Матвей Магадаш
Проксима

Глава 1. Капсула

Сигнал вошёл в сон как зубная боль – не сразу, исподволь, пока не стало невозможно не замечать. Кравцов открыл глаза и в первую секунду не знал, где он. Это повторялось каждое утро – мгновение пустоты, когда мозг ещё не загрузил контекст: какой год, какая вахта, сколько тебе лет. Мгновение, которого раньше не было. Оно появилось после третьего цикла криосна и с тех пор не уходило – маленькая трещина в механизме, напоминание о том, что каждая заморозка отнимает чуть больше, чем обещают медики.

Каюта. «Заря». Пятый год вахты. Ему пятьдесят три – биологических, не хронологических.

Каюта тонула в синеватом полумраке корабельной ночи: потолочная панель давала ровно столько света, чтобы не споткнуться по дороге в санузел. На переборке мерно пульсировал жёлтый индикатор входящего вызова.

Рядом шевельнулась Нина. Повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку – не проснулась, но сигнал задел и её, как задевал всегда: за столько лет в каютах, где стены в полутора шагах от койки, любой звук становился общим. Кравцов осторожно откинул своё одеяло, стараясь не качнуть матрас.

Хронометр на стене показывал 02:47 – до подъёма четыре часа с лишним. В коридоре за дверью было тихо. Ночная смена жилого сектора: приглушённая вентиляция, едва слышный низкий гул силовой установки, который днём тонул в голосах и шагах, а ночью проступал, как пульс. За двадцать два года на борту – если считать только бодрствование – Кравцов научился читать этот гул: ровный, мерный, без перебоев. Корабль дышал. Всё штатно.

Двадцать два года бодрствования. Или сорок семь, если считать со всеми заморозками, но так считать не получалось. Криосон не был жизнью – он был провалом, чёрной прорехой, из которой ты выныривал в чужие руки медиков и начинал заново учиться ходить. Первые дни после пробуждения – самые тяжёлые: тело не слушается, лица вокруг расплываются, и ты лежишь под капельницей, пытаясь вспомнить собственное имя. Потом имя возвращается. Потом – остальное. Не всё и не всегда.

Нина дышала ровно. Кравцов различал её лицо в полутьме – знакомые черты, которые менялись от вахты к вахте, неуловимо и неостановимо. Каждый раз после пробуждения он заново привыкал к тонким морщинам у глаз, которых не было, когда он засыпал. Или ему казалось, что не было, – после заморозки не всегда разберёшь, что помнишь, а что додумываешь. Нина переносила криосон лучше него: быстрее восстанавливалась, увереннее вставала на ноги. Медики объясняли – индивидуальная переносимость, статистика, ничего личного. Два процента за цикл не просыпаются или остаются инвалидами. Два процента – и каждый раз, ложась в капсулу, ты не знаешь, входишь ли в эти два.

Кравцов потянулся к панели связи.

– Тулпар, источник вызова.

– Дежурный инженер Сабиров. Приоритет два.

Голос был ровный, без интонаций – Тулпар всегда говорил так, будто сообщал показания прибора. Не различал дня и ночи, срочного и рутинного. Для него корабль был потоком данных: температуры, давления, напряжения в сети, тысячи параметров в секунду. Кравцов работал с Тулпаром пятый год и давно привык обращаться к нему как к коллеге – без «пожалуйста» и «спасибо», по делу.

Приоритет два – не авария, но и не плановая заявка. Что-то, с чем дежурный не справляется сам, но корабль в порядке. Сабиров – толковый, третий год вахты, через четыре месяца уходит в крио. Уже готовится: сдаёт дела, натаскивает сменщиков, ходит на предварительные обследования в медслужбу. Обычная процедура, отлаженная за сто тринадцать лет полёта до автоматизма. Если вызвал руководителя среди ночи – значит, столкнулся с чем-то за пределами инструкции.

– Соедини.

Щелчок переключения канала.

– Василий Николаевич, – голос Сабирова звучал собранно, но Кравцов уловил ту особую осторожность, с которой подчинённые сообщают о вещах, не укладывающихся в регламент. – Сработала диагностика криокапсулы. Криозал два, дальний ряд.

Кравцов нахмурился. Криозал два – стандартный, один из четырёх на корабле. Ряды капсул, дежурная бригада медиков, круглосуточный мониторинг показателей. Место, где всё должно быть учтено, пронумеровано и привязано к конкретному человеку.

– Какая капсула?

– В том и вопрос. Серийный номер есть, статус – активна. Но терминал не выдаёт данные о спящем. Ни имени, ни группы, ни медкарты. Я запросил Тулпара – минимум. Пробовал стандартные протоколы, резервный реестр – пусто.

Пауза.

– Василий Николаевич, я не знаю, что с этим делать.

Кравцов помолчал. В тишине каюты было слышно, как Нина повернулась на другой бок. Капсула без привязки к члену экипажа – это не «неисправность терминала». Каждая капсула регистрируется в трёх независимых базах: медицинской у Ерлановой, технической у него, кадровой у Семёнова. Три разные службы, три разных хранилища. Чтобы данные исчезли из всех трёх, нужно либо системное повреждение такого масштаба, что Тулпар давно бы поднял тревогу, либо…

Либо данные удалены намеренно.

– Не трогай ничего, – сказал он. – Буду через двадцать минут.

Он отключил связь, посидел ещё секунду на краю койки, прислушиваясь к дыханию жены. Потом встал.

В тесном пространстве между койкой и переборкой – полтора шага – он натянул комбинезон. Застёжка не поддалась с первого раза – пальцы правой руки слушались хуже по утрам. Периферическая нейропатия, наследство криосна: нервные окончания в кончиках пальцев восстанавливались после каждого цикла не до конца. Для инженера, работающего руками, это было паршиво, но терпимо – к полудню разрабатывалось. Он застегнул комбинезон до горла, машинально провёл языком по нёбу. Привкус – горьковатый, металлический – был с ним с последнего пробуждения. Криопротектор выводился из организма месяцами, а следы его оставались в тканях навсегда: после каждого цикла привкус становился чуть отчётливее, как слой краски поверх предыдущего.

Тело протестовало. Пятый год вахты давал о себе знать – не усталостью, а тем ровным, привычным износом, когда каждое утро чуть тяжелее предыдущего, и ты начинаешь понимать, почему руководителям служб дают пять лет, а не семь. Пять лет подряд без заморозки – роскошь и наказание одновременно: непрерывность управления за счёт ресурса собственного тела.

На узкой полке над изголовьем, куда падал край синеватого света, стояли в ряд три фотографии в пластиковых рамках. Настоящие, бумажные – часть того килограмма личных вещей, который каждому позволили взять с собой при старте. Один килограмм на человека. Кто-то уместил в него книгу, кто-то – горсть вещей, связанных с прежней жизнью. Кравцов взял фотографии. Тогда, сто тринадцать лет назад, это казалось сентиментальным. Теперь он понимал, что это было самое разумное решение в его жизни.

После каждого пробуждения, когда мир плыл и путался, когда собственное имя всплывало из темноты медленно и неуверенно, эти карточки были первым, за что он хватался. Брал в руки по очереди – бумага, пластик рамки, знакомые цвета – и ждал, пока память вернётся. Она возвращалась толчками, как вода в трубу после ремонта: сначала отдельные образы, потом связи между ними, потом – целые куски жизни, иногда не те, что ожидал.

На первой карточке – он сам, лет тридцати, на фоне Обского водохранилища. Сосны, июльское небо, блик на воде. Лицо человека, ещё не знавшего, что через пять лет окажется здесь. С каждым пробуждением это фото казалось всё менее реальным – не как воспоминание, а как кадр из фильма, который смотрел когда-то давно. На второй – свадьба: он и Нина перед зданием Роскосмоса, за год до старта. Нина смеётся. За спиной – деревья, и после каждого криосна Кравцов вглядывался в эти деревья, пытаясь вспомнить, как пахла листва. С каждым циклом это давалось труднее. Запахи уходили первыми – это знали все на борту, и многие перед заморозкой записывали в дневники не только события, но и запахи: «кофе утром пахнет горелым и горьким», «в оранжерее – сырая земля и что-то сладкое», – надеясь, что слова помогут вернуть ощущения. Иногда помогали.

На третьей фотографии – его инженерная группа, двенадцать человек, снятые в сборочном цеху «Зари» за полгода до старта. Он помнил не всех. Четверо не проснулись после первого или второго цикла. Одна – Валя Петренко, крайняя справа, круглое лицо, тёмные волосы – получила полный отвод после третьего. Осталась на борту, доживала свой срок в бодрствовании, зная, что не увидит Проксиму. Кравцов не помнил, когда она умерла. Это тоже уходило – даты, имена, лица людей, которых больше нет. Память на корабле была ненадёжным инструментом, и каждый справлялся с этим как мог: кто-то вёл записи на полях привезённых книг, кто-то просил товарищей рассказать ему о нём самом после пробуждения, кто-то полагался на служебные протоколы, которые хотя бы фиксировали, что ты делал на вахте.

Кравцов бросил взгляд на фотографии – привычный, машинальный, как проверка приборов перед выходом – и двинулся к двери.

Коридор жилого сектора встретил тишиной и мягким светом аварийных полос вдоль пола. Ночью коридор выглядел иначе – уже, длиннее, и стены, обшитые светло-серым пластиком, казались ближе. Местами обшивка была неоднородной: панели, отпечатанные в корабельных мастерских взамен изношенных, отличались оттенком и текстурой – чуть грубее, чуть темнее оригинальных. Корабль чинил себя сам, из собственных переработанных отходов, и с каждым десятилетием всё меньше напоминал тот, что стартовал с орбиты. Редкие информационные панели светились дежурным режимом: время, дата – 113-й год, 7-й месяц, 14-е сутки от Дня Старта, – температура воздуха, уровень кислорода. Привычные цифры, часть пейзажа. Одна панель, у перекрёстка с третьим коридором, показывала задержку связи с Землёй: три года, три месяца. Когда-то это число пугало. Сейчас оно было просто числом.

Последнее сообщение с Земли пришло, если Кравцов правильно помнил, ещё при прошлой вахте. Широковещательное, для всех трёх кораблей – что-то про климатическую программу, обтекаемые формулировки, интонация людей, обращающихся к тем, кого давно не видели и не вполне понимают. Отвечать было бессмысленно: ответ дойдёт ещё через три с лишним года, когда на Земле уже забудут, о чём писали. Связь угасала – не из-за поломки, а по законам физики: мощность сигнала падала с квадратом расстояния. Земля становилась всё тише, и Кравцов ловил себя на том, что думает о ней так же, как о тех фотографиях на полке – свидетельство того, что когда-то существовал другой мир, но не доказательство, что он существует сейчас.

Это не причиняло боли. Или причиняло, но привычную, фоновую, как гул силовой установки – замечаешь, только когда прислушиваешься. Миссия была впереди. Проксима была впереди. Ради неё каждый из них сел в этот корабль, ради неё ложился в капсулу, зная про два процента, ради неё просыпался и заново учился ходить. Корабль нёс их к цели – надёжно, неотвратимо, – и пока он летел, всё имело смысл.

Кравцов шёл быстро, но не бегом. Бегущий человек в ночном коридоре поднимет вопросы, а вопросы разбудят людей, а люди начнут додумывать. На корабле слухи расходились быстро – больше тысячи человек в замкнутом пространстве, где каждый знал каждого хотя бы в лицо. Слух о неизвестной капсуле дойдёт до столовой к завтраку, обрастёт подробностями к обеду и превратится в полноценную историю к ужину. Он видел это не раз.

У поворота к техническому коридору навстречу попался Лёня Воскресенский – худой, сутулый, в линялом комбинезоне без знаков различия. Бессонный. Полный отвод от криосна после четвёртого цикла – организм больше не переносил заморозку. Лёне было шестьдесят два биологических, и он знал, что умрёт на борту. Не увидит Проксиму, не ступит на твёрдую землю, не узнает, ради чего всё это было. Он работал в ночную смену – обслуживал вентиляцию в жилом секторе. Бессонные часто брали ночные, когда коридоры пусты и не нужно отвечать на вопросы, которые читались в чужих глазах.

– Василий Николаевич, – кивнул он, не замедляя шага.

– Лёня.

Они разошлись. Кравцов не оглянулся, но ещё несколько секунд чувствовал за спиной шаркающую походку человека, для которого каждый день на корабле был не шагом к цели, а просто ещё одним днём.

На развилке перед переходом в криосектор он приложил ладонь к сканеру. Холодная пластина считала отпечаток, мигнула зелёным. Створка начала расходиться – медленно, с тяжёлым шипением уплотнителей, как все переборки между секторами. За ней потянуло холодом.

– Тулпар, краткая сводка по объекту. Криокапсула, криозал два, дальний ряд.

– Серийный номер КК-4471. Статус: активна. Срок текущей заморозки: шестьдесят один год. Дополнительные данные ограничены.

Кравцов не сразу понял. Цифра прошла мимо сознания, как бессмысленный набор звуков, и только через секунду вернулась – уже не звуком, а значением.

Шестьдесят один год.

Он стоял перед открытым переходом, и холодный воздух криосектора обтекал его, забираясь под ворот комбинезона. Но он не двигался.

Шестьдесят один год. Три полных стандартных цикла. Кто бы ни лежал в этой капсуле – его положили туда, когда на «Заре» ещё не было американцев с «Мэйфлауэра». Когда связь с Землёй укладывалась в два года ожидания. Когда сам Кравцов лежал в криозале – не спал, нет: в капсуле не спишь, не видишь снов, не чувствуешь времени, просто перестаёшь существовать на двадцать лет и возвращаешься в мир, который за это время успел стать чужим.

– Тулпар, подтверди срок заморозки.

– Подтверждаю. Шестьдесят один год, четыре месяца, семнадцать дней.

Где-то далеко впереди, за переборками и поворотами, Сабиров ждал у капсулы, в которой кто-то спал дольше, чем многие на этом корабле прожили.

Кравцов шагнул в переход. Створка закрылась за его спиной, отрезав тёплый воздух жилого сектора, и он пошёл по коридору, где с каждым шагом становилось холоднее, а гул вентиляции – тише, ровнее, как дыхание спящих за стенами.

***

Криозал два встретил его холодом и голубоватым свечением, какого больше нигде на корабле не было – мерцающая полоска индикации вдоль каждой капсулы, сотни полосок, уходящих в глубину зала, как огни взлётной полосы. Температура здесь держалась чуть выше нуля: четыре градуса, пять – достаточно, чтобы оборудование работало в штатном режиме, и достаточно мало, чтобы через десять минут без термокуртки начинали неметь пальцы. Кравцов застегнул ворот комбинезона плотнее.

Капсулы стояли в четыре ряда по нескольку десятков в каждом – матовые цилиндры в человеческий рост, утопленные в пол на треть, обвитые трубками охлаждения и жизнеобеспечения. Каждая – чей-то двадцатилетний провал в небытие. Каждая – два процента. Дежурное освещение давало ровно столько, чтобы читать номера на панелях. Тишина была не абсолютной: тихо щёлкали клапаны, где-то в глубине зала шипел воздуховод, и под всем этим шёл едва уловимый гул компрессоров – кровеносная система криозала, поддерживающая температуру в капсулах на тридцати градусах ниже нуля.

Людей здесь обычно не было. Дежурная медбригада работала в смежном помещении, отслеживая показатели через терминалы. В сам зал заходили для плановых осмотров, замены расходников, и когда приходило время будить очередную смену. Сейчас зал был нарушен: в дальнем конце, где последний ряд упирался в переборку, горел рабочий свет – резкий, белый, неуместный среди голубого мерцания.

Сабиров стоял у крайней капсулы, переминаясь с ноги на ногу. Рядом – ещё двое: женщина в медицинском комбинезоне, склонившаяся над диагностической панелью, и медтехник с переносным сканером. Кравцов узнал женщину по силуэту раньше, чем разглядел лицо. Ерланова. Значит, медслужбу подняли раньше его – автоматика зафиксировала угрозу жизни спящего и отправила вызов по медицинскому каналу.

Ерланова обернулась на звук шагов. Кивнула коротко – без приветствия, без лишних слов. Они работали вместе третий год, и за это время Кравцов привык к её манере: Айгуль Маратовна не тратила слова там, где хватало жеста.

– Давно здесь? – спросил он.

– Двенадцать минут.

Её голос был ровным, но Кравцов знал этот тон – спокойствие врача, за которым стоит уже готовая оценка ситуации. Плохая оценка.

– Что показывает?

– Криопротектор деградировал. Концентрация токсинов в тканях – в четыре раза выше нормы, и продолжает расти. Почки, печень – на грани. Сердечный ритм нестабилен. – Она помолчала. – Василий Николаевич, этот человек умирает. Медленно, но уверенно.

Кравцов посмотрел на капсулу. Снаружи она ничем не отличалась от сотен других в этом зале – тот же матовый цилиндр, те же трубки, та же индикаторная полоска, мерцающая голубым. Только на информационной панели, где должны были светиться имя, группа и медицинский статус спящего, горел пустой экран. Три строки данных: серийный номер, статус «активна», срок заморозки. Больше ничего.

– Сабиров, расскажи с начала, – сказал Кравцов.

Дежурный инженер выпрямился. Он был моложе Кравцова лет на десять – если считать по бодрствованию – и держался хорошо, но пальцы, сжимавшие планшет, были белыми.

– Плановая диагностика, Василий Николаевич. Тулпар запускает её каждые сутки по всем капсулам, результаты уходят в медслужбу автоматически. Обычно я проверяю только сводку – отклонения от нормы, если есть. Сегодня в сводке появилась эта капсула. Статус: критическое отклонение параметров. Я полез в детали – и увидел, что данных о спящем нет. Подумал – сбой терминала, перезапустил. То же самое. Запросил Тулпара напрямую – минимум информации, остальное закрыто. Тогда позвонил вам.

– Правильно сделал. Дальше не лезь, стой здесь.

Кравцов опустился на колено у основания капсулы, достал из нагрудного кармана отвёртку – многофункциональную, с набором бит, которую носил с собой с первого года вахты. Нижняя панель управления крепилась четырьмя винтами. Он открутил их, снял крышку. Внутри – плата контроллера, блок питания, жгут кабелей, идущих к датчикам и клапанам капсулы. Всё стандартное, всё знакомое – он обслуживал такие капсулы сотни раз.

Кроме одного.

Контур аварийного пробуждения – тот самый, который должен был сработать при превышении двадцатилетнего срока заморозки – был разомкнут. Не программно отключён, не повреждён скачком напряжения. Разомкнут физически: кто-то отпаял провод от клеммы и аккуратно загнул его в сторону, чтобы не касался контакта. Работа чистая, уверенная – не любитель и не случайность.

Кравцов несколько секунд смотрел на загнутый провод. Потом медленно закрыл панель.

– Айгуль Маратовна, – он выпрямился, повернулся к Ерлановой. – Страховка отключена. Аппаратно. Кто-то вскрыл панель и разомкнул контур вручную.

Ерланова смотрела на него. В голубоватом свете криозала её лицо казалось вырезанным из камня – неподвижное, сосредоточенное.

– Вы понимаете, что это значит, – сказала она. Не вопрос.

– Понимаю.

Это значило, что шестьдесят один год – не сбой, не ошибка системы, не стечение обстоятельств. Кто-то положил человека в эту капсулу, отключил защиту, стёр данные из трёх независимых баз – и ушёл. Шестьдесят один год назад. И с тех пор этот человек лежал здесь, в конце последнего ряда, на виду у всех и невидимый для всех, пока криопротектор медленно превращался в яд.

Сабиров переводил взгляд с Кравцова на Ерланову и обратно. Молчал. Медтехник за его спиной замер со сканером в руках.

Ерланова вернулась к диагностической панели.

– Показатели продолжают падать, – сказала она негромко. – У нас есть время – но не много.

***

Кравцов подошёл ближе к панели. Цифры на экране ничего ему не говорили – он инженер, не медик, – но красный цвет нескольких индикаторов читался без объяснений.

– Варианты? – спросил он.

Ерланова не повернулась. Пальцы быстро перебирали данные на экране – она читала показатели так, как Кравцов читал схемы: мгновенно, не задумываясь, выхватывая главное.

– Два, – сказала она. – Первый: пересадка. Переводим в исправную капсулу, стабилизируем состояние. Криопротектор заменяем, параметры выравниваем. Человек остаётся в криосне.

– И ждём.

– И ждём. Исследования по восстановлению после сверхдлительной заморозки ведутся. Деви координирует работу с данными «Тяньмин» – обмен продолжается. Плюс то, что получили от американцев при эвакуации, – у них были свои наработки, это серьёзно продвинуло наше моделирование. – Она помолчала. – Но экспериментально ничего не подтверждено. Ни разу. Мы не знаем, сколько ждать – месяцы, годы, следующая вахта. И каждый день в криосне при таком сроке – это дополнительные повреждения. Мы стабилизируем тело, но мозг продолжит деградировать.

– Второй?

– Размораживаем. Сейчас.

– Шестьдесят один год, – сказал Кравцов. – Протокол рассчитан на двадцать.

– Протокол рассчитан на двадцать, – повторила Ерланова. – Потому что свыше двадцати мы не замораживаем. Риск растёт нелинейно, и никто не проверял на практике, что происходит за этим порогом. Но за сто тринадцать лет полёта медслужба накопила данные о потерях. Два процента за цикл – это не абстракция, это конкретные люди. Каждый случай – гибель при пробуждении, инвалидность, когнитивные нарушения – зафиксирован и изучен. Мы знаем, как ведёт себя организм при стандартных сроках, знаем, что убивает. – Она впервые посмотрела на Кравцова. – Шестьдесят один – за пределами всего, что мы видели. Но базовая физиология та же. Мы не идём вслепую.

– Какие шансы?

– Лада, – сказала Ерланова, не отрывая взгляд от Кравцова. – Оценка вероятности благополучного пробуждения. Криосон шестьдесят один год, текущие показатели – по данным капсулы КК-4471.

Голос Лады был мягче, чем у Тулпара – она всегда обращалась по имени, говорила чуть медленнее, словно взвешивая каждое слово.

– Айгуль Маратовна, имеющиеся данные не позволяют дать статистически достоверную оценку. Аналогов в базе нет. При экстраполяции текущих показателей на стандартные модели восстановления – вероятность благополучного пробуждения ниже двадцати процентов. Вероятность тяжёлых когнитивных нарушений при выживании – выше шестидесяти. Рекомендую учесть, что доверительный интервал этих оценок крайне широк.

Повисло молчание. Сабиров, стоявший за спиной Кравцова, шумно выдохнул.

Ерланова не ответила Ладе. Она снова повернулась к экрану, пролистала несколько страниц данных, остановилась.

– Я не знаю, – сказала она ровно. – Я знаю, что если оставить в капсуле – потеряем наверняка. Если пересадить – выиграем время для тела, но проиграем мозг. Если разморозить – есть шанс. Небольшой. Но единственный, при котором я могу хоть что-то контролировать.

– Хоть что-то – это сколько?

– Достаточно, чтобы попробовать.

Кравцов посмотрел на капсулу. Матовый цилиндр, голубая полоска индикации, мерный ритм компрессора. Внутри – человек, которого кто-то спрятал. Человек, который для всех баз данных на этом корабле не существовал.

– Решение ваше, – сказал он. – Медицинская компетенция.

– Знаю, – сказала Ерланова. Повернулась к медтехнику. – Алёша, вызывай дежурную бригаду. Полный комплект для экстренной разморозки. Аппаратуру сюда – в медблок повезём потом, когда стабилизируем.

Медтехник кивнул и шагнул к переговорному терминалу на стене. Ерланова достала из кармана комбинезона тонкий стилус, склонилась над панелью капсулы. Её движения стали другими – быстрее, точнее, как у хирурга перед операцией. Врач, принявший решение.

– Сабиров, – сказал Кравцов. – Журнал. Всё, что видел, слышал, делал – с момента обнаружения. Подробно. Время каждого действия.

– Понял, Василий Николаевич.

– И – никому. Ни слова. Ни в столовой, ни в раздевалке, ни по личному каналу. Ясно?

Сабиров кивнул. Кравцов видел в его глазах вопросы – десятки вопросов, – но парень был достаточно умён, чтобы не задавать их сейчас.

Кравцов отошёл к переговорному терминалу на дальней стене и набрал код руководителя службы безопасности.

– Тулпар, соедини с Григорьевым. Приоритет два.

Ответ пришёл через полминуты – хриплый, сонный голос.

– Григорьев.

– Павел Сергеевич, Кравцов. Криозал два. Обнаружены признаки несанкционированного вмешательства в оборудование криокапсулы. Аппаратная модификация. Прошу прибыть лично.

Пауза.

– Когда?

– Сейчас.

– Двадцать минут, – сказал Григорьев и отключился. Без лишних вопросов. Кравцов оценил это – безопасник знал, что если руководитель технической службы звонит среди ночи и просит прибыть лично, значит, вопросы подождут.

***

Бригада прибыла через восемь минут – двое медиков и техник, заспанные, но собранные. Тащили на антигравитационных тележках оборудование, которое Кравцов видел не раз при штатных пробуждениях: аппарат ИВЛ, систему подогрева крови, инфузионные стойки, набор для мониторинга. Ерланова коротко ввела их в курс – без лишних деталей, только медицина: срок заморозки, состояние показателей, план действий. Вопросов не задавали – не время, не место, не их полномочия.

Кравцов отступил, давая медикам пространство. Его работа была техническая: отсоединить капсулу от общего контура охлаждения, переключить питание на автономное, подготовить систему к разгерметизации. Руки делали привычное – те же операции, что и при любой плановой разморозке, – но пальцы слушались хуже, чем обычно. Он списал это на холод.

Ерланова командовала негромко, но каждое слово было приказом:

– Темп подогрева – полградуса в минуту. Не быстрее.

– Криопротектор выводим параллельно, не ждём полного прогрева. Дозировка антидота – максимальная для взрослого.

– Сыворотку держите наготове, но не вводите, пока я не скажу.

Кравцов следил за техническими параметрами. Температура внутри капсулы ползла вверх: минус тридцать, минус двадцать восемь, минус двадцать пять. На каждом градусе – пауза, проверка, корректировка. Штатная разморозка занимала около часа. Эта – при том же темпе – не должна была занять больше, но Кравцов чувствовал, как тянется каждая минута.

При минус пятнадцати Ерланова приказала начать выведение криопротектора. Жидкость – мутная, желтоватая – потекла по дренажным трубкам в сборную ёмкость. Кравцов знал, что при штатных сроках она была почти прозрачной. Эта выглядела как машинное масло после двадцати тысяч километров – отработанная, токсичная, непригодная.

При минус пяти зазвучал кардиомонитор. Первый сигнал был слабым, неровным – не ритм, а скорее попытка ритма, как будто сердце вспоминало, что должно биться. Один из медиков вполголоса выругался, поймал взгляд Ерлановой и замолчал.

– Фибрилляция, – сказала она спокойно. – Ожидаемо. Дефибриллятор.

Разряд. Тело внутри капсулы дёрнулось – Кравцов увидел это через матовое стекло, мельком, и отвёл взгляд. Не от слабости – от ощущения, что смотрит на что-то, что не должен видеть. Как это тело перестало быть мёртвым. Второй разряд.

Кардиомонитор выровнялся – неуверенно, с перебоями, но выровнялся.

– Есть ритм, – сказала Ерланова. – Слабый, но есть.

При нуле начали вводить стимулирующую сыворотку. Крышка капсулы разблокировалась, отошла в сторону с негромким шипением – как будто корабль выдохнул, – и Кравцов впервые увидел человека внутри.

Женщина. Молодая – лет двадцать пять, может тридцать. Тёмные волосы, слипшиеся от криопротектора, бледная до синевы кожа, заострившиеся черты. Она была неподвижна, глаза закрыты, и если бы не слабое движение грудной клетки и сигнал монитора, она ничем не отличалась бы от мёртвой. Ерланова наклонилась над ней, проверила зрачки, пульс на сонной артерии.

– Жива, – сказала она. – Критическое состояние, но жива. Грузим и везём в медблок. Сейчас начнётся настоящая работа.

Медики подкатили каталку. Переложили аккуратно, быстро – отработанные движения. Подключили капельницу, переносной монитор, аппарат ИВЛ. Ерланова шла рядом, не отрывая взгляд от показателей.

В дверях криозала она обернулась.

– Василий Николаевич. Я сообщу, когда будет ясность.

Кравцов кивнул. Каталка скрылась за переборкой, и в криозале снова стало тихо – только мерцание индикаторов, тихие щелчки клапанов и гул компрессоров, как будто ничего не произошло. Только пустая капсула с открытой крышкой в конце последнего ряда – и следы криопротектора на полу, желтоватые, как старые синяки.

Кравцов стоял над пустой капсулой. Женщина. Молодая. Шестьдесят один год в заморозке. Ни имени, ни группы, ни медкарты. Кто-то положил её сюда задолго до его нынешней вахты, задолго до предыдущей, задолго до катастрофы «Мэйфлауэра». Отключил страховку, стёр данные – и ушёл. А капсула шестьдесят один год работала без обслуживания. Каждая штатная капсула после двадцатилетнего цикла проходила полную ревизию: замена расходников, диагностика контуров, калибровка датчиков. Эту не трогал никто. Шестьдесят один год без единого техосмотра – и она всё ещё работала. Само по себе чудо. Вопрос не в том, почему отказала, – вопрос в том, как продержалась так долго.

Но это был технический вопрос. А были и другие – те, на которые техника не отвечает. Кто этот человек? Почему данные стёрты? Кто и зачем положил её сюда?

***

В дежурном помещении криозала – смежная комната, отделённая от зала стеклянной перегородкой – стояли три рабочих терминала. Обычно здесь сидела медбригада, отслеживая показатели спящих. Сейчас помещение было пустым: бригаду Ерланова увела с собой. На столе остывал чей-то чай в термостакане.

Кравцов сел за терминал и задумался.

Прямой путь был закрыт. Серийный номер КК-4471 не привязан ни к одной записи – он уже это знал. Имя стёрто, медкарта удалена, в кадровой базе пусто. Кто-то зачистил данные основательно, из всех трёх хранилищ. Но зачистить всё невозможно. На корабле, где каждый грамм ресурсов на счету и каждый человек в ротации – это часть системы, и система оставляет следы.

– Тулпар, – сказал он. – Общая численность экипажа «Зари» по годам. Мне нужна статистика – от пятидесятого до пятьдесят пятого года полёта. Погодовой разбивкой.

– Данные технической службы за запрашиваемый период. Вывожу на терминал.

На экране появилась таблица. Цифры, которые Кравцов привык видеть в сводках: общая численность, бодрствующие, спящие, дети. Он пробежал глазами. На пятидесятом году – одна цифра. На пятьдесят втором – чуть меньше. Нормальная убыль: потери от криосна, естественные причины. Ничего аномального.

Но это был только срез Тулпара. Техническая база. Она фиксировала людей как единицы в системе жизнеобеспечения: столько-то потребляют кислорода, столько-то воды, столько-то калорий. Тулпар не знал имён – он знал параметры.

– Лада, – сказал Кравцов. – Кадровый состав экипажа. Тот же период: пятидесятый – пятьдесят пятый год. Поимённые списки бодрствующих смен.

– Василий Николаевич, формирую запрос.

Голос Лады – мягче, теплее, с едва уловимой паузой перед именем, словно она каждый раз решала, как обратиться. Через минуту на экране появился второй массив данных. Имена, группы, должности, даты начала и окончания вахт. Десятки строк. Кравцов начал сводить.

Работа была нудная: сравнивать списки, искать расхождения между цифрами Тулпара и именами у Лады. Общая численность в технической базе – одно число. Сумма поимённых записей у Лады – другое. Разница должна быть нулевой. Если не нулевая – значит, кто-то есть в одной базе и нет в другой.

На пятьдесят первом году разница была нулевой. На пятьдесят втором – тоже. Кравцов почувствовал, как напряжение в плечах отпускает: может, он ищет не там. Может, дата заморозки – не пятьдесят второй год, а раньше, позже, совсем другой период. Шестьдесят один год – это примерная привязка, плюс-минус.

Он расширил диапазон. Сорок восьмой – пятьдесят шестой.

На пятьдесят третьем году разница составила единицу. У Тулпара – общая численность уменьшилась на семь человек за год. У Лады – в списках убывших значилось шесть имён. Один человек выпал из кадровой базы, но остался в технической как единица потребления ресурсов.

Или наоборот: исчез из технической, но оставил след в кадровой. Кравцов потёр переносицу. Нужен третий срез.

– Велес, – сказал он. – Ресурсное потребление по группам экипажа. Пятьдесят третий год полёта. Помесячная разбивка.

– Данные ресурсной службы за пятьдесят третий год. Вывожу.

Велес не церемонился – цифры, таблицы, графики. Никаких имён, никаких «Василий Николаевич». Потребление кислорода, воды, продовольствия – в разбивке по секторам и группам. Кравцов нашёл нужный месяц: в седьмом месяце пятьдесят третьего года потребление ресурсов в жилом секторе снизилось на величину, соответствующую одному человеку. Но одновременно потребление в криосекторе увеличилось – на ту же величину. Кто-то ушёл в криосон. Внепланово. Без отметки в графике ротации.

Теперь Кравцов знал месяц. Оставалось имя.

Он вернулся к Ладе. Семь человек, числившихся убывшими на пятьдесят третьем году. Кравцов вывел их на экран – полные карточки, какие Лада хранила по каждому.

Терентьев Алексей Дмитриевич, 44 года, инженер систем жизнеобеспечения. Не проснулся после планового пробуждения. Мужчина. Отпадает.

Чо Мин Хо, 38 лет, биолог-эколог. Не проснулся после планового пробуждения. Мужчина. Отпадает.

Ковальчук Ирина Сергеевна, 51 год, техник по производству. Не проснулась после планового пробуждения. Возраст не совпадает – женщине в капсуле двадцать пять, максимум тридцать.

Рашидов Тимур Бахтиярович, 33 года, навигатор. Не проснулся. Мужчина.

Патель Арджун Викрамович, 29 лет, специалист по связи. Несчастный случай на производстве – разгерметизация шлюзового модуля. Запись подробная, заключение комиссии. Мужчина.

Степанова Дарья Олеговна, 41 год, психолог-воспитатель. Медицинский отвод от криосна, скончалась от осложнений. Возраст не совпадает.

Фролова Евгения Александровна, 27 лет, программист, исследовательский отдел. Статус: погибшая. Дата: седьмой месяц пятьдесят третьего года. Обстоятельства гибели – файл закрыт.

Кравцов перечитал строку. Двадцать семь лет. Программист, исследовательский отдел. Женщина. Возраст – совпадает. Дата – седьмой месяц, тот самый, когда ресурсное потребление сместилось из жилого сектора в криосектор. Всё сходилось.

Файл закрыт. Не «нет данных» – именно закрыт. Ограниченный доступ. Уровень – выше руководителя службы. Кто-то намеренно запечатал информацию об обстоятельствах гибели двадцатисемилетней женщины, и этот кто-то имел полномочия выше, чем у Кравцова.

Исследовательский отдел. Значит, она работала с Деви.

– Деви, – сказал Кравцов. – Сотрудник исследовательского отдела, Фролова Евгения Александровна. Пятьдесят третий год полёта. Какие проекты, направление работы, руководитель.

Пауза. Деви всегда отвечала чуть медленнее других – не из-за задержки обработки, а потому что формулировала длиннее, сложнее, словно каждый ответ был фрагментом научного доклада.

– Василий Николаевич, данные по запрашиваемому сотруднику отсутствуют в моей рабочей базе.

Кравцов нахмурился. Деви координировала все исследования на борту – от криобиологии до планирования колонизации. Каждый сотрудник исследовательского отдела проходил через неё.

– Уточни. Фролова числилась в исследовательском отделе до пятьдесят третьего года. Нет данных или данные ограничены?

Ещё одна пауза. Длиннее первой.

– Данные по запрашиваемому сотруднику отсутствуют.

Тот же ответ. Слово в слово. Кравцов отметил это: бортовые системы не повторялись дословно, если у них была дополнительная информация. Деви повторилась – значит, либо данных действительно не было, либо она не могла их предоставить. И то и другое было ответом. Не тем, который он хотел услышать, но ответом.

Двадцать семь лет. Женщина в капсуле выглядела на двадцать пять – тридцать. Криосон не старит. Седьмой месяц пятьдесят третьего года – ровно шестьдесят лет назад, если считать от текущей даты. Плюс-минус – совпадало с данными Тулпара: шестьдесят один год, четыре месяца, семнадцать дней.

Фролова Евгения Александровна.

Погибшая.

Кравцов откинулся на спинку стула и несколько секунд смотрел на экран. За стеклянной перегородкой мерцали ряды капсул – сотни людей, спящих своим законным двадцатилетним сном, каждый – с именем, группой, медкартой, местом в ротации. И одна пустая капсула в конце дальнего ряда, в которой шестьдесят один год лежала женщина, которая по всем документам на этом корабле была мертва.

***

В медблоке пахло антисептиком и чем-то кислым – криопротектор, выходящий через кожу. Кравцов остановился в дверях. Ерланова стояла у койки, сверяя показания монитора с данными на планшете. Фролова – теперь у неё было имя – лежала под тонким термоодеялом, подключённая к аппарату ИВЛ и трём капельницам. Лицо по-прежнему синюшное, неподвижное. Грудная клетка поднималась и опускалась в ритме аппарата.

– Стабильна, – сказала Ерланова, не оборачиваясь. – Пока. Ближайшие двое суток покажут.

– Фролова, – сказал Кравцов.

Ерланова обернулась.

– Фролова Евгения Александровна, – повторил он. – Двадцать семь лет. Числится погибшей. Пятьдесят третий год полёта. Обстоятельства гибели – файл закрыт. Уровень доступа выше моего.

Ерланова молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на женщину на койке.

– Погибшая, – сказала она.

– Погибшая.

Тишина. Монитор мерно пищал – пульс, слабый, но ровный. Аппарат ИВЛ вздыхал и отпускал. Где-то за стеной приглушённо работала вентиляция.

– Василий Николаевич, – голос раздался из динамика на стене. Тулпар. – Экстренное заседание Совета руководителей служб – 07:00 корабельного времени. Протокол безопасности. Присутствие обязательно.

Кравцов посмотрел на часы. 04:52. Они работали два часа – показалось, что двадцать минут.

– Подтверди получение, – сказал он.

– Подтверждено.

Он посмотрел на Ерланову. Экстренное заседание Совета. За пять лет его вахты такое было дважды – оба раза по вопросам, затрагивающим безопасность Миссии. Совет не собирался в экстренном режиме из-за технических неполадок или медицинских инцидентов – для этого хватало рабочих совещаний. Если сработал протокол безопасности – значит, масштаб другой. Кто-то из руководителей инициировал созыв. Или – автоматика среагировала на совокупность сигналов: аномалия в криозале, закрытый файл, запросы Кравцова к трём бортовым системам одновременно.

И значит, система уже собрала картину, которую он собирал по кускам последние два часа.

Ерланова, кажется, думала о том же.

– Семь утра, – сказала она. – Я буду.

Кравцов кивнул. Посмотрел ещё раз на Фролову – неподвижное лицо, мерное движение грудной клетки, тонкие трубки, уходящие под термоодеяло. Двадцать семь лет. Программист. Исследовательский отдел. Шестьдесят один год в капсуле – три полных цикла, за которые корабль прошёл больше половины оставшегося пути, пережил катастрофу «Мэйфлауэра», принял на борт сто восемьдесят одного чужака, потерял связь с Землёй. Люди, которых она знала, – одни давно спали в криозалах, другие состарились и умерли, третьи забыли о ней. А она лежала здесь, в конце последнего ряда, и для корабля её не существовало.

Если проснётся.

Он вышел из медблока. В коридоре уже горел дневной свет – корабль переключился на утренний режим, незаметно, пока они работали. Начиналась смена. Через два часа – совещание.

Кравцов шёл по коридору, и впервые за пять лет вахты ему казалось, что гул силовой установки звучит иначе – не как пульс, а как вопрос, на который он пока не знал ответа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.