, – это произведёт эффект. Один, возможно, захочет поговорить. Фригг… будет смотреть. Будь готова.

Он встал и потянулся, и в этом движении была вся его гибкая, хищная грация.

–А теперь идём. Покажем этому сборищу седых бород и пустых голов, что у Локи не только змеи и волки на уме.

Путь до чертогов Одина был недолгим, но Леся чувствовала себя так, будто идёт по лезвию ножа. Они шли теперь не переулками, а широкой, прямой дорогой, вымощенной белым, светящимся изнутри камнем. По сторонам высились теперь уже знакомые золотые и мраморные строения, но в вечерних сумерках Асгарда они казались ещё величественнее. Небо над ними не темнело, а лишь густело, становясь тёмно-синим, бархатным, и на нём загорались не звёзды, а какие-то постоянные, яркие точки – возможно, отражения миров на ветвях Иггдрасиля.

Их провожали взгляды. Асы, выходившие на пороги своих чертогов, служанки с кувшинами, воины в сияющих доспехах – все оборачивались, увидев Локи, и их взгляды, полные привычного недоверия или насмешки, задерживались на Лесе. Шёпот бежал впереди них, как рябь по воде.

Локи шёл, гордо вскинув голову, с лёгкой, вызывающей улыбкой. Он не обращал внимания на шёпот, но его рука, лежащая на плече Леси, была твёрдой и уверенной. «Он выставляет меня напоказ», – поняла она. Но в этом жесте была не только демонстрация трофея. Была защита. Он вёл её в самое логово своих недругов, и все должны были видеть: она под его защитой.

Чертоги Одина, Валаскьяльв, были не просто большим зданием. Это была целая крепость в крепости. Огромные, покрытые сложной резьбой ворота, изображавшие всю историю мироздания от зарождения и до предсказанного Рагнарёка, были распахнуты настежь. За ними открывался просторный двор, уже заполненный людьми – вернее, богами, великанами (гостями, судя по их поведению), карлами и разной прочей нечистью, приглашенных на пир. Воздух гудел от сотен голосов, смеха, звонких ударов кубков и далёкой, мощной музыки – гудели рога, били в барабаны, звенели струны.

Само здание, уходящее ввысь бесконечными ярусами башен и галерей, казалось вырезанным из единой глыбы тёмного, полированного камня, в котором, однако, играли отсветы внутреннего огня. Сквозь высокие арочные окна лился тёплый, золотистый свет, а с парадного крыльца, обрамленного статуями воронов Хугина и Мунина, доносились самые громкие голоса и запах жареного мяса, пряного мёда и дыма.

Локи, не снижая шага, повёл Лесю прямо к входу. Толпа перед ними расступалась – кто из уважения, а кто, скорее, чтобы не коснуться. У самых дверей их встретили два исполинских стража в шлемах, скрывающих лица, с копьями, увенчанными символами валькирий. Они молча пропустили Локи, но их незрячие под забралами взгляды на мгновение задержались на Лесе, и ей показалось, что воздух вокруг стал чуть холоднее.

И вот они внутри.

Великий пиршественный зал Валаскьяльва превосходил любое воображение. Он был так огромен, что противоположная стена терялась в дымке, а высокий, сводчатый потолок, поддерживаемый колоннами в виде сплетённых мировых змеев, был усеян светящимися камнями, имитирующими звёздное небо. Вдоль стен, на ступенчатых возвышениях, стояли длинные столы из цельных плах тёмного дуба, ломившиеся от яств. На огромных серебряных и золотых блюдах дымились целые туши вепрей и быков, лежали горы хлебов, свежих и сушёных фруктов, стояли батареи кувшинов, амфор и рогов. Огни в железных жаровнях и сотнях факелов отражались в полированных щитах, развешанных на стенах, и в драгоценных кубках в руках пирующих, создавая ощущение, будто весь зал купается в жидком золоте.