# Эпоха перемен. Век трагедий и побед России. 1900-2020

Сергей Валерьевич Кисин

Книга посвящена истории России периода с 1900 по 2020 год. Возможно, это одновременно самый драматический, трагический и героический этап отечественной истории, который нуждается в пристальном изучении, анализе, сопоставлении. Чтобы перенимать оттуда самое лучшее, учиться на предыдущих ошибках и не повторять «хождение по граблям» прошлого в настоящем и будущем. За минувший век Россия столько раз меняла и видоизменяла свой политический и социальный облик, столько раз находилась под реальной угрозой распада, что только ее духовная составляющая и громадный запас исторических нравственных сил позволил стране противостоять всем катаклизмам и сохранить свою самоидентичность. Другого подобного века в истории России еще не было и, надеемся, не будет.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

# Сергей Кисин. Эпоха перемен. Век трагедий и побед России. 1900—2020

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.


© Кисин С. В., 2026

© «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2026

* * *


> Крылатой музе

> Арине Барсуковой,

> мечтательнице вдохновительнице


## Часть первая. Сумерки Империи

### Глава 1. Повисшая в воздухе оливковая ветвь

«Восход кровавого Марса» XX века, ознаменовавшегося двумя глобальными военными мясорубками, атомными бомбардировками, применением удушающих газов, концлагерями и геноцидом в различных частях света, для России начался, как ни парадоксально, с мирных инициатив. Министр иностранных дел империи граф Михаил Муравьев с подачи Николая II 12 августа 1898 года обратился к послам ведущих мировых держав с циркулярной нотой, звучавшей почти 130 лет назад крайне актуально и сегодня: «Охранение всеобщего мира и возможное сокращение тяготеющих над всеми народами чрезмерных вооружений являются, при настоящем положении вещей, целью, к которой должны бы стремиться усилия всех правительств. Все возрастающее бремя финансовых тягостей в корне расшатывает общественное благосостояние. Духовные и физические силы народов, труд и капитал отвлечены в большей своей части от естественного назначения и расточаются непроизводительно. Сотни миллионов расходуются на приобретение страшных средств истребления, которые, сегодня представляясь последним словом науки, завтра должны потерять всякую цену ввиду новых изобретений. Просвещение народа и развитие его благосостояния и богатства пресекаются или направляются на ложные пути… Если бы такое положение продолжалось, оно роковым образом привело бы к тому именно бедствию, которого стремятся избегнуть и перед ужасами которого заранее содрогается мысль человека. Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья – таков ныне высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством, государь император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем Дворе, с предложением о созыве конференции в видах обсуждения этой важной задачи. С Божьей помощью конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века».

Причины столь необычной инициативы со стороны руководства государства, полвека считавшегося «жандармом Европы», выдержавшего десяток масштабных войн и бесчисленное количество локальных конфликтов, расширившего свои границы от океана до океана сразу в трех частях света (правда, в середине столетия Русская Америка была продана) и имевшего самую большую армию в мире, были не до конца ясны современникам. Одни считали, что Россия к началу XX века безнадежно отставала в экономическом отношении от мировых лидеров, готовящихся вступить в схватку за глобальный передел рынков. Поздно вступив в период «промышленной революции», она тратила большую часть бюджета на военные нужды, но из-за слабости производительных сил не успевала за гонкой вооружений. Другие утверждали, что Николай II решил перенять английскую модель сдержек и противовесов в Европе, пытаясь обуздать колониальный пыл своих конкурентов по империализму. Третьи подчеркивали реальную опасность новых видов вооружений, способных вывести войну на новый этап гигантских армий и таких же гигантских жертв. Недаром русский историк Василий Ключевский говорил: «Пролог XX века – пороховой завод. Эпилог – барак Красного Креста».

В любом случае мирная инициатива исходила именно от России, сумевшей усадить за стол переговоров международной конференции в Гааге весь политический бомонд из 26 государств. Вопросы, которые выносились на этот форум, были крайне важны тогда и актуальны по сей день: сокращение вооружений, запрещение новых видов оружия большой разрушительной силы, запрещение использовать метательные снаряды с воздуха и под водой, признание нейтральными судов, занимавшихся спасением тонущих людей, регламентирование «посредничества и добровольного третейского разбирательства в подходящих случаях, с целью предотвращения вооруженных между государствами столкновений».

Профессор международного права Парижского университета Жоффрей де Ла Прадель писал: «Мир был уже поражен, когда могущественный монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира… Удивление еще более возросло, когда благодаря русской настойчивости конференция была подготовлена, возникла, открылась».

Как и предполагалось, мирные инициативы России не нашли поддержки у великих держав, лелеющих планы военного передела мира. Удивительнее всего, что их в первую очередь не поддержали ее союзники, англичане и французы. Русский дипломат, член Совета МИД империи Федор Мартенс, разработчик Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны, в сердцах назвал французскую позицию «подлой». «Они, наши друзья и союзники, но не только не помогают нам, но, напротив, на каждом шагу пакостят, выступая против предложений России в военной и морской комиссиях», – сокрушался он.

При сопротивлении французов российскому МИДу все же удалось протащить в итоговых декларациях декларации о запрещении применения снарядов с удушающими газами и разрывных пуль.

Со своей стороны изрядно «гадила англичанка». Представители британского военного ведомства признавались: «Нежелательно соглашаться на какие-либо ограничения по дальнейшему развитию сил разрушения… Нежелательно соглашаться на изменения международного свода законов и обычаев войны».

Туманному Альбиону было с чем не соглашаться. Британия ввязывалась в трехлетнюю кровавую бойню в Южной Африке, где она впервые широко применила пулеметы, бронепоезда, концентрационные лагеря и разрывные пули «дум-дум». Декларации о запрете бомбардировок и применения удушающих газов Лондон ратифицировать отказался. Через полтора десятка лет это уложило в могилу миллионы молодых жизней на полях Первой мировой войны.

И хотя всех своих заявленных целей Первая Гаагская мирная конференция не добилась, мирные инициативы России все же не пропали втуне. Был учрежден постоянно действующий Международный суд (будущий Гаагский трибунал), определены некоторые гуманитарные рамки войны, вопросы арбитража. Профессору Мартенсу удалось убедить стороны принять конвенцию «О мирном решении международных столкновений», которая актуальна и по сей день. Согласно этому документу, право вмешательства в конфликт получает третья сторона посредством предложения «добрых услуг», которые не должны вредить кому-либо из его участников. В случае принятия посреднических услуг стороны выбирают нейтральную державу в качестве своего доверителя, которые между собой и вырабатывают пути выхода из конфликта. На время переговоров между ними (не долее 30 дней) все непосредственные сношения между спорящими державами прекращаются.

Чиновник имперского МИД, юрист Владимир Гессен отмечал: «Смелая попытка человеческого духа приблизиться к осуществлению далекого идеала вечного мира, эта конференция останется навсегда в анналах истории одним из лучших, одним из вечных памятников XIX века».

Потерпев фиаско на неблагодарном и тернистом пути миротворца, Россия свернула на привычную дорогу империалиста, по которой уже вовсю топали тогдашние «законодатели демократических мод»…

Фактор Желтороссии

Собственно, самого инициатора конференции графа Муравьева сложно считать «голубем мира», ибо за пару лет до Гааги именно он инициировал захват у Китая Ляодунского полуострова с удобными незамерзающими портами Порт-Артур и Да-Лянь-Ван (Дальний), что потом привело к проигранной Русско-японской войне 1904–1905 годов. Тогдашний министр финансов Сергей Витте писал:

«В записке этой высказывалось: что ввиду того, что немцы заняли Цинтау, явился благоприятный для нас момент занять один из китайских портов, причем предлагалось занять Порт-Артур или рядом находящийся Да-Лянь-Ван.

В этом заседании граф Муравьев заявил, что считает такого рода занятие, или, выражаясь правильнее, „захват“, – весьма своевременным, так как для России было бы желательно иметь порт в Тихом океане на Дальнем Востоке, причем порты эти (Порт-Артур или Да-Лянь-Ван) по стратегическому своему положению являются местами, которые имеют громадное значение.

Я весьма протестовал против этой меры, высказывал, что такого рода захват, после того как мы провозгласили принцип неприкосновенности Китая, в силу этого принципа заставили Японию покинуть Ляодунский полуостров, – а в том числе Порт-Артур и Да-Лянь-Ван, которые входят в Ляодунский полуостров, – после того, как мы вошли с Китаем в секретный союзный оборонительный договор против Японии, причем обязались защищать Китай от всяких поползновений Японии занять какую-либо часть китайской территории, что после всего этого подобного рода захват явился бы мерою возмутительною и в высокой степени коварною».

Увы, коварство всегда было частью политики любого государства. И Россия начала XX века, ведущая вековую «большую игру» в Азии с Британией, не исключение. Колоссальная империя, достигшая к этому моменту пика своего могущества и размеров, постепенно утрачивала тенденцию к экстенсивности территориального развития. В Петербурге осознали, что славянофильский проект XIX века по созданию своеобразной славянской конфедерации в Европе (из балканских народов, болгар, чехов, словаков, поляков) под российским скипетром провалился. Старый Свет завязывался в тугой узел противоречий, где России из-за относительной экономической отсталости и отсутствия колоний отводилась роль аутсайдера.

Компенсировать это можно было на Дальнем Востоке, где после успешного участия в подавлении китайского восстания ихэтуаней (боксеров) Петербург рассчитывал на свою долю сладкого пирога Поднебесной в виде оккупации и предполагаемой русификации Маньчжурии. Аренда Ляодунского полуострова с выгодными гаванями и строительство Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), по задумке политиков, должны были постепенно втягивать Маньчжурию и Корею в российскую сферу влияния.

Один из разработчиков так называемого проекта «Желтороссия» князь Эспер Ухтомский, сопровождавший тогда еще цесаревича Николая в его путешествии на Восток в 1890–1891 годах, говорил: «Для Всероссийской державы нет другого исхода: или стать тем, чем она от века призвана быть (мировой силой, сочетающей Запад с Востоком), или бесславно пойти на пути падения, потому что Европа сама по себе нас, в конце концов, подавит внешним превосходством своим, а не нами пробужденные азиатские народы будут еще опаснее, чем западные иноплеменники».

Ему вторил этнограф Сибири Илья Левитов, говоривший, что «под Желтороссией я понимаю пространство, в котором русский элемент смешивается с желтой расой, особенно то, которое простирается от Байкала к Тихому океану. Это пространство как бы изолировано от России и имеет с ней нечто общее».

Со своей стороны, кайзер Вильгельм II пытался отвлечь императора Николая от европейских дел и утверждал, что Германия и Россия – «миролюбивые державы», которым противостоят «ненавидящие христианство японские вояки».

Коварство Петербурга оценили не только в Токио, но и в Лондоне. Маниакальная фобия премьер-министра Артура Бальфура, в кошмарах видящего постоянные посягательства на «самую ценную жемчужину в своей короне», Индию, укрепилась исследовательской активностью русских в Центральной Азии и враждебной позицией Российской империи в ходе Англо-бурской войны. Это привело к заключению англо-японского союзного договора 1902 года, направленного против России. Британская техническая помощь Японии и дипломатическая изоляция Петербурга привели к неожиданному и тяжелому поражению в далекой и кровавой Русско-японской войне. И как следствие, к крушению проекта «Желтороссия». Потеря половины Сахалина и Курильских островов продемонстрировали заметное падение престижа страны на международной арене, где возродились наполеоновские фантазии о «колоссе на глиняных ногах». Отечественной дипломатии, шарахающейся из стороны в сторону, необходимо было что-то менять. Искать надежных союзников, в компании которых надлежало констатировать крушение европейского концерта – венской системы мироустройства.

Злейшие друзья

Какими бы «глиняными ногами» ни обладала империя, русская армия даже с потерей флота и тяжкими поражениями оставалась одной из самых сильных в мире. Для военных аналитиков было понятно, что в Маньчжурии воевали далеко не основные сухопутные силы, а в первую очередь запасники восточных регионов, которых можно было быстро отмобилизовать. Наиболее боеспособные подразделения находились на западе, в бой так и не вступили. Экономический потенциал огромной страны позволял достаточно быстро восстановить свои потери.

Поэтому Россия, как невеста на выданье, обхаживалась сразу несколькими потенциальными «женихами». Франция, не менее позорно проигравшая Франко-прусскую войну, втянула империю в союз, направленный против крепнувшей Германской империи. Кайзер Вильгельм II, используя родственные связи с русской монархией, пытался перетащить Николая II на сторону Тройственного союза. Кайзер приходился ему кузеном, одновременно числился английским и русским адмиралом, а также был шефом российского 13-го гусарского Нарвского полка.

В июле 1905 года Вильгельму почти удалось увести Россию от французов, заключив с Николаем Бьеркский договор о взаимопомощи. Счастливый кайзер был уверен, что это был «поворотный пункт в истории Европы – Германия наконец освободилась от жутких тисков Галло-России».

Однако франкофилы Владимир Ламздорф (глава МИД) и Сергей Витте (тогдашний председатель Совета министров) сделали все, чтобы он не был ратифицирован.

Окончательно отвратил Россию от сладких чар Тройственного союза выпад Австро-Венгрии, продавившей оккупацию Боснии и Герцеговины в 1908 году вопреки позиции Петербурга, считавшегося традиционным защитником интересов балканских славян. Министр иностранных дел Александр Извольский оправдывался: «Перед отъездом на свидание в Бухлау зашел к нашему военному министру и поставил ему простой вопрос: готовы ли мы к войне или нет? И когда он мне объяснил, что русская армия еще не успела залечить маньчжурских ран, я понял, что, кроме дипломатической лавировки, мне ничего не остается делать и я ничем не смею угрожать».

После такого унижения России ничего не оставалось, как резко сменить свой внешнеполитический курс и присоединиться к своей «злейшей подруге» Британии, заключившей с Францией l’Entente cordiale («сердечное согласие») – союз, вошедший в историю как Антанта.

Столь крутой разворот от вековой враждебной «большой игры» с Британией к союзу с ней стал мерой вынужденной и во многом подчеркивающей экономическую зависимость империи от франко-английских кредитов.

Именно эта зависимость от иностранных капиталов стала определяющей во втягивании России в мясорубку будущей Первой мировой войны, прямых причин для участия в которой у нее не было. Вступив в Антанту, Российская империя фактически стала таскать рояль, на котором уже играли другие два участника «сердечного согласия», наигравшие для себя победный марш в Версале 1919 года.

### Глава 2. Крышка от котла

Промышленный подъем в России конца XIX века вызвал небывалый рост индустрии и концентрации в городах крупных рабочих масс. К началу XX века общая численность складывающегося в до недавнего времени чисто крестьянской стране нового общественного класса – промышленного пролетариата – составляла 3 млн человек. Отсутствие какого-либо регламентирования условий труда на предприятиях среди их владельцев – русских промышленников, вчерашних торговцев, а то и освободившихся в ходе Великой реформы крестьян – в условиях роста производства приводило к ужесточению эксплуатации в погоне за повышением его рентабельности. Для этого продолжительность рабочего дня была доведена до 12–15 часов. Широко использовался ручной женский и детский труд, в том числе на вредных производствах, система штрафов. Условия труда и жизни самих работяг, за редким исключением, владельцев предприятий волновали мало.

В этих обстоятельствах новым явлением в стране стали забастовки, до поры до времени носившие исключительно экономический характер. Наиболее дальновидные хозяева шли на определенные послабления для рабочих, создавая для них школы, больницы, строя жилье.

Менее дальновидные предпочитали закручивать гайки, объявлять локауты, обращаться к услугам полиции. Это провоцировало более серьезные конфликты, оборачивающиеся стачками, погромами и человеческими жертвами.

Когда подобное происходило на частных предприятиях, это было проблемой хозяев. Но когда на оборонном заводе, выполняющем государственные заказы, то уже становилось проблемой власти. В 1901 году страну потрясла стачка на Обуховском сталелитейном заводе, производящем дальнобойные орудия, бронещиты, мины, снаряды, оптическое вооружение. К ней примкнули рабочие и других предприятий. Произошли столкновения с полицией, восемь рабочих и несколько полицейских были убиты. Заказ, требующий сверхурочных работ, едва не был сорван.

Начальник завода генерал-лейтенант Геннадий Власьев вынужден был удовлетворить почти все экономические требования стачечников, отвергнув только политические. Правительство учинило тщательный розыск. Тогда впервые стало ясно, что за стачечниками стоят «кружковцы» – социал-демократы и прочие «социалисты», действующие в рабочей среде.

Проникновение политики в ранее пассивные, загруженные под завязку заботами пролетарские слои – новинка начала века. Раньше народнические организации работали в крестьянской среде, полагая, что именно здесь до поры до времени дремлет бунтарский дух русского народа, который рано или поздно должен «воспрянуть».

Влияние европейских идей марксизма, бернштейнианства, тред-юнионизма, экономизма привлекло внимание революционно настроенной социал-демократии к новому классу общества, который вследствие своей достаточной консолидированности мог стать потенциально «бунтарским» в экономически развивающейся стране. Именно на него на рубеже веков сделала ставку созданная эмигрантами, бывшими народниками, Российская социал-демократическая рабочая партия. Один из ее основателей Георгий Плеханов утверждал: «Революционное движение в России восторжествует как движение рабочих или совсем не восторжествует». Эсдеки, как их начали называть в прессе (СД – социал-демократ), по тактическим соображениям быстро раскололись на радикальных революционеров – большевиков во главе с молодым юристом Владимиром Ульяновым (Лениным) и умеренных меньшевиков-экономистов Плеханова.

В фабрично-заводскую среду начали инфильтровываться агитаторы от «социалистов», организовывавшие «маевки», чайные вечера, сходки, на которых вели беседы о жизни их зарубежных коллег, о рабочем движении в других странах, об отстаивании своих трудовых прав, о ситуации в стране, предлагали ознакомиться с нелегальной литературой. На базе этих сходок организовывались просветительские кружки, а затем политические ячейки, занимавшиеся уже не литературно-просветительской, а по сути подрывной, антигосударственной деятельностью. Рабочих убеждали, что своих экономических целей они добьются только путем социальной революции и политических изменений в стране.

Эта новая опасная тенденция привлекла внимание охранного отделения, где, наконец, сообразили, что одними репрессиями толку не добьешься. Следовало перехватить инициативу у «социалистов» и переманить пролетарскую массу на свою сторону.

Глава Московской охранки Сергей Зубатов предложил создать в Первопрестольной легальное Общество взаимопомощи рабочих механического производства, которое убеждало бы пролетариев, что правительство им не враг, а своих целей можно добиться путем конструктивного диалога с работодателями. В рамках Общества рабочим читали лекции профессора университета, их водили в Исторический музей, чайные, устраивали просветительские вечера. А порой даже Зубатов и «его команда» поддерживали забастовки, соглашаясь со справедливыми экономическими требованиями (на Шелковой мануфактуре). По признанию тогдашних московских «социалистов», в годы расцвета Общества первых лет XX века всякая социал-демократическая деятельность на предприятиях города была парализована.

Идейные отщепенцы

Прогрессивных перемен в государстве желали и умеренные круги, настроенные их добиваться легальными способами. В кругах русской либеральной интеллигенции росли оппозиционные настроения по отношению к консервативному правительству, которые обретали реальные формы в виде активизации земских организаций. Их усилиями было проведено первое в истории нелегальное общеземское совещание в Белокаменной на квартире председателя Московской губернской земской управы Дмитрия Шипова с участием примерно 50 представителей большинства земских управ. Именно земцы предложили компромиссную между радикалами и реакцией мирную программу политических реформ, предусматривающую создание особого представительского органа – государственного Земского совета, основанного на древних русских традициях. В программе земцев говорилось: «Народное представительство должно быть построено не на всеобщем и прямом избирательном праве, а на основе реформированного представительства в учреждениях местного самоуправления, причем последнее должно быть распространено по возможности на все части Российской империи».

Из широких кругов умеренного земства выросла партия «Союз 17 октября» или просто октябристов со своим лидером банкиром Александром Гучковым, придерживавшаяся имперских, государственных позиций.

Левее их из интеллигентских центристских кругов оказались другие земцы, требовавшие политических свобод и невмешательства государства в хозяйственную жизнь. Они уже не просили, а требовали от правительства отмены исключительных законов, созыва Учредительного собрания для выработки конституции и освобождения политзаключенных, угрожая правительству «войной». После царского Манифеста 17 октября 1905 года они сформировали партию конституционных демократов (КД, попросту кадеты) во главе с профессором-историком Павлом Милюковым.

Русский экономист и либерал Петр Струве так характеризовал эту протестную прослойку:

«В облике интеллигенции, как идейно-политической силы в русском историческом развитии, можно различать постоянный элемент, как бы твердую форму, и элемент более изменчивый, текучий – содержание. Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему.

Это отщепенство выступает в духовной истории русской интеллигенции в двух видах: как абсолютное и как относительное. В абсолютном виде оно является в анархизме, в отрицании государства и всякого общественного порядка как таковых. Относительным это отщепенство является в разных видах русского революционного радикализма, к которому я отношу прежде всего разные формы русского социализма…»

«В борьбе обретешь ты право свое»

Наиболее радикальная часть протестных сил в начале века сформировалась вокруг партии социалистов-революционеров (СР, эсеры), возникшей в 1902 году путем слияния трех постнароднических организаций: Южной партии социалистов-революционеров, Северного союза социалистов-революционеров и Рабочей партии политического освобождения России. Идеологи партии настаивали на «социализации земли» – перераспределении помещичьих земель в пользу крестьянства. А поскольку миром сделать это будет невозможно, эсеры главным инструментом борьбы называли вооруженное восстание, выдвинув партийный лозунг «В борьбе обретешь ты право свое».

Опираясь на многомиллионное крестьянство и унаследовав экстремистские приемы народовольцев, эсеры для большей убедительности перешли к тактике индивидуального террора. От единичных терактов по отношению к представителям власти они перешли к настоящей войне, создав боевую организацию, возглавляемую Григорием Гершуни, Евно Азефом и Борисом Савинковым. На их счету покушения на глав МВД Дмитрия Сипягина и Вячеслава Плеве, губернаторов Ивана Оболенского, Николая Клейгельса и Николая Богдановича, великого князя Сергея Александровича и др.

Эсеры и их политические родственники – анархисты-максималисты – стали главной головной болью охранного отделения и полиции, с началом первой русской революции столкнувшихся уже не только с террором, но и с целыми вооруженными отрядами повстанцев в городах и селах.

До этого российское МВД всерьез «социалистов» не воспринимало. Идеалом тогдашнего главы МВД Вячеслава Плеве была вечная мерзлота политического грунта. Его предупреждали, что со дня на день возможна студенческая демонстрация, – он отвечал: «Высеку». Ему говорили, что в демонстрации примут участие курсистки, – он отвечал: «С них и начну».

Когда в 1904 году стачечная ситуация в стране обострилась, а на селе пылали помещичьи усадьбы, Плеве напутствовал главкома на Дальнем Востоке генерала Александра Куропаткина: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война».

Война оказалась непонятной, крайне непопулярной и бездарно проигранной, что еще больше разожгло протестные настроения в обществе от либералов до пауперов, требующих срочных реформ и решения земельного вопроса. Однако как раз этого консервативное правительство делать не могло, не имея на то августейшего разрешения, а лишь усиливало репрессии, начатые после Кровавого воскресенья 9 января 1905 года (96 убитых и 333 раненых).

Витте в письме новому министру внутренних дел Петру Дурново прямо обозначал схему действий: «Для вящего устрашения лиц, стремящихся посеять смуту, Совет министров признал полезным ныне же сформировать на главнейших узловых станциях особые экзекуционные поезда с воинскими отрядами, которые в случае надобности могли бы своевременно быть отправлены на линию для водворения порядка…»

И поехали навстречу друг другу соответственно из Харбина и из Москвы два карательных отряда генералов Павла Ренненкампфа и Александра Меллер-Закомельского для усмирения так называемой «Читинской республики», украшая станции виселицами, а население исполосованными шомполами спинами.

Московский генерал-губернатор Федор Дубасов, подавляя декабрьское 1905 года восстание, договариваться вообще не собирался и в средствах не стеснялся. Дружинников расстреливал пачками. Когда сил не хватило, вызвал на подмогу гвардию из столицы.

Командир лейб-гвардии Семеновского полка полковник Георгий Мин вообще начисто был лишен сентиментальности – на Пресне он наставлял подчиненных: «Арестованных не иметь, пощады не давать».

Крышка сорвана

Переход правительства к тактике репрессий спровоцировал открытое вооруженное противостояние уже по всей империи. Полыхало на национальных окраинах, в столицах, в центральных губерниях, в армии и на флоте. Местами создавались параллельные органы власти – Советы. Ситуация становилась неуправляемой.

Премьер Витте умолял императора утихомирить страсти, даровав стране некоторые политические свободы и представительский орган. Николай II скрепя сердце выпустил Манифест 17 октября 1905 года, провозгласивший неприкосновенность личности, свободу слова, печати, собраний, союзов, совести, созыв Государственной думы для выработки будущих реформ. Министр Дурново запретил снимать развешанные «ради праздника» красные флаги. Московский вице-губернатор генерал Владимир Джунковский лично ездил по тюрьмам, освобождая политических заключенных.

Либералов эта подачка отчасти удовлетворила, рабочих и крестьян – нет, ибо не решала главные насущные вопросы землеустройства. Первый парламентский опыт империи провалился – I и II Думы были распущены из-за слишком радикальных взглядов депутатов. III Дума начала работать уже конструктивно и плодотворно.

Новый премьер и глава МВД Петр Столыпин провозгласил: «Сначала успокоение, потом реформы». В стране были введены военно-полевые суды и ускоренное судопроизводство для террористов и лиц, задержанных с оружием в руках.

С другой стороны, Столыпин начал грандиозную аграрную реформу, предусматривающую наделение участками на Востоке и в Сибири безземельных крестьян перенаселенных губерний Центральной России с постепенным упразднением архаической сельской общины.

«Цель у правительства вполне определенна: правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода, – говорил он. – Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину… освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и представить их в неотъемлемую собственность».

Реформа при жизни Столыпина так и не завершилась, но результаты последовали почти сразу. Переселенцы, выделенные хутора и отруба показали свою экономическую эффективность, что привело к удвоению урожайности зерновых в России. Империя стала основным поставщиком хлеба в Европу, сосредоточив у себя 80 % мирового производства льна. При этом была достигнута главная правительственная цель – крестьянство бросило вилы и взялось за лопаты. Революция завершилась.

«Революцию делали плохо, – резюмировал Петр Струве. – Делали революцию в то время, когда задача состояла в том, чтобы все усилия сосредоточить на политическом воспитании и самовоспитании. Война раскрыла глаза народу, пробудила национальную совесть, и это пробуждение открывало для работы политического воспитания такие широкие возможности, которые обещали самые обильные плоды. И вместо этого что же мы видели? Две всеобщие стачки с революционным взвинчиванием рабочих масс, ряд военных бунтов, бессмысленных и жалких, московское восстание, которое было гораздо хуже, чем оно представилось в первый момент, бойкот выборов в Первую думу и подготовка дальнейших вооруженных восстаний, разразившихся уже после роспуска Государственной думы. Все это должно было терроризировать и в конце концов смести власть. Власть была действительно терроризирована. Явились военно-полевые суды и бесконечные смертные казни. И затем государственный испуг превратился в нормальное политическое состояние, в котором до сих пор пребывает власть, в котором она осуществила изменение избирательного закона, – теперь потребуются годы, чтобы сдвинуть страну с этой мертвой точки».

### Глава 3. Экономический импульс

Модернизация российской экономики – отнюдь не придумка «санкционной эпохи» начала XXI века. К ней обращались и в петровские времена, и в пореформенную эпоху Александра II Освободителя, и в начале прошлого века.

В правительстве признавали, что даже после промышленного подъема последнего десятилетия к началу XX века страна все же отстает от ведущих мировых держав по росту производства, поэтому необходимо было принимать срочные меры для стимуляции экономики. И прежде всего промышленности, для чего требовалась ее модернизация с переходом к максимальному использованию машинного труда. Модернизации остро требовали интересы обороны и экономической безопасности державы. Ожидались серьезные перемены в экономической политике.

Для этого нужны были зарубежные технологии, станки, материалы, но самое главное – инвестиции – «кровь экономики», дающие толчок к техническому перевооружению архаичного производства. В Петербурге отдавали себе отчет в том, что для политики «импортозамещения» еще имперских времен из-за границы нужно получать не товары, а деньги, на которые необходимые товары должны производиться в самой России. Для этого в России была проведена финансовая реформа, сделав рубль конвертируемым.

Прагматичной идеей правительства было «провести индустриализацию за счет иностранного капитала». В противном случае, считал министр финансов Сергей Витте, империи грозит лишение самостоятельности и положения великой державы, если она не сможет своими товарами закрыть потребности не только собственной страны, но и потребности азиатских стран, которые находятся или должны находиться под влиянием России.

Это было дорого и непросто, но, по словам министра, «великие задачи требуют и великих жертв».

При этом государство должно было строго контролировать поступления инвестиций. «Весь процесс притока иностранных капиталов в Россию происходит под самым строгим контролем правительства, как центральных его органов, так и местных, от усмотрения коих и создания общественной пользы и зависит усиление или сокращение или даже полное прекращение этого притока, – писал Витте во всеподданнейшем докладе императору. – При таком положении можно говорить скорее о слишком большом подчинении иностранных капиталов, рискующих направляться в Россию, ее властям, о слишком серьезных ограничениях свободы их обращения, нежели об опасности, что у правительства, имеющего право в любое время прекратить действие иностранной компании, не достанет средств побороть ее вредное значение, если оно когда-либо проявится».

Особенно остро вопрос притока инвестиций встал после поражения России в Русско-японской войне и потери такой дорогой военной «игрушки», как флот, который требовалось восстанавливать уже не как устаревший броненосный, а как новейший дредноутный.

«Неудачная для нас война вызывает необходимость крупных затрат на возрождение нашей армии и флота, – утверждал новый председатель Совета министров империи Петр Столыпин. – Как бы ни было велико наше стремление к миру, как бы громадна ни была потребность страны в успокоении, но если мы хотим сохранить наше военное могущество, ограждая вместе с тем самое достоинство нашей родины, и не согласны на утрату принадлежащего нам по праву места среди великих держав, то нам не придется отступить перед необходимостью затрат, к которым нас обязывает все великое прошлое России».

Собственных средств на это у разоренной революцией страны не было – к концу 1906 года государственная задолженность России достигла 8,525 млрд рублей, общая сумма гособязательств – 10,7 млрд рублей, внешний долг – 2,285 млрд рублей, дефицит бюджета – 481 млн рублей. При этом денежная масса в стране составляла всего 2,261 млрд рублей.

Заниматься привлечением капиталов как для развития промышленности, так и для обслуживания огромного внешнего долга выпало на долю нового министра финансов Владимира Коковцова. Он в 1906 и 1909 годах организовал получение французских займов в размере 2,25 и 1,4 млрд франков соответственно. При этом заемные средства предлагалось тратить осторожно и с умом.

«Для достижения и сохранения бюджетного равновесия необходимо жить по средствам и не допускать в области финансов никаких фантазий и авантюр, осуществляя налоговые реформы с величайшей осторожностью и памятуя, что и в области государственных финансов должно соблюдать историческую преемственность и сообразоваться с особыми условиями русской жизни, – говорил Коковцов. – Мы должны идти по пути развития наших собственных производительных сил и нашей промышленности, мы должны всеми силами стремиться к тому, чтобы повышалась наша трудовая и в особенности промышленная инициатива, и без развития, усовершенствования и расширения нашей промышленности мы обойтись не можем, для этого не нужно смотреть на капитал и на его организацию как на врага, нужно, наоборот, смотреть на него как на то необходимое, неизбежное, единственное условие, которое вместе с природными богатствами и трудолюбием населения поможет развиваться нашей производительности».

Впрочем, по мнению военного историка и экономиста Александра Нечволодова, французский заем стал не столько благом, сколько гирями на ногах российской экономики. При номинальной его величине 120 млн рублей, половина этого займа пошла на рефинансирование долгов от войны с Японией, вторая половина – на покрытие дефицита бюджета 1906 года. При этом страна обязалась не совершать в течение двух лет новых займов, по сути оказавшись в зависимости от французского капитала.

Опоры империи

Структурными изменениями в экономике России стало появление на рубеже веков крупных сбытовых и индустриальных объединений, «птенцов» государственно-монополистического капитализма. Кризис 1900–1903 годов побудил промышленников искать пути выхода с помощью создания синдикатов, позволяющих избавиться от торговых посредников, контролировать рынок и поддерживать цены. В этом им помогало правительство, установившее высокие таможенные тарифы на аналогичные иностранные товары. Правительство было заинтересовано в реорганизации слабых предприятий, удешевлении посреднических и торговых расходов путем синдицирования и монопольного регулирования сбыта промышленной продукции. В этом оно видело свою опору в среде крупного промышленного капитала.

В начале века в стране появились такие знаковые синдикаты, как «Кровля», «Продвагон», «Продпаровоз», «Гвоздь», «Медь», «Трубопродажа», «Бахмутский соляной синдикат», «Товарищество солепромышленников Евпаторийско-Одесского района» и др. К 1905 году таковых в России насчитывалось свыше тридцати, часть из которых находилась под контролем французского капитала («Продамет», «Продуголь»).

Синдикаты согласованно выпускали продукцию ровно в том объеме, чтобы на внутреннем рынке постоянно ощущался ее дефицит. Это влекло за собой поддержание высоких цен на товары и появление сверхприбыли. Правительству это тоже было выгодно, ибо весь товар сверх установленного объема экспортировался, облагаясь акцизом. Власти поощряли создание монополий, через специальный комитет согласовывая с заводами-«фаворитами» цену на продукцию (рельсы, вагоны, железнодорожное оборудование). При Министерстве торговли и промышленности было создано особое Совещание, признавшее нецелесообразными ограничительные меры против трестов и синдикатов.

Министр торговли Василий Тимирязев подчеркивал: «Всякое объединение, будь то производители или рабочие, должно всячески поддерживаться и поощряться, ибо в объединении залог успеха и процветания промышленности».

Естественно, что монополисты, получив в руки такие инструменты, ради выгоды порой их использовали против самих властей. Тот же «Продуголь» в 1907 году по телеграмме из своей штаб-квартиры в Париже резко взвинтил цены с 7,5 до 10 копеек за пуд угля, попутно снизив добычу на своих предприятиях. Усилия руководства Министерства путей сообщения по снижению цены ни к чему не привели, так как многие крупные чиновники в хозяйственном комитете МПС состояли на содержании синдиката.

Крепкий личный собственник

Одной из важнейших перемен в жизни российского общества начала XX века стало появление в результате аграрной реформы целой прослойки крепких сельских хозяев, которые, по задумке премьера Петра Столыпина, также должны были стать опорой империи. В ходе реформы удалось избавить крестьян от многовековой привязки к общине, выделить их в отдельные хозяйства на хутора и отруба, переселить избыточную безземельную крестьянскую массу на пустующие государственные земли на востоке страны.

«Если мы хотим видеть Россию великой державой, если мы верим в обособленность исторических путей развития русской нации, то мы должны круто изменить главное в нашей стране, – говорил он Николаю II. – Кто у нас дворянин-помещик? Это брак чиновного аппарата. Это отбросы департамента и помои канцелярий. Бюрократия их отвергла. Им нечего делать в городах. Вот они и живут с земли, которую сосут, угнетая крестьян. Мужика же мы сами связали круговой порукой. Один трудится в поте лица, имея от трудов кукиш. Другой пьянствует и тоже имеет кукиш. Но пьяница и бездельник одинаково пожирают плоды трудов работящего крестьянина… Этих сиамских близнецов надо разделить! Вся наша беда в том, что мужик уже не представляет землю своею. Столетьями над ним довлело общинное землевладение… Я делаю ставку на сильных! Слабый, ленивый и спившийся пусть подохнет – мне плевать на его прозябание. Мне нужен крепкий, деловитый и хитрый мужик-труженик, мужик-накопитель. Это будет русский фермер на единоличном хозяйстве, на закрепленной за ним земле, по примеру Американских Штатов…»

В июне 1906 года даже будущий лидер умеренно правых Петр Балашов в записке царю писал: «Дайте, государь, крестьянам их земли в полную собственность, наделите их новой землей из государственных имуществ и из частных владений на основании полюбовной частной сделки, усильте переселение, удешевите кредит, а главное – повелите приступить немедленно к разверстанию земли между новыми полными ее собственниками, и тогда дело настолько займет крестьян и удовлетворит главную их потребность и желание, что они сами откажутся от общения с революционной партией».

В августе 1906 года вышел указ о передаче Крестьянскому банку части государственных и удельных земель, которые затем продавались селянам. Став собственниками, наиболее работящая часть крестьян получила возможность самолично определять свою аграрную политику, нанимать при необходимости дополнительных работников-батраков, выходить на рынок с излишками своей продукции.

За счет программы переселения в Сибирь, на Дальний Восток за полвека перебрались около 4,5 млн человек. Рекордным стал 1908 год, когда на постоянное жительство в Сибирь переехало 664 тысячи человек.

Благодаря земельной реформе и государственной поддержке число переселенцев за 1907–1911 годы составило почти 2,3 млн. Правительство Столыпина прощало переселенцам все недоимки, продавало им дешевые билеты на поезда, выделяло транспорт (пресловутые столыпинские вагоны), выдавало беспроцентные ссуды на 5 лет в размере от 100 до 400 рублей на двор. В результате за Уралом возникли тысячи новых деревень и городов с населением 9,7 млн человек (к 1913 году население Сибири утроилось), которые ежегодно производили до 1 млн тонн зерна, полностью обеспечивая хлебом всю Сибирь.

Столыпин говорил: «Насколько нужен для переустройства нашего царства, переустройства его на крепких монархических устоях, – крепкий личный собственник, насколько он является преградой для развития революционного движения, – видно из трудов последнего съезда социалистов-революционеров, бывшего в Лондоне в сентябре настоящего года. Вот то, между прочим, что он постановил: «Правительство, подавив попытку открытого восстания и захвата земель в деревне, поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит ущерб делу революции».

При этом производство зерновых в империи выросло на 22,5 %, картофеля на 31,6 %, сахарной свеклы на 42 %. В частности, урожай пшеницы взлетел на 44,2 млн центнеров, ячменя – на 36,3 млн, картофеля – на 79,1 млн.

«Излишне говорить, – подчеркивал французский экономист Эдмон Тери в своей книге «Россия в 1914 году», – что ни один из европейских народов не достигал подобных результатов, и это повышение сельскохозяйственной продукции – достигнутое без содействия дорогостоящей иностранной рабочей силы, как это имеет место в Аргентине, Бразилии, Соединенных Штатах и Канаде, – не только удовлетворяет растущие потребности населения, численность которого увеличивается каждый год на 2,27 %, причем оно питается лучше, чем в прошлом, так как доходы его выше, но и позволило России значительно расширить экспорт и сбалансировать путем вывоза излишков продуктов все новые трудности внешнего порядка».

Крайне важная для тогдашней отечественной экономики деталь – положительное сальдо торгового баланса, по подсчетам Тери, составляло 1,1201 млрд против 207,28 млн франков. «Средний излишек годового экспорта достаточно велик, чтобы покрыть тяготы иностранного долга и промышленного дефицита». Это особенно актуально исходя из того, что российская экономика была плотно подсажена на иглу иностранных займов (главным образом французских), а ее стратегические отрасли в значительной мере контролировались зарубежным капиталом.

«Сегодня русские сами производят свои паровозы, железнодорожное оборудование, военные и торговые суда, все свое вооружение и большое количество скобяных изделий: хозяйственных предметов, земледельческих орудий, труб и т. д.».

Третий важнейший, с точки зрения Тери, фактор – образование. Если в 1902 году на просвещение тратилось 99 млн франков, в 1912-м – 312 млн (216,2 %). На оборону соответственно – 1,21 и 2,035 млрд франков.

«Таким образом, российское государство сделало за десятилетний период огромные усилия, чтобы поднять уровень народного просвещения, оно увеличило также в огромных пропорциях своих военные расходы, а широкое использование в экономике бюджетных ассигнований обычного порядка позволяет казне продолжать эти усилия, ибо кредиты, принятые Думой на 1913 бюджетный год, достигли: для народного образования – 366 млн франков, военные кредиты – 2,312 млрд франков».

### Глава 4. «Мне на плечи кидается век-волкодав»

До XX века русскую культуру в Европе знали крайне слабо. Сказывалась, с одной стороны, закрытость русского общества и осторожность в общении с иностранцами, с другой – сама Европа не воспринимала всерьез какие-либо культурные веяния из «варварской» империи, где до середины XIX века людьми торговали наравне со скотом, презирали «современные ценности» и европейский путь развития. Россия несла на себе груз «черной легенды» и представлялась европейцам огромной, глухой, патриархальной азиатской деспотией на задворках «цивилизованного мира», агрессивной и не способной создавать прекрасное.

С удивлением узнавали, что, оказывается, здесь есть свои поэты и прозаики – имена Пушкина, Толстого, Тургенева, Чехова, Горького просачивались в Старый Свет. Но все остальное было terra incognita для среднего европейца.

Настоящим открытием, перевернувшим представление Европы о России, стали «Русские сезоны» – многолетние театральные гастроли, организованные на континенте и за океаном выдающимся антрепренером и импресарио Сергеем Дягилевым.

Именно он в 1906 году бросил в Старый Свет пробный камень – организовал на Осеннем салоне в Париже оформленную художником Леоном Бакстом выставку «Два века русского искусства и скульптуры», занявшую двенадцать залов во дворце Гран-Пале. На ней были представлены восходящие звезды отечественной живописи Игорь Грабарь, Валентин Серов, Александр Бенуа, Илья Репин, Константин Сомов, Мстислав Добужинский, Николай Рерих и др., а также выставлена коллекция древнерусских икон.

Салон стал настоящим откровением для чванливых европейцев, понявших, что в «варварской стране», оказывается, умеют держать в руках кисть.

В мае 1907 года там же на сцене Гранд-опера были организованы «Исторические русские концерты», где прозвучала музыка Михаила Глинки, Петра Чайковского, Николая Римского-Корсакова, Модеста Мусоргского, Александра Бородина и др. Играл пианист Сергей Рахманинов, арии из «Бориса Годунова» исполнял бас Федор Шаляпин. Чтобы добиться максимальной аутентичности по костюмам, художник Иван Билибин объездил всю Архангельскую губернию, а Бакст обошел петербургские барахолки. Александр Бенуа писал: «Особенно же Сергей пристрастился к расшитым золотом и блестками головным платкам, из которых надумал делать отложные воротники боярских кафтанов и шуб».

Наконец, «добило» европейцев открытие в 1908 году ставших знаменитыми «Русских сезонов», познакомивших приунывших французов с отечественным балетом – во французскую столицу привезли балеты «Павильон Армиды», «Половецкие пляски», «Пир», «Клеопатра» и «Сильфиды», имевших эффект разорвавшейся бомбы.

Дело в том, что к началу XX века такого жанра, как классический балет, в Европе уже не существовало. Старый Свет скатился к оперетте и канкану, балансируя на грани приличий. Кордебалет же считался обычным приложением к опере либо дивертисментом, заполняющим паузы между вокальными выступлениями даже без приглушенного света.

Дягилев же привез в Париж настоящее современное искусство – оригинальные костюмы, богатые декорации, продуманную постановку, симфоническую музыку, которая раньше не использовалась в балетах или которая была написана по заказу.

В «сезонах» блистали великие Анна Павлова, Вацлав Нижинский, Серж Лифарь, Михаил Фокин, Тамара Карсавина. В лондонских гастролях даже принимала участие идол царского двора балерина Матильда Кшесинская.

Французы, уверенные, что балет – чисто французское изобретение, признали, что существует такое мировое явление, как русский балет. Более того, попавшие в группу Дягилева иностранцы начали брать себе русские псевдонимы. К примеру, англичане Патрик Хили-Кей и Хильда Маннингс стали Антоном Долиным и Лидией Соколовой.

При этом блистательный антрепренер Дягилев был никудышним бизнесменом. При бешеном успехе своих «Русских сезонов» он так и не научился на них зарабатывать. Серж Лифарь как-то написал: «Он тратил миллионы и миллионы на своих артистов и практически ничего на себя. У него было два костюма, один серый и один синий, пиджак для приемов, полный вечерний комплект, летнее пальто и тяжелое зимнее пальто, изъеденное молью. Вот то, что он называл своим багажом, богатством, заработанным за жизнь, и умер он бедняком».

Зато Дягилев намного опередил свое время в плане пиара шоу-бизнеса. Именно он придумал наружную рекламу, когда завешивался ею весь город. Не стеснялся водить звезд по салонам, приемам и раутам, «сливал» прессе подробности их личной жизни, добиваясь лишней шумихи, как двигатель рекламы. Для Дягилева именно скандал стал основой хорошей кассы.

«Мысль изреченная – есть ложь»

Рубеж веков – расцвет такого движения в культурной жизни, как символизм. Русский символизм вырос на формуле великого поэта Федора Тютчева: «Мысль изреченная – есть ложь». Живописцы, литераторы, композиторы старались передать чувства и эмоции посредством символов и аллегорий, создав целое модернистское течение в искусстве.

Поэт Константин Бальмонт объяснял особенности русского символизма: «Природа создает недоделанных уродцев – чародеи совершенствуют Природу и дают жизни красивый лик». Этот лик, абсорбируя мировое культурное наследие, впитывал в себя Античность, эпохи Возрождения и Просвещения, немецкий романтизм, древнерусское искусство.

В литературе русского символизма царили Валерий Брюсов, перешедшие из лагеря мистического декаданса Федор Сологуб, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Николай Минский, Александр Блок, Андрей Белый, Максимилиан Волошин. Своеобразным манифестом символизма можно назвать цикл «Стихи о Прекрасной Даме» Блока, воспевающие красоту и идеал.

В музыке взошла звезда Александра Скрябина, впервые включившего в партитуру своей симфонической поэмы «Прометей» партию цветомузыки «Luce». Бальмонт писал: «Это было видение поющих падающих лун. Музыкальных звездностей, арабесок, иероглифов и камней, изваянных из звука. Движение огня. Порывы Солнца… сочетание света именно с музыкой Скрябина неизбежно, ибо вся его музыка световая…»

Сперва играли лунным светом феи.
Мужской диез и женское – бемоль —
Изображали поцелуй и боль.
Журчали справа малые затеи.
Прорвались слева звуки-чародеи.
Запела Воля вскликом слитных воль.
И светлый Эльф, созвучностей король,
Ваял из звуков тонкие камеи.
Завихрил лики в токе звуковом.
Они светились золотом и сталью,
Сменяли радость крайнею печалью.
И шли толпы. И был певучим гром.
И человеку Бог был двойником.
Так Скрябина я видел за роялью.

Еще одним блистательным композитором-символистом был Игорь Стравинский, долго сотрудничавший с «Русскими сезонами» Дягилева и написавший для них балеты «Петрушка», «Жар-птица», «Весна священная», полные символического смысла.

Среди живописцев русского символизма преобладали состоящие в обществе «Мир искусства» художники Бакст, Серов, Бенуа, Билибин, Добужинский, Сомов, а также новая поросль – Исаак Левитан, Михаил Нестеров, Аполлинарий Васнецов, Филипп Малявин, Артемий Обер, Виктор Борисов-Мусатов, Михаил Врубель, художественные общества «Алая роза» и «Голубая роза».

Серебряные струны

Русский символизм наряду с акмеизмом, футуризмом, имажинизмом стал составной частью родившегося на рубеже веков Серебряного века русской литературы. Особенно ярко это проявилось в поэзии, где на этих «измах» выросла целая россыпь талантов – основатель «Цеха поэтов» Николай Гумилев, Анна Ахматова, Константин Бальмонт, Владимир Маяковский, Осип Мандельштам, Велимир Хлебников, Игорь Северянин, Владислав Ходасевич, Георгий Иванов и др.

«Некоторые черты новейшей поэзии уже определились, особенно в противоположении предыдущему периоду, – писал поэт Сергей Городецкий. – Между многочисленными книгами этой новой поэзии было несколько интересных; среди немалого количества кружков выделился „Цех поэтов“. Газетные критики уже в самом названии этом подметили противопоставление прямых поэтических задач – оракульским, жреческим и иным. Но не заметила критика, что эта скромность прежде всего обусловлена тем, что Цех… принимая на себя культуру стиха, вместе с тем принял все бремя, всю тяжесть неисполненных задач предыдущего поколения поэтов. Непреклонно отвергая все, что наросло на поэзии от методологических увлечений, Цех полностью признал высоко поставленный именно символистами идеал поэта».

После синкретизма символизма поэты уходили от стремлений к идеальному. Они создавали культ реального, где герои переставали быть мифологическими, а боролись за перемены в существующей жизни. Акмеизм в русской литературе Серебряного века выражался некой обреченностью и грустью. Ему характерны такие черты, как камерность тематики, безэмоциональность интонаций и психологические акценты на главных героях. Главная цель акмеистов сводилась к тому, чтобы вернуть образу былую конкретность и убрать оковы выдуманной зашифрованности.

Александр Блок писал о своем поэтическом поколении:

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы – дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего…

В русском театре Серебряного века царили великие Константин Станиславский, Владимир Немирович-Данченко, Вера Комиссаржевская, Всеволод Мейерхольд, Евгений Вахтангов и др.

Открытие в Москве Художественного театра обозначило новую эпоху в театральном искусстве – реализма, четких художественных образов. «Мы протестовали и против старой манеры игры… и против ложного пафоса, декламации, и против актерского наигрыша, и против дурных условностей постановки, декораций, и против премьерства, которое портило ансамбль, и против всего строя спектаклей, и против ничтожного репертуара тогдашних театров», – вспоминал Станиславский.

Здесь ставились пьесы Алексея Константиновича Толстого, Максима Горького, Антона Чехова, Леонида Андреева. В 1905 году Станиславский основал Студию на Поварской, где разрабатывал новые принципы театральной постановки, декораций, актерской игры.

Театр стал предтечей и появления в России нового вида искусства – отечественного кинематографа, который в первом десятилетии XX века только становился на ноги, опираясь на прокат иностранных лент. Спустя десятилетие новый глава государства объявит его уже «важнейшим из искусств».

### Глава 5. Жатва Молоха

Прогулка с факелом по «пороховому погребу Европы»

Старая славянофильская мечта о единстве православного мира под скипетром Романовых приобрела новое звучание в начале второго десятилетия XX века. Петербург, обжегшийся на маньчжурском молоке, переключил внимание на Старый Свет и предпочитал теперь осторожно дуть на балканскую воду.

К тому времени балканские монархии Сербия, Черногория, Болгария, Греция, отряхнув с ног «турецкие вериги», вполне встали на ноги и представляли собой уже вполне самостоятельные государства с небольшими, но достаточно боеспособными армиями. Способными решать серьезные военные и политические задачи, в том числе и в интересах великих держав. При этом у них был общий враг – деградирующая Османская империя, европейские земли которой они мечтали разделить в память о столетиях турецкого ига и реках пролитой крови.

Однако у традиционного «опекуна» балканских православных – России – появился влиятельный соперник – Австро-Венгрия, столь унизительно для империи аннексировавшая в 1908 году Боснию и Герцеговину и вышедшая на Балканы.

Министерство иностранных дел России намерено было перехватить инициативу и планировало сколотить настоящий политический союз между Сербией и Болгарией, направленный в первую очередь против двуединой монархии.

13 марта 1912 года Балканский союз был создан с целью разделить между собой территорию тогда еще турецкой Македонии. Причем Россия здесь выступала в качестве официального арбитра при дележе спорных земель.

«Россия провозгласила и защищала принцип независимости балканских государств, как принцип по существу справедливый, ввиду неотъемлемого права балканских народов на независимое политическое существование, – писал министр иностранных дел России Сергей Сазонов. – В наших глазах он имел, кроме своего нравственного значения, еще и практическое, потому что не только не противоречил ни одному из жизненных интересов русского государства, но и способствовал, косвенным образом, их охране. Балканский полуостров – для балканских народов – вот та формула, в которую вмещались стремления и цели русской политики и которая исключала возможность политического преобладания, а тем более господства на Балканах враждебной балканскому славянству и России иноземной власти».

Вскоре к Союзу присоединились Греция и Черногория, у которых были свои виды на «турецкое наследство».

Короткая и яростная Первая Балканская война закончилась полным разгромом Турции и отторжением от нее почти всех европейских земель.

В России победы единоверцев были встречены восторгом и банкетами. К одному из таковых штаб-трубач 7-го запасного кавалерийского полка Василий Агапкин написал марш, ставший настоящим военным гимном столетия и вошедший в историю под названием «Прощание славянки».

Министр Сазонов ликовал, но был более сдержан: «Созданный при благожелательном отношении России Балканский союз блистательно оправдал возлагавшиеся на него надежды. Но до достижения с русской точки зрения главной и наиболее ценной его цели – упрочения мира на Балканах посредством свободного развития государственной жизни каждого из членов союза со взаимным обеспечением от недружелюбных вмешательств извне было еще очень далеко».

Подписанный в Лондоне мирный договор отнюдь не решал всех балканских проблем – каждая из стран-победительниц считала себя несправедливо обойденной. Договор лишь закладывал мину замедленного действия под попытку консолидировать славян в их движении в фарватере российской политики. Внутренние противоречия единоверцев оказались сильнее объединяющего креста.

«Хотя Россия не раз терпела поражение, но, идя на уступки по второстепенным вопросам, она могла утешаться мыслью о тех преимуществах, которые давало решающее урегулирование балканского вопроса в рамках Лондонского договора, – писал английский посол в России Джордж Бьюкенен. – Турция практически полностью изгонялась из Европы, и ее европейские владения, за исключением Албании, распределялись между сателлитами России. Балканская конфедерация превращалась в новый фактор международной политики, с которым Германия и Австрия вынуждены были бы считаться. Поэтому славянство имело все основания для радости, хотя, как показали дальнейшие события, этой радости суждено было продлиться недолго».

Вторая Балканская война практически похоронила достижения первой и развела основателей Балканского союза по разным лагерям в будущей мировой мясорубке.

Для российского же МИДа это стало наглядным уроком того, как далеки славяноцентрические фантазии Петербурга от реальных интересов стран «порохового погреба Европы».

Война миров

В свое время «железный канцлер» Отто фон Бисмарк заметил: «Большая война в Европе однажды начнется из-за какой-то проклятой глупости на Балканах». «Глупостей» на Балканах за последние полтора века наворотили немало, но в начале XX века они водопадом выпорхнули из здешнего ящика Пандоры – терроризм, политические убийства, геноцид, межконфессиональные столкновения, склоки бывших союзников.

Второе десятилетие этого века открыло для истории абсолютно новое явление – кровавую мясорубку Первой мировой войны, в которую так или иначе были вовлечены десятки стран и поставлены под ружье порядка 70 млн человек.

В тугой узел империалистических противоречий были завязаны все ведущие державы, каждая из которых жаждала нового передела мира в свою пользу.

Петербург, упустивший из сферы своего влияния сначала Маньчжурию, а теперь еще и Болгарию, сосредоточился на Сербии и Черногории. Программой-максимум в предстоящей неизбежной схватке в Зимнем дворце обозначили контроль над проливами (если повезет, то и над Константинополем). Однако твердых гарантий этого союзники Николаю II не давали.

По сравнению с запросами других «империалистических хищников» российские аппетиты выглядели достаточно скромными. Более того, в элите были достаточно мощные силы, выступавшие против вступления России в войну, тем более против Германии, на стороне Антанты.

Набравший космический политический вес в августейшей семье «наш друг» Григорий Распутин был категорически против: «Германия – страна царская. Россия – тоже… Драться им с друг дружкой – это накликать революцию».

Бывший глава МВД Петр Дурново уточнял: «С Англией нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится. Тройственное согласие – комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы интересов, и будущее принадлежит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с последней Франции и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японией».

Чаяния прогерманской придворной группировки базировались не на пустом месте. Кайзер Вильгельм неоднократно предпринимал попытки сближения с Николаем II и безуспешно пытался вырвать Россию из цепких лап франко-английской олигархии, контролировавшей значительную часть промышленности и банковского сектора Российской империи.

Лидером группировки небезосновательно считали «гессенскую муху» – российскую императрицу Александру Федоровну, хотя лично кайзера она терпеть не могла, подчеркивая его «дурное воспитание».

Однако Николай II, над которым тяготели позор военного поражения с Японией и унижений на Балканах, горел реваншистским пламенем и хотел во что бы то ни стало на этот раз добиться знаковой победы. Ее он видел лишь на стороне Антанты, попросту использующей военные ресурсы «русского парового катка», чтобы втянуть Германию в войну на два фронта. Что конкретно получила бы Россия, наступая на грабли участия в антифранцузской коалиции начала XIX века, оставалось непонятным.

Иными словами, кроме личных амбиций, внятных причин участия империи в этой глобальной бойне не было. Отметим, Россия в очередной раз ввязывалась в военные авантюры за интересы «западных партнеров», в очередной раз ничего для себя при этом не выигрывая.

Тем не менее широкие массы традиционно пошли за своими правителями. Командующий Отдельным корпусом жандармов генерал-майор Владимир Джунковский записал в своем дневнике от 19 июля 1914 года: «Объявление войны встречено было с огромным энтузиазмом по всей России, были забыты распри, вражды, мысли всех сосредоточились в одном единодушном порыве поддержать честь и достоинство России».

Глобальный театр боевых действий мировой войны и новые политические реалии сильно изменили вектор отечественной дипломатии. Теперь уже на Дальнем Востоке Япония выступала союзником, а наиболее успешный натиск на Юге вывел Россию в Персию и Месопотамию – сферу интересов Великобритании. И вновь без малейших вистов для Петербурга, сменившего название на более патриотичный Петроград, – ни арабские земли, ни Персидский залив стратегически не были интересны России. Корпус генерала Николая Баратова два года сражался в Месопотамии, спасая разбитые у древнего Ктесифона английские войска генерала Чарлза Таунсенда и проливая кровь за будущий британский мандат на эту территорию. По той же схеме в 1914 году Николай II фактически пожертвовал двумя своими корпусами в Восточной Пруссии, спасая разбитые под Парижем французские войска. По той же схеме русские войска воевали за них на Западном и Салоникском фронтах, в ходе Брусиловского прорыва, спасая французов под Верденом, а румынов в Добрудже. «Благодарность» союзников не заставила себя долго ждать.

Отречение от трона верного Антанте Николая II в феврале 1917 года было вполне благожелательно воспринято в Лондоне и Париже. Союзников больше интересовала способность понесшей огромные потери русской армии отвлекать на себя с Запада германские войска. После заверений министра иностранных дел Временного правительства Павла Милюкова о «войне до победного конца» и «полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников», Антанта успокоилась – «русский паровой каток» продолжит приносить свои кровавые жертвы Молоху во имя интересов Сити.

При этом военный министр правительства Александра Гучкова мудро заметил: «Петух должен перед восходом солнца прокричать, а взойдет ли оно или нет, это уже не его дело». Либеральный состав Временного правительства пытался усидеть на двух стульях, угождая и союзникам, и оборонцам, и пацифистам, и социалистам. Долго это продолжаться не могло – в апреле 1917 года и Милюков, и Гучков были отправлены в отставку.

Французский посол Морис Палеолог подытожил: «Отставка Гучкова знаменует ни больше ни меньше как банкротство Временного правительства и русского либерализма». Обычная история для сидельцев на двух стульях во все времена.

Октябрьский переворот, развал государства и сепаратный, по выражению Владимира Ленина, «похабный» Брест-Литовский мир привели к коллапсу в отношениях между новыми хозяевами России и Антантой. Еще в декабре 1917 года на Парижской конференции союзники призывали осторожно подходить к новым властям и точно определить их намерения. В случае резкого неприятия правительства большевиков Антанта опасалась, что Ленин и Кокачнутся в сторону Тройственного союза. Однажды на заседании ЦК Ленин даже сообщил, что «англичане прямо предлагали нашему главкомверху Крыленке по сто рублей в месяц за каждого нашего солдата в случае продолжения войны».

Британский премьер Дэвид Ллойд Джордж рекомендовал освободить истощенную Россию от продолжения войны, французский же президент Жорж Клемансо был резко против. Непризнание большевиками царских долгов, как денег на «империалистическую войну», восстановило против Советской России весь «демократический Запад».