# Алматинский разлом

Антон Крамер

Алматы сотрясает серия странных землетрясений. Слишком точных, чтобы быть случайностью.

Геофизик Галымжан Касымов понимает: это не природа – кто-то управляет разломом. Проверяя аномальные сигналы у Большого Алматинского озера, он оказывается в горах вместе с постояльцами горного отеля – новый толчок отрезает их от города, не оставляя пути назад.

Там он выходит на след секретного проекта, способного вмешиваться в напряжение тектонических разломов. Но система, созданная для предотвращения катастроф, выходит из-под контроля. Ошибка в расчётах – и следующий толчок уничтожит миллионный мегаполис.

У Касымова есть всего несколько часов, чтобы понять, кто стоит за происходящим – и остановить катастрофу. Если землетрясением можно управлять – цена ошибки – весь город.

Все персонажи, события и организации, описанные в данном произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями или организациями являются случайными.

## ПРОЛОГ


Подземный воздух был сухим и охлаждённым. Даже он здесь подчинялся регламенту. За гермодверями гудели серверные и системы охлаждения. Этот звук сливался в ровный фон – как дыхание большого спящего механизма.

В центре зала висела главная карта. Алматинский узел. Тонкие линии повторяли геометрию разломов, долин и хребтов. Несколько точек мигали зелёным. Одна – янтарным, две – приглушённым белым. Над ними отдельным слоем шёл спутниковый снимок облачности. На нём выделялись только структуры, которые система относила к ОСТИ – облачным сейсмотектоническим индикаторам.

ОСТИ не считались прямым предвестником землетрясений – это был лишь косвенный след процессов в коре: выбросов газов, изменений электрических свойств атмосферы, едва уловимых нарушений в структуре облаков. Сигналы часто оказывались ложными и не давали точного прогноза, поэтому их никогда не использовали как самостоятельный инструмент. Однако в сочетании с микросейсмикой, газовыми данными и расчётами напряжений они позволяли приблизительно оценить потенциально активный сегмент разлома – не как карту будущего землетрясения, а как грубую границу зоны, где система уже начинала терять устойчивость.

Над предгорьями тянулась длинная облачная линия – слишком ровная для случайности. Ближе к хребту висело сгущение, которое алгоритм уже обвёл красной рамкой. Под изображением шли строки расчётов:


ОСТИ: ЛИНЕЙНАЯ СТРУКТУРА

ДЛИНА ОСТИ: 642 КМ

ОРИЕНТАЦИЯ: ЗАПАД-ВОСТОК (WSW–ENE)

ГАЗОГЕОХИМИЯ: РОСТ ВОДОРОДА

ПОРОВОЕ ДАВЛЕНИЕ: ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ТРЕНД

ОЦЕНКА ПОТЕНЦИАЛЬНОГО СОБЫТИЯ: M6.2-6.7

ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ОКНО ПО ОСТИ: ОТ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ ДО НЕСКОЛЬКИХ СУТОК


Оценка магнитуды строилась не напрямую, а через внутреннюю модель Центра. За основу брали протяжённость ОСТИ – наблюдаемой структуры над разломом, отражающей связанный сегмент, находящийся в состоянии предельного напряжения. Дальше применялась эмпирическая зависимость: с увеличением протяжённости ОСТИ росла и потенциальная магнитуда события. Расчёт выполнялся по логарифмическому соотношению и давал лишь приближённое значение с разбросом порядка ±0.2. Это не было точным прогнозом. Скорее – оценкой верхней границы сценария, при котором соответствующий сегмент разлома мог сорваться как единое событие.

У дальней консоли сидели двое операторов. Третий стоял у карты, сложив руки за спиной. Никто из них не разговаривал без необходимости. Из потолочного динамика раздался голос – cпокойный, сухой, лишённый возраста.

– Подтверждение по облачным индикаторам.

Оператор в наушнике коснулся сенсора.

– Три совпадения из четырёх. Линейная структура, прямоугольная аномалия, локальная ионизация по верхнему профилю. Газовый контур растёт четвёртые сутки.

– Повторите оценку окна.

– Узел входит в критическую фазу, – ответил оператор. – Без разгрузки – две–четыре недели до события выше M6.

Короткая пауза.

– По ОСТИ окно ближнее, но грубое. От нескольких часов до нескольких суток.

– Без разгрузки?

– Без разгрузки – да.

Голос из динамика ничего не ответил сразу.

На карте одна из линий стала ярче, как будто кто-то невидимый провёл по экрану пальцем.

– Выводим точки в готовность, – сказал голос. – Алматинский узел. Протокол дневной разгрузки. Работать мягко. Городу не нужен лишний страх.

Система не создавала землетрясение. Она лишь пыталась снять часть накопленного напряжения раньше, чем разлом делал это сам.

Оператор повернул голову к соседу. Тот уже открыл канал общей связи.

– Всем точкам – общий канал. Подготовка к циклу. Подтвердить готовность.

Динамики, встроенные в пульт, ожили один за другим.

– Горизонт-1 на линии. Готовность первая.

– Горизонт-2. Канал чистый. Готовность первая.

– Горизонт-3. Режим ожидания. Контур давления стабилен.

– Горизонт-4. Питание штатное. Готовность первая.

Голос из динамика снова вмешался. И теперь уже не было сомнений, что именно он здесь главный. Центр. Его так и называли. Без имени, без звания, без фамилии. Просто Центр – как если бы человек и место в какой-то момент окончательно слились.

– Горизонт-2, – сказал он. – Внимание к амплитуде. Не повторять март.

На секунду линия связи зашумела.

– Принял, – ответил чужой мужской голос. – Ограничение по фронту. Без резкого подъёма.

– Город ещё не забыл четвёртое марта, – сказал Центр. – И не должен ничего вспомнить сейчас после нескольких лет спокойствия.

Оператор, сидевший слева, быстро открыл архив. На экране появился старый график. Короткий, почти вертикальный импульс. Быстрый выброс энергии. Толчок был не разрушительным, но слишком резким. Тогда люди выбежали из домов, и ещё несколько месяцев город жил в нервной тишине, когда разговоры становятся чуть тише, а взгляд сам собой поднимается к люстре.

Центр, будто читая его мысли, произнёс:

– Нам не нужен страх. Нам нужна разгрузка.

На карте вспыхнули три контурные зоны. Зелёные точки сменились янтарными.

– Начать по протоколу, – сказал Центр.

И подземный зал стал ещё тише.

На одной из точек, далеко от зала, но внутри той же системы, реле переключились с сухим металлическим щелчком. Насосы подняли давление в контуре. Система начинала управляемый отбор глубинных флюидов – воды и газа, которые удерживали напряжение в трещинах разлома. В скважине, уходящей под горный склон, началось медленное, почти деликатное изменение режима. Не удар. Не взлом. Не насилие. Скорее осторожный нажим на дверь, которую давно подпирали изнутри.

Где-то в толще породы на глубине нескольких километров флюидное давление медленно снижалось. Разлом, сжатый десятилетиями, отвечал на это почти незаметным движением – как будто гигантская дверь внутри горы приоткрылась на долю миллиметра. Горизонт-1 вошёл в цикл первым. Остальные точки входили в цикл с фазовой задержкой, чтобы напряжение уходило вдоль разлома, а не концентрировалось в одной точке.

На карте линии побежали одна за другой. Там, где мигали точки, система показывала комплексный процесс простыми цветами: изменение флюидного давления, изъятие газа и воды, запуск импульса, контроль обратной связи.

– Пошёл ответ, – сказал оператор.

На одном из экранов пошла мелкая дрожь сигнала. Сначала почти ровная, потом – характерный излом. Как если бы гигантская, невидимая плита внутри горы вдруг не сдвинулась ещё, а только задумалась об этом.

– Горизонт-2, удерживайте, – произнёс Центр. – Не поднимать фронт.

– Держим, – ответили ему.

Над картой всплыли новые цифры. Вероятность основного события начала медленно снижаться.

0.78… 0.74… 0.69

Но затем по одному из боковых каналов пошёл побочный рост.

– Западный контур реагирует быстрее модели, – сказал оператор. – Видим связанный отклик. Похоже, напряжение уходит не так, как мы рассчитывали.

– В пределах допуска? – спросил Центр.

– Пока да.

Слово «пока» повисло в зале тяжелее любой тревоги.


В городе стоял обычный июльский зной. Воздух над асфальтом дрожал от жары. Не особенный. Не зловещий день. Один из обычных дней Алматы. Внизу у широких проспектов сигналили машины. На остановках стояли люди с пакетами и рюкзаками. В кофейнях звенела посуда. Кто-то торговался на Зелёном базаре. Кто-то снимал сторис у фонтана «Неделька». Жизнь шла спокойно. Сначала пришло ощущение. Едва заметное, на границе между вниманием и телом. Будто пол под ногами на долю секунды перестал быть абсолютно надёжным. В чашке на столе тихо звякнула чайная ложка. Под потолком качнулся плафон. На книжной полке несколько книг медленно сдвинулись вперёд. Потом город качнуло – короткий плотный толчок снизу. Стёкла дрогнули. Зашевелились жалюзи. На парковках завыли сигнализации.

– Землетрясение! – закричал кто-то.

И слово понеслось по улицам. Люди выбегали из зданий. Кто-то снимал на телефон. Кто-то уверял окружающих, что «это максимум четыре балла».

Высотки мягко, страшно раскачивались на верхних этажах. Люстры описывали широкие дуги. В старых домах трескалась штукатурка. С верхних полок падали бутылки. В одной подземной парковке лопнула труба, и вода полилась с потолка. Через минуту всё стихло. Город снова учился стоять на месте.

Но над предгорьями всё ещё висела облачная линия. Тонкая. Невыносимо ровная.


Под землёй в зале не было ни криков, ни сирен. Только цифры. На экране появилась итоговая оценка.


ИНТЕНСИВНОСТЬ В ГОРОДЕ АЛМАТЫ: ДО 6 БАЛЛОВ

ГЛУБИНА ОЧАГА: 8–10 КМ

СТРУКТУРНЫЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ: ОГРАНИЧЕННЫЕ

ОЖИДАЕМАЯ ПАНИКА: КРАТКОСРОЧНАЯ

ВЕРОЯТНОСТЬ СЦЕНАРИЯ M6.2+: ЗНАЧИТЕЛЬНО СНИЖЕНА


– Основная масса энергии ушла, – тихо сказал оператор.

– Подтвердить по всем точкам, – приказал Центр.

– Горизонт-1: цикл завершён.

– Горизонт-2: цикл завершён.

– Горизонт-3: резерв не активирован.

– Горизонт-4: цикл завершён.

На главном экране появилась новая строка:


РАСЧЁТНЫЙ РИСК СОБЫТИЯ M6+ В БЛИЖАЙШИЕ 14 СУТОК: СНИЖЕН


– Зафиксировать, – сказал Центр.

Оператор занёс запись.

– Что ставим в комментарий?

– Плановая профилактическая разгрузка. Выполнено.

Пауза.

– Город это ощутил сильнее, чем хотелось бы, – осторожно сказал оператор.

– Да, – спокойно ответил Центр.

Снова тишина.

– Но через две–четыре недели город лёг бы под руинами.

Никто в зале не ответил.

Сверху город звонил близким и выбегал на улицы. А внизу карта уже гасла. Точки разгрузки возвращались из янтарного в зелёный. Только над предгорьями система всё ещё держала одну красную метку. Как напоминание о том, что разгруженный разлом – не значит побеждённый.

Центр смотрел на экран. Спутниковая карта медленно обновилась. Огни Алматы горели спокойно, как будто ничего не произошло.

И тихо сказал:

– Архивируйте цикл. Подготовьте город к благодарности, которую он никогда не выскажет.

## ГЛАВА 1. ПЕРВЫЙ ТОЛЧОК


В обеденный час столовая Национального научного центра сейсмологических наблюдений и исследований была полна. За окнами стоял сухой июльский зной Алматы. Галымжан Касымов сидел у окна, доедал суп и машинально просматривал в телефоне рабочие уведомления. Даже за обедом он не умел выключаться.

Вокруг гудел обычный институтский шум. Он уже отложил телефон и поднял чай, когда под пальцами прошла короткая, почти неуловимая дрожь столешницы. Сначала предощущение. Будто поверхность на миг перестала быть надёжной. Чай в стакане чуть качнулся, коснувшись края. Через долю секунды пришёл сам толчок – короткий, плотный, вертикальный. Стулья дёрнулись. Посуда на раздаче звякнула разом.

– Землетрясение! – крикнул кто-то у входа.

Несколько человек вскочили. Кто-то уже тянулся к телефону, кто-то инстинктивно прикрыл голову. Касымов не поднялся. Он положил ладонь на стол и сосредоточился не на шуме вокруг, а на самом движении. Первый импульс был слишком коротким. За ним пришла более мягкая, затухающая фаза. Стакан задрожал сильнее. В окнах коротко звякнули стёкла. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

Потом толчок сошёл на нет.

Столовая сразу загудела.

– Сколько было?

– Пять?

– Да больше.

Касымов медленно поставил стакан на стол. Его насторожила не сила толчка, а его рисунок. Слишком короткий. Слишком чистый для обычного локального события. Он молча отнёс поднос и вышел в коридор. В центре уже началась привычная послетолчковая суета: открывались двери кабинетов, люди спешили в оперативную комнату, телефоны звонили почти без остановки.

В кабинете гудел кондиционер. Касымов сел к монитору и открыл поток поступающих данных. Система уже собирала сейсмограммы со всех активных станций сети. Первая городская запись была доступна. Он увеличил шкалу. Пик. Короткий, резкий, почти игольчатый. На P-волне фронт выглядел слишком чистым, без привычной для локального разлома высокочастотной рассыпчатости. На соседней станции – почти то же самое. На третьей – снова. Основная пачка и хвост затухания тоже были непривычно короткими.

– Не нравится мне это, – тихо сказал он.

Он вывел карту. Станции вдоль города и предгорий уже отмечались активностью. Предварительное решение по эпицентру ещё формировалось. Касымов открыл горные точки. «Медео» – в пределах ожидаемого. «Талгар» – тоже. Ещё одна промежуточная станция – без явных отклонений. Затем он открыл точку в районе Большого Алматинского озера и замер. Здесь сигнал выглядел иначе. Не катастрофически иначе. Но отличия были. Основной импульс был слабее, а вторая фаза чуть сдвинута. На доли секунды – величину, которую легко списать на шум или локальные условия, если не знать, куда смотреть. Но дело было не только в этом. Сам характер фронта не укладывался в такую простую версию.

Касымов проверил синхронизацию часов. Норма. Проверил пакеты. Потери были, но недостаточные, чтобы объяснить картину. Поднял архив этой же станции за неделю, потом за месяц, затем несколько событий похожей магнитуды. Сегодняшняя запись отличалась. Не резко. Но устойчиво.

За стеной уже говорили о предварительном решении по Кеминской зоне. Значит, оперативная группа собиралась. Телефон коротко завибрировал. Оперативное совещание через 12 минут. Зал 2.

Перед выходом Касымов открыл ещё один набор данных – газогеохимию и сопутствующие параметры. По горной точке уже несколько суток держался небольшой, но ровный рост водорода. Поровое давление тоже поднималось. По отдельности всё это ещё можно было объяснить. Вместе – раздражало. Раздражение для Касымова было опаснее тревоги. Тревога толкает к поспешным выводам. Раздражение заставляет копать глубже.

Во втором зале уже собрались почти все, кто занимался оперативным анализом. На стене висел большой экран с картой очага. Люди входили и садились быстро, без лишних разговоров. Толчки в Алматы всегда давали один и тот же эффект: на несколько часов бюрократия уступала делу.

Замдиректора по научной работе Сейтбеков стоял у экрана и листал предварительные данные.

– Коллеги, в 13:47 по местному времени зафиксировано сейсмическое событие магнитудой порядка М5.2–5.5, с ощутимостью в Алматы до 6 баллов. Предварительный район эпицентра – северо-восточный сектор регионального узла, в районе Кеминской зоны. Глубина очага ориентировочно 10–12 километров. Уточнение продолжается.

На экране появилась усреднённая сейсмограмма.

– Форма события укладывается в локальное тектоническое, – сказал Сейтбеков.

Касымов чуть прищурился. Вот здесь и была трещина. Не на карте и не в штукатурке. В формулировке. «Укладывается» – не значит «нормально выглядит».

– Галымжан Серикович, у вас есть замечания по форме записи? – спросил Сейтбеков.

В зале на секунду стало тише.

– Пока нет замечаний, которые я готов назвать выводом, – сказал Касымов. – Но есть вопросы по одной горной точке и по характеру переднего фронта. Нужно сверить канал у БАО и соседние записи.

– Сбой? – спросил Сейтбеков.

– Возможно. А возможно, особенности локального прохождения. Надо смотреть.

Он специально говорил осторожно. Без проверки такие вещи нельзя было называть выводом.

Совещание быстро перешло к обычному: предварительные параметры, пресс-релиз, рекомендации не поддаваться слухам. Но Касымов уже думал не о формулировках для прессы. Если это обычное событие, значит, станция у БАО просто барахлит. Если не барахлит – проблема глубже. И почему именно сейчас совпали рост по газу и такой рисунок сигнала?

Он не любил слова вроде «неестественный». Они звучали грубо. Научный человек должен говорить точнее. Это событие не выглядело неприродным. Оно выглядело недостаточно естественным.

После совещания центр занялся привычным: комментариями, звонками, уточнениями и успокоением города. Касымов вернулся к себе и закрыл дверь. Снаружи всё шумело, но внутри кабинета снова воцарилась рабочая тишина.

Он открыл официальный проект сообщения. Магнитуда, эпицентр, ощутимость, отсутствие оснований для паники. Всё было правильно. И всё же чего-то в этой картине не хватало. Спорить с текстом он не стал. Обществу не нужны были его сомнения, пока сомнения не стали знанием.

Касымов снова пошёл по данным – теперь от горных станций к городским. Смотрел на микрозадержки, соотношение фаз, хвост сигнала. Затем вывел рядом данные высокогорной точки, связанной с районом обсерватории. Станция у БАО считалась проблемной: связь с ней часто срывалась, а полноценное обслуживание откладывали месяцами. Последняя нормальная проверка была почти 3 месяца назад.

– Прекрасно, – пробормотал Касымов.

По бумагам всё могло выглядеть терпимо. На деле – кто знает.

Телефон снова завибрировал. На этот раз звонила дочь. Касымов ответил сразу.

– Пап, у вас там всё нормально?

– Нормально.

– Ты почувствовал?

– Почувствовал.

– У нас в офисе все на улицу выбежали.

– И правильно.

– Ты опять до ночи?

– Немного задержусь.

Она помолчала.

– Угу. Ясно.

Разговор закончился быстро и привычно – без ссоры, но с той дистанцией, к которой он так и не привык.

Касымов открыл карту дороги к БАО. Ниже озера находился небольшой горный отель – удобный перевалочный пункт. Если выехать утром, к обеду можно быть на месте, переночевать и на следующий день проверить станцию, кабели и локальные данные. Этого хватит, чтобы понять: станция барахлит или действительно показывает что-то неприятное.

Решение уже сложилось, когда в дверь постучали. Вошёл Талгат, один из молодых сотрудников, с распечаткой в руке.

– Галымжан Серикович, вот финальная версия сообщения. Сейтбеков просил посмотреть.

Касымов взял лист. Всё те же слова: эпицентр, магнитуда, ощутимость, без оснований для паники.

– Хорошо, – сказал он. – Отправляйте.

Талгат замялся.

– Вы правда считаете, что это обычное событие?

Касымов поднял глаза. Молодые всегда чувствуют, когда старшие сомневаются.

– Я считаю, – сказал он после паузы, – что это событие сначала надо понять. А потом уже называть обычным или необычным.

– Но вы же что-то увидели?

– Я увидел повод перепроверить одну точку.

Талгат кивнул и вышел.

Когда дверь закрылась, Касымов понял окончательно: если не поедет сам, эта мысль не отпустит его ни завтра, ни через неделю. Кто-то другой тоже может проверить станцию – но позже, поверхностно, мимоходом. А потом странность растворится в рутине.

Он подошёл к окну. Над предгорьями тянулась длинная тонкая облачная линия. Слишком ровная.

Вернувшись к столу, он забронировал номер в горном отеле на следующую ночь, достал старую полевую сумку и сложил самое необходимое: тёплую куртку, фонарь, аптечку, распечатки графиков и измерительный планшет.

Официально к вечеру всё объявят как положено: локальное тектоническое событие, эпицентр в районе Кеминской зоны, без признаков катастрофического сценария. Люди прочитают и успокоятся. Или сделают вид. Но Касымова тревожил слишком чистый, слишком аккуратный рисунок сегодняшнего импульса.

Перед уходом он ещё раз взглянул на монитор. На одной из горных точек мигала пометка о неполном качестве данных. Касымов задержал взгляд.

– Завтра посмотрим, – тихо сказал он.

Он выключил свет, вышел в коридор и запер дверь. Институт продолжал работать. Телефоны звонили, кто-то спешил в эфир, кто-то дописывал комментарий для агентства, кто-то спорил у кулера о том, была ли сегодня настоящая «шестёрка» или «максимум пять с небольшим». Касымов прошёл мимо них молча.

На парковке всё ещё стояла жара. Он сел за руль, завёл двигатель и не сразу тронулся. Перед ним над далёкими предгорьями всё ещё тянулась светлая ровная линия. Почти идеально ровная. Утром он поедет в горы. Он ещё не знал, что на следующий день увидит на записи то, что не укладывалось ни в одну привычную для него модель.

Высоко в горах, у одной из автоматических станций, коротко мигнул зелёный индикатор. Сигнал ушёл вниз по закрытому каналу связи. Через несколько секунд он появился на одном из экранов глубоко под землёй, под Алматы.

Оператор посмотрел на метку станции в районе Большого Алматинского озера и нажал кнопку связи.

– Центр, – тихо сказал он. – Кажется, кто-то заинтересовался нашей станцией.

## ГЛАВА 2. СЛУЧАЙНЫЙ СПАСИТЕЛЬ


В развлекательном центре в самом сердце Алматы всегда было прохладно. Июльский зной оставался за стеклянными дверями, а внутри пахло кофе и сладкой кукурузой.

Вадим Темиров прошёл через холл и свернул в гипермаркет на первом этаже. Он не любил большие магазины – слишком много света, тележек и чужих голосов. Но сегодня всё равно приехал: в маленьких магазинах у дома не было белой пастилы, которую любила его мать.

Он взял корзину и пошёл к отделу сладостей. У полок постоял несколько секунд, разглядывая коробки, потом выбрал одну – самую свежую на вид. В корзину легли пастила, бутылка воды и пачка влажных салфеток, взятых скорее по привычке, чем по необходимости.

У касс было людно. Очереди двигались медленно. Вадим встал за пожилой парой. Мужчина перед ним держал сетку мандаринов и бутылку минеральной воды. Лицо у него было тяжёлое, усталое: лишний вес, красноватая шея, глубокие складки у рта. Вадим отметил это автоматически и тут же перестал смотреть.

Кассовая лента поползла вперёд. В этот момент под ногами что-то дрогнуло. Сначала едва заметно. Так, что большинство не обратило бы внимания. Но Вадим почувствовал сразу. Стеклянная бутылка на соседней кассе коротко звякнула о металл, а через секунду пришёл сам толчок – плотный, жёсткий, будто пол под магазином на миг приподняли и сразу отпустили.

Люди вокруг замерли. Потом пространство ожило разом. Где-то с грохотом упала коробка. На дальнем ряду посыпались банки. Звенели стёкла, дрожал рекламный пластик, кто-то крикнул слишком громко – и этот крик сразу разбудил панику.

– Землетрясение!

– Быстро к выходу!

– Не стойте!

Вадим шагнул в сторону от высоких стеллажей и автоматически отметил безопасные зоны: пространство у колонн, низкие витрины, широкие проходы, где сверху нечему падать. Толпа двинулась рывками. Кто-то уже бежал к выходу, кто-то застыл на месте. У кассы рухнула стойка с жвачками. Заплакал ребёнок.

Вадим смотрел не на потолок, а на людей. Поэтому он первым увидел, как мужчина перед ним резко меняется в лице. Тот будто потерял равновесие, выпустил бутылку воды, потом схватился за грудь. Жена повернулась к нему.

– Что с тобой?

Он не ответил. Попытался вдохнуть, но вдох вышел коротким и сухим. Губы побледнели. Колени подогнулись. Вадим подался вперёд ещё до того, как мужчина начал падать. Толчок уже слабел, но паника только нарастала. Люди быстрее двигались к выходу, задевали друг друга плечами, тележки упирались в кассы. Мужчина рухнул на бок. Женщина закричала. Вадим поставил корзину на пол и опустился рядом.

– Назад, – сказал он спокойно.

Голос подействовал лучше крика.Он перевернул мужчину на спину, ослабил ворот рубашки, быстро проверил сознание.

– Вы меня слышите?

Никакой реакции. Дыхание было неровным, с паузами. Пульс на сонной артерии – слабый, неустойчивый.

– У него сердце… – дрожащим голосом сказала женщина. – У него сердце…

– Скорую вызвали? – спросил Вадим, не глядя на неё.

– Да! – крикнул кто-то из толпы.

– Скажите: потеря сознания, сильная боль в груди, возможная остановка сердца.

Человек с телефоном судорожно закивал. Вадим снова проверил пульс. Слабый. Исчезающий. Мужчина коротко, судорожно вдохнул, будто тело пыталось напомнить себе, как жить. Потом грудная клетка замерла. Пульс исчез. Вадим переместил ладони на центр грудины и начал компрессии. Первая серия – сильная, ритмичная, без суеты. Лицо у него оставалось спокойным, почти отрешённым. Всё лишнее исчезло. Остался только ритм. Рядом присел молодой парень в форме охраны.

– Помочь чем-то?

– Следите, чтобы никто не лез.

Парень сразу встал и развернулся к толпе. Через несколько циклов мужчина резко вдохнул. Потом ещё раз. Вадим быстро проверил пульс. Есть. Нитевидный, слабый, но ощутимый. Жена всхлипнула так, будто это короткое слово значило для неё весь мир. Скорая приехала через несколько минут. Фельдшеры опустились рядом, начали работать быстро и без лишних вопросов. Один из них всё же посмотрел на Вадима.

– Что было?

– Резкая боль в груди, потеря сознания, кратковременная остановка, – ответил он.

Фельдшер поднял на него глаза чуть внимательнее.

– Вы медик?

Вадим выпрямился.

– Просто оказался рядом.

Фельдшер ещё секунду смотрел на него, потом кивнул. Ему было не до любопытства.

Вадим поднял корзину. Пастила лежала внутри, слегка примятая с угла. Бутылка воды откатилась к кассовой стойке. Он поднял и её. Вокруг уже снова шумели. Толчок закончился, но последствия ещё жили. Кто-то звонил родственникам, кто-то спорил, сколько было баллов, кто-то уверял, что «это точно не меньше шести». Кто-то, наоборот, возвращался за покупками, делая вид, что ничего особенного не произошло.

Спасти незнакомца оказалось проще, чем помочь тому, ради кого он вообще приехал в этот магазин.

Вадим оплатил товар молча и вышел наружу. С улицы ударило жарой, как из печи. У входа собралась небольшая толпа. Люди смотрели в телефоны, пересказывали слухи про эпицентр, спорили о горах и Кеминской зоне. Вадим поднял руку и поймал такси.

– Куда? – спросил водитель.

– В онкологический.

Машина выехала на проспект. Город выглядел почти обычным. Только людей на улицах стало чуть больше, а разговоров – заметно громче. Алматы быстро возвращался к себе после толчков, будто стыдился собственной паники. На фоне хребта тянулась странная тонкая облачная линия. Почти прямая. Но Вадим не задержал на ней взгляд. Ему сейчас было не до неба.

В больнице было прохладно и тихо той особой тишиной, которая никогда не бывает настоящей. За ней всегда стояли шаги, двери, приглушённые голоса и писк аппаратуры. Марина Темирова лежала у окна. Когда Вадим вошёл, она сразу повернула голову и улыбнулась.

– Я уж думала, ты не придёшь.

– Землетрясение было, – сказал он.

– Я почувствовала. Здесь тоже все всполошились.

Он поставил пакет на тумбочку и достал коробку.

– Смотри.

Улыбка у неё стала теплее.

– Пастила.

– Твоя любимая.

– Ты до сих пор помнишь.

Он ничего не ответил. Просто открыл коробку, отломил маленький кусок и протянул ей. Она взяла его осторожно, двумя пальцами.

Марина была ещё не старой, но болезнь умела старить быстрее времени. В лице всё ещё оставались тонкие черты прежней красоты, а в глазах – живая ясность. Но кожа стала тонкой, а руки – слишком лёгкими.

– Врач что сказал? – спросил Вадим.

– То же, что и вчера.

Это значило: ничего хорошего. Он кивнул. Они немного поговорили – о жаре, о плохо работающем кондиционере, о соседке по палате. О главном почти не говорили. Оно и так сидело между ними, невидимое, но тяжёлое.

Когда Вадим вышел в коридор, телефон в кармане коротко вибрировал. Новое сообщение. Без имени. Без подписи. Скрытый номер.


ПОСЛЕЗАВТРА. ГОРЫ. ГОТОВНОСТЬ К 8:00. ОСТАЛЬНОЕ НА МЕСТЕ.


Вадим перечитал сообщение ещё раз. Такие сообщения не присылают по ошибке. Он не ответил сразу. Сначала убрал телефон в карман, постоял у окна и посмотрел вниз, на парковку, где на солнце блестели лобовые стёкла. Потом только набрал: Принял.

Он знал, что это означает: срочную, неофициальную, хорошо оплачиваемую работу. Ту, за которую берутся не от хорошей жизни. Обычно он соглашался не потому, что любил такие заказы, а потому, что отказы не оплачивали лекарства.

Домой он вернулся уже в сумерках. Квартира встретила его тишиной. Обычная двухкомнатная в Ауэзовском районе, без лишних вещей. На кухне стояла чашка, которую он утром не успел убрать. На спинке стула висела материна кофта. Он поставил коробку с остатками пастилы на стол и подошёл к двери в свою комнату.

У стены стоял большой чёрный рюкзак. Вадим взял его за лямку, поставил на кровать и открыл. Быстро проверил содержимое, как человек, который делает это не впервые. Потом закрыл и сел у окна.

Горы темнели постепенно. Над самым хребтом всё ещё висела та странная облачная линия – длинная, почти ровная, неестественно неподвижная. Вадим смотрел на неё несколько секунд. Он думал не о погоде и не о горах. Он думал о том, сколько ещё продержится мать. О том, хватит ли денег на следующий курс лечения. О том, как далеко может зайти человек, если у него остаётся только одна настоящая ценность – чужая жизнь.

Потом отвёл взгляд, встал и пошёл собираться на утро. Он ещё не знал, что именно эти горы скоро отрежут ему путь назад. И не догадывался, что облака над ними уже подают знак, который кто-то другой давно научился читать.

## ГЛАВА 3. БЕЗ СВЯЗИ


Красная лампочка на камере загорелась ровно и спокойно. Карина всегда смотрела на неё на секунду дольше, чем нужно. Это была привычка внутреннего переключения: пока лампа не горит – можно быть собой; когда начинается запись – нужно быть точной. Она сидела за столом у окна. Штатив, свет, петличка, ноутбук с открытой папкой документов, чашка давно остывшего кофе. Слева – стеллаж с аккуратно подписанными коробками: «полиция», «суды», «медицина», «земля», «тендеры». Справа – зарядки, карты памяти, блокнот.

Квартира была хорошей. Светлая двушка в новостройке, без показной роскоши, но удобная. Карина любила её не за вид из окна и не за планировку. Она любила её за то, что здесь не было чужого участия. Ни подарков, ни помощи, ни «устроили». Всё, что стояло в этой комнате, было оплачено её работой – съёмками, монтажом, судебными исками, бессонными ночами и риском, который никто за неё не брал.

На стене за её спиной висел простой чёрно-белый логотип:


БЕЗ СВЯЗИ


Карина чуть наклонилась вперёд.

– Это канал «Без связи». Здесь не работает номер нужного человека. Здесь связь только с фактами.

Сказала ровно, без пафоса.

– Сегодня мы снова поговорим о том, как в этой стране люди с правильными фамилиями делают вид, что закон существует исключительно для остальных.

Она взяла лист.

– Очередной тендер. Очередной родственник. По бумагам всё идеально, а на деле – дорога разваливается через полгода, больница остаётся без оборудования, школа – без отопления.

Короткая пауза.

– У нас любят говорить: не надо очернять страну. Давайте честно. Страну очерняют не те, кто показывает документы. Страну очерняют те, кто ворует так, будто это их наследство.

Она опустила взгляд на ноутбук.

– По контракту сумма составила…

Люстра над её головой качнулась. Карина подняла глаза. Сначала спокойно, почти лениво, как человек, не сразу верящий собственной настороженности. Потом под ногами мягко дрогнул пол. Камера на штативе чуть сдвинулась. В стакане с водой пошли волны. Где-то на кухне звякнула посуда. Карина не выключила запись.

– Похоже, у нас сейчас землетрясение, – сказала она, глядя прямо в объектив.

Второй толчок пришёл плотнее. Пол качнулся ощутимее, так, что тело автоматически ищет равновесие. На полке за кадром сдвинулись книги. За окном раздался автомобильный сигнал, потом ещё один. Карина быстро посмотрела по сторонам – не вверх, а вглубь комнаты. Нет ли чего-то тяжёлого, что может упасть.

– Если это действительно толчок, вы сейчас видите всё вместе со мной.

Толчок длился недолго – секунд двадцать, может чуть больше. Потом пошёл на спад. Комната ещё несколько мгновений как будто «вспоминала», как стоять на месте. На кухне звенела посуда. За окном уже слышались голоса. Карина выдохнула.

– Ладно. Похоже, всё.

Она остановила запись, встала и подошла к окну. Во дворе люди уже выходили из подъезда. Кто-то в тапках, кто-то с телефоном, кто-то с ребёнком на руках. Алматы реагировал одинаково: сначала общий импульс тревоги, потом тысячи частных паник.

Карина вернулась к столу и открыла ленты. Информация уже разгонялась.


БЕЗ СВЯЗИ

1 341 208 ПОДПИСЧИКОВ


Комментарии шли непрерывно:

Карина, у нас на Абая трясло сильно

Вы в порядке?

Спасибо, что не боишься

Тебя однажды всё-таки закроют

Она усмехнулась. Телефон коротко завибрировал. Неизвестный номер.


УДАЛИ ПОСЛЕДНИЙ РОЛИК.


Через секунду:


ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.


Карина смотрела на экран несколько секунд. Потом положила телефон обратно. Он зазвонил. Она ответила не сразу.

– Да?

Голос был низким, спокойным и неприятно уверенным.

– Ты не понимаешь, с кем связалась.

Карина подошла к окну.

– Тогда объясните.

Пауза.

– Удали ролик.

– Нет.

– Ты очень смелая по ту сторону камеры.

Она усмехнулась.

– А вы очень смелый с закрытого номера.

Короткое молчание.

– Не лезь туда, куда тебя не звали.

Карина ответила спокойно:

– Если ваши друзья не хотят, чтобы о них снимали, пусть попробуют не воровать.

Она отключилась первой. Сердце билось быстрее обычного. Не от страха. От злости. Страх у неё был раньше. В самом начале. Когда первый раз позвонили ночью. Когда намекнули, что можно потерять не только канал. Потом стало проще. Не легче – проще. Потому что однажды человек либо принимает правила, либо перестаёт их признавать.

Она прошла на кухню, налила воды и посмотрела на фотографию на холодильнике. Отец. В форме. Ещё молодой. Прямая осанка, спокойный взгляд. Нурлан Жумабаев. Он не был героем новостей и не занимал высоких должностей. Просто следователь, который слишком долго верил, что закон имеет смысл. Она помнила один вечер. Ей было шестнадцать. Он пришёл поздно, усталый, с папкой в руках. Положил её на стол и сказал:

– Самое страшное не когда преступник врёт. Самое страшное – когда ему помогают врать те, кто должен его останавливать.

Тогда она не до конца поняла. Потом поняла. Дело, которое он вёл, закрыли. Не потому что не было доказательств. А потому что с другой стороны оказались люди с тем самым «номером нужного человека». Его не уволили. Его просто убрали в сторону. Сначала тихо. Потом окончательно. Она видела, как в человеке гаснет вера. И в тот момент поняла, что если молчать – система работает идеально. «Без связи» начался не в интернете. Он начался там – на кухне, где правда впервые проиграла не потому, что её не было, а потому что её не захотели слышать.

Телефон снова зазвонил. Номер был знакомый.

– Слушаю.

– Не занята?

Голос без давления.

– Смотря чем.

– У меня для тебя история.

Она взяла блокнот.

– Говори.

Пауза.

– Есть один человек. После него подросток больше никогда не встанет на ноги.

Карина начала писать.

– Его прикрыли?

– Конечно.

– Где он?

– Завтра в горах. БАО. Один отель.

– Уверен?

– Да.

– Имя?

– Пока нет.

– Почему?

– С именем ты поедешь за человеком. Без имени – у тебя будет шанс увидеть больше.

Карина смотрела на пустую страницу. Совпадений становилось слишком много.

– Ладно.

– Ты поедешь?

– Да.

– Будь осторожна.

Она усмехнулась.

– В какой момент моей жизни это ещё работало?

Она отключилась.

Карина несколько секунд сидела неподвижно. Потом встала. Решение уже было принято. Она открыла шкаф. Рюкзаки легли на кровать. Камера. Объектив. Ноутбук. Карты памяти. Микрофон. Батареи. Дрон – отдельно. Проверка заряда. Полный.

Она вышла на балкон уже в сумерках. Город светился. Огни, окна, цепочки фар. И над всем этим – горы. Над хребтом лежал слой облаков. А внутри него было пустое место – слишком ровное для случайности. Не прямоугольник, скорее ломаный ромб. Карина нахмурилась. Красиво и странно. Она достала телефон, хотела снять, но передумала. Фото всё равно не передаст.

– Ладно, – тихо сказала она уже себе.

Потом вернулась в квартиру. Рюкзак был собран. Завтра она поедет в горы. Она была уверена, что едет за очередной историей – коррупция, прикрытие, человек с нужными связями. Она ещё не знала, что на этот раз едет не за историей. А прямо в систему, которая привыкла оставаться невидимой.

## ГЛАВА 4. НУЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК


Ермек Сабиров был уверен, что понимает, как устроен мир. Мир, правда, об этом ещё не знал. В акимате он работал почти пятнадцать лет и за это время дорос до должности заместителя руководителя одного из городских управлений – уровня, где уже можно было решать чужие вопросы, но ещё не приходилось отвечать за последствия.

Его утро начиналось с ощущения, что мир обязан правильно расположиться вокруг него. И главное, чтобы никто не напоминал ему о вещах, которые ему не нравились: о настоящей работе, чужих проблемах и ответственности, которую он любил требовать только с других.

Квартира была просторной, в новом жилом комплексе, с дорогой кухней, тяжёлыми шторами и уютом, который создаётся не вкусом, а деньгами. Всё было аккуратным и чуть безликим – квартира успешного человека. Или того, кто хотел, чтобы так думали.

На кухне пахло кофе и тостами. Жена, Гульмира, стояла у плиты и говорила с сыном, чтобы тот не забыл физкультурную форму. Арсен уже сидел за столом с рюкзаком на одном плече и ковырял вилкой омлет.

Ермек вошёл на кухню в футболке и спортивных штанах, с телефоном в руке, с лицом человека, у которого уже с утра нашлось несколько поводов быть недовольным.

– Опять интернет лагает, – сказал он, даже не поздоровавшись. – В этом доме вообще кто-нибудь умеет нормально делать связь?

Гульмира не ответила. Она давно поняла, что утренние жалобы Ермека – не разговор, а обычная разминка для раздражения.

– Пап, – сказал Арсен, – ты сегодня придёшь?

– Куда? – машинально спросил Ермек, не поднимая глаз от телефона.

– На матч. Я же вчера говорил.

Ермек нахмурился. Не потому, что ему было стыдно. Просто он не любил, когда от него ждали точных обещаний.

– Посмотрим.

Арсен кивнул с тем видом, который уже говорил о привычке.

Гульмира поставила перед Ермеком чашку кофе.

– У него сегодня финал школьного турнира, – сказала она спокойно. – Ты обещал.

– У меня работа.

– У тебя всегда работа.

– Потому что кто-то в этой семье должен работать.

Он сказал это так, чтобы фраза оставила царапину, а потом поднял глаза и, почувствовав, что тишина начинает делать его хуже, чем он сам хотел бы себя видеть, полез в кошелёк.

– На, – сказал он сыну, положив на стол купюры. – После матча что-нибудь купишь.

Арсен посмотрел на деньги, потом на мать, потом взял их.

– Спасибо.

Гульмира тихо сказала:

– Ему не деньги нужны.

Ермек пожал плечами.

– Всем нужны деньги.

В этом он действительно был уверен.

Он допил кофе, встал и направился к выходу.

– Я поздно, – сказал он уже из дверей.

– Я поняла, – ответила Гульмира.

Он не заметил, что сын ничего не сказал в ответ.

В акимате Ермека знали. Не потому, что он был особенно умным, эффективным или занимал очень высокий пост. Его должность звучала солидно, как и большинство должностей в системе, где половина власти держится на табличке на двери. Но настоящая причина была другой: Ермек был удобным человеком. Он хорошо чувствовал интонацию системы и давно понял главное правило: не обязательно разбираться в деле, если умеешь вовремя позвонить нужному человеку.

У его кабинета с утра сидели люди. Ермек прошёл мимо них так, будто это были не люди, а интерьер.

– Доброе утро, Ермек Нурланович, – поднялась секретарь.

– У нас что сегодня?

– В десять предприниматель по земле. В десять тридцать – по согласованию вывесок. И ещё ждёт Сапарбеков.

На фамилии Сапарбеков Ермек слегка приподнял брови.

– Пусть зайдёт без очереди.

Мужчина в поношенном пиджаке, услышав это, поднял голову.

– Простите, я первый в очереди.

Ермек остановился, посмотрел на него и чуть склонил голову, как будто действительно пытался понять, по какому праву тот вообще заговорил.

– И что?

Мужчина растерялся.

– У меня запись…

– Значит, дождётесь.

Он вошёл в кабинет и закрыл дверь. В приёмной сразу стало тихо.

Секретарь кашлянула.

– Проходите, Сапарбеков.

Молодой парень с проектом тихо выдохнул через нос. Женщина отвела взгляд. Мужчина в пиджаке опустил глаза на папку. Все они прекрасно знали эту маленькую, ежедневную магию: запись – для одних, дверь – для других.

Сапарбеков пробыл в кабинете пять минут. Вышел с улыбкой.

– Рахмет, Ермек Нурланович.

– Посмотрим, – ответил тот с тем особым видом, будто только что лично сдвинул административную систему в пользу справедливости.

После него зашёл предприниматель – плотный мужчина с аккуратной бородой и слишком осторожными глазами. Он держал папку двумя руками, как будто пришёл не за решением вопроса, а сдавать экзамен.

– У вас по объекту всё сложно, – сказал Ермек, даже не открыв документы. – Есть вопросы по согласованию.

– Какие именно? – сразу спросил мужчина.

Ермек посмотрел на него с лёгкой усталостью человека, которому лень разъяснять правила игры тем, кто и так должен их понимать.

– Разные.

– Я все бумаги собрал.

– Бумаги – это хорошо. Но бумаги – это ещё не всё.

Пауза. Предприниматель кивнул. Открыл папку. Двинул её по столу чуть дальше, чем было нужно. Между листами, чуть заметно, лежал конверт. Самым важным документом в папке, как обычно, оказался не тот, что значился в описи. Ермек даже не посмотрел на него прямо. Только накрыл папку ладонью и закрыл.

– Посмотрим, что можно сделать.

Вот и всё. Никакого криминального шёпота. Никакого «договоримся». Никаких цифр вслух. Только обычная бюрократическая алхимия: проблема переводилась из категории «сложно» в категорию «посмотрим».

– Спасибо, Ермек Нурланович.

– Не торопитесь благодарить.

Но в его голосе уже звучала сытая мягкость человека, который знает: день начался нормально.

Когда предприниматель вышел, Ермек открыл папку ещё раз, мельком взглянул на конверт, не считая убрал его в ящик и сразу набрал номер.

– Ассалаумағалейкум, аға.

Голос на том конце ответил коротко:

– Уағалейкум. Что у тебя?

– Там один участок завис.

– Чей?

– Наших.

Пауза.

– Сделаем.

– Рахмет, аға.

Разговор закончился через двенадцать секунд. Именно так в глазах Ермека и выглядела власть. Не как сложная система решений, ответственность или закон, а как короткий звонок нужному человеку. Он откинулся в кресле, заложил руки за голову и даже на секунду почувствовал что-то вроде довольства собой. В такие моменты ему искренне казалось, что он умён и умеет пользоваться системой лучше других. Мысль о том, что система пользуется им в ответ, ему в голову не приходила.

К обеду он уже раздражался мелочами. Кто-то из управления не прислал вовремя сводку. Один из подрядчиков начал говорить о прозрачности процедур с таким серьёзным видом, что это почти оскорбило Ермека.

Ему нужен был обед и Алина.

Он забрал её возле салона красоты.

– Ты опоздал, – сказала она.

– Работал.

– Конечно.

Она посмотрела на его номера.

– Мне нравится, как ты на ней ездишь так, будто закон – это твой родственник.

Ермек усмехнулся.

– В каком-то смысле так и есть.

Он вырулил на проспект и тут же ушёл в автобусную полосу.

Ресторан был с видом на город. Место, где всё должно было подтверждать статус. Ермек быстро расслабился. Он говорил – о работе, о планах, о том, как скоро «выйдет на другой уровень».

– Ты это уже год говоришь, – спокойно сказала Алина.

Он проигнорировал тон.

– Давай вечером в горы.

– Сегодня?

– Да.

Пауза.

– А жена?

Он раздражённо махнул рукой.

– У неё своя жизнь.

Этого ответа было достаточно. В этот момент люстра над столом дрогнула. Сначала почти незаметно. Потом звякнули бокалы. Толчок пришёл короткий, жёсткий. Зал замер. Потом заговорил.

– Землетрясение!

– Сильно?

– Выходить?

Кто-то уже вставал, кто-то тянулся к телефону. Ермек выпрямился

– Может, не надо в горы? – спросила Алина.

Ермек даже усмехнулся.

– Наоборот. В горах безопаснее. Там людей меньше.

Эта фраза прозвучала с тем особенно самоуверенным невежеством, которое любит судьба. Природа, если бы умела смеяться, засмеялась бы именно здесь.

Он достал телефон и позвонил в отель.

– Это Ермек Сабиров. Номер мне подготовьте как положено.

Он слушал ответ с видом человека, который оказывает учреждению честь своим присутствием.

– Да, к вечеру будем.

Закончив разговор, он вытер губы салфеткой и сказал:

– Вот и всё.

В горы они поехали ближе к вечеру. В джипе играла музыка. Ермек вёл машину одной рукой, второй время от времени отвечая на сообщения. Он рассказывал Алине, что в этом отеле его знают, что номер там «всегда держат», что хозяин «нормальный мужик, понимает, кто приезжает».

Он был в прекрасном настроении. Толчок в ресторане превратился в ерунду, взятка в ящике стола – в нормальный рабочий день, а жена, сын и обещанный матч – во что-то, что случится без него. Система работала. Мир оставался устроен правильно.

Когда чёрный внедорожник поднялся к «Альпийской астре», солнце уже клонилось к горам. Ермек заглушил двигатель, вышел из машины, оглядел территорию и с удовлетворением подумал, что здесь всё выглядит именно так, как должно выглядеть место для человека его уровня: красиво, спокойно и далеко от чужих проблем.

Он ещё не знал, что именно здесь природа очень скоро объяснит ему, насколько мало значат номера акимата, деньги в конвертах, звонки «агашке» и слово «ты знаешь, кто я». Ермек Сабиров был уверен в двух вещах. В том, что у него всегда есть нужные связи. И в том, что мир устроен так, чтобы ему было удобно. Горы собирались доказать обратное.

## ГЛАВА 5. ОТЕЛЬ «АЛЬПИЙСКАЯ АСТРА»


Утром горы выглядели самими собой – холодными, каменными, равнодушными. Воздух был прозрачным, с хвойной сухостью, от которой хотелось глубже дышать. Солнце поднималось над хребтом, и длинные тени ещё лежали на склонах.

Отель «Альпийская астра» стоял на пологой террасе над ущельем, чуть в стороне от дороги. Не роскошный и не показной – просто хороший горный отель, где на день-два забывали о городе. Два деревянно-каменных корпуса, главный дом с рестораном и террасой, парковка, беседки, тропинки под соснами. За отелем начинался каменистый склон, впереди открывался вид на долину и далёкие зубцы хребта.

Владелец, Эдуард, считал главным достоинством «правильную тишину» – не городскую, а горную: со звоном ручья, редкими птицами и ветром в хвое.

Галымжан Касымов приехал одним из первых. Его серебристая Toyota Corolla смотрелась на парковке почти смешно среди более массивных машин, но его это не волновало. В горах его интересовало только то, что можно измерить, а не то, как на этом фоне выглядит машина. Он вышел, закрыл дверь, вдохнул холодноватый горный воздух, поднял голову к небу и сразу увидел. Над дальним склоном, чуть выше линии хребта, лежал слой облаков. Не плотных и не грозовых – тонких, словно натянутых. И в этом слое будто отсутствовал кусок. Ромб. Неидеальный, не математически точный, слишком ровный для случайности. Касымов долго смотрел на него, прищурившись.

Он не был человеком, видевшим знаки в небе. За тридцать лет в сейсмологии Касымов слишком часто сталкивался с мистикой, чтобы уважать её. Но повторяющиеся странности он уважал как аномалию, которую потом можно сопоставить с газогеохимией, давлением и локальной активностью.

– Красиво, да? – сказал за его спиной мужской голос.

Касымов обернулся. Перед ним стоял Эдуард – крепкий мужчина лет сорока пяти, в жилете поверх флиски, с тем выражением лица, которое бывает у людей, привыкших решать бытовые проблемы раньше, чем они успевают вырасти в настоящие.

– Ваш номер готов, – сказал он. – Вы Касымов?

– Да.

– Добро пожаловать. Если что-то нужно – говорите.

Касымов ещё раз посмотрел на ромб.

– Часто у вас такие облака?

Эдуард пожал плечами.

– В горах всякое бывает.

Это было привычное примирение с природой. Касымов кивнул и пошёл в сторону главного корпуса. По пути он заметил ещё две вещи: сравнительно свежие валуны с острыми гранями на склоне выше отеля и старый геодезический знак на краю парковки, чуть наклонённый в сторону ущелья. Для большинства гостей это ничего не значило. Для Касымова – слишком много. Свежая осыпь и медленный перекос маркера редко появляются одновременно без движения склона или перераспределения напряжения в массиве.

Вадим Темиров приехал через сорок минут. Не на своей машине – на такси. Водитель, раздражённый горной дорогой, выгрузил его у крыльца, достал из багажника большой чёрный рюкзак и уехал. Вадим остался стоять на парковке один, на секунду оглядывая территорию. Он выглядел человеком, приехавшим не отдыхать: собранным, с рюкзаком слишком большим для обычной ночёвки.

Администраторша за стойкой, молодая девушка по имени Салтанат, машинально посмотрела на него внимательнее, чем на обычного туриста.

– У вас бронь?

– Темиров.

Она быстро нашла запись в компьютере.

– Один номер, на одну ночь.

– Да.

– Завтрак с семи.

– Хорошо.

– Вы к озеру?

– Выше, – коротко ответил он.

Салтанат кивнула, будто это всё объясняло.

Вадим взял ключ и поднялся на второй этаж. По дороге он мельком увидел в холле Касымова, уже разместившегося в кресле у окна с чашкой чая. Они скользнули друг по другу взглядом, не задержавшись. Через несколько минут Вадим уже стоял у себя в номере и смотрел в окно на горы. В его голове всё было просто: переночевать, утром подняться, выйти к точке, ждать вертолёт. Работа, деньги, потом больница и мать. Ещё немного времени, которое можно будет купить этими деньгами. Он не думал о другом. И не смотрел на облака достаточно долго, чтобы заметить ромб.

Карина Жумабаева приехала ближе к полудню. Её Toyota RAV4 въехала на парковку не быстро, но уверенно. Она остановилась не у самого входа, а чуть в стороне – так, чтобы видеть почти всю площадку. Это была старая профессиональная привычка: сначала оценить пространство, потом выходить из машины. Она вышла, поправила тёмные очки на голове и почти сразу заметила то, что не заметил бы обычный человек. Чёрный внедорожник: свежий, дорогой, вымытый слишком тщательно для горной дороги. И главное – номер. Карина задержала взгляд на секунду дольше. Номер акимата. Она усмехнулась.

– Ну конечно.

Рюкзак с техникой она повесила на плечо, дрон в жёстком кейсе взяла отдельно. Уже на подходе к крыльцу заметила мужчину в светлой рубашке и дорогих очках, который разговаривал по телефону так, будто вокруг него не отель, а его собственный кабинет. Рядом стояла женщина лет тридцати, слишком ухоженная для «случайной туристки» и слишком скучающая для жены. Карина ничего не сказала. Но внутри мгновенно щёлкнуло: вот и персонаж. Не объект, не цель – пока просто персонаж. Но подозрительно удобный.

В холле она записалась на тот же этаж, что и несколько других гостей. Салтанат улыбалась ей уже чуть устало: за последние два часа поток постояльцев стал заметно гуще. Кроме Касымова, Темирова и Карины, сегодня в отель уже заселились пожилые немцы Ханс и Грета Вальтер, нервный бизнесмен Руслан, семья с мальчиком лет двенадцати, программист Азамат с ноутбуком и ещё несколько разрозненных гостей.

Персонала было больше, чем казалось: Эдуард, Салтанат на ресепшене и ещё несколько людей, на которых в маленьком отеле держится весь порядок. У отеля был собственный ритм, и в маленьких местах это нравилось Карине больше всего: здесь все слишком быстро начинали видеть друг друга.

После обеда «Альпийская астра» обрела особый горный темп: всё выглядело спокойно, но территория постоянно жила.

Немцы фотографировали хребет с террасы. Ханс аккуратно менял объектив, а Грета стояла у перил и время от времени говорила по-немецки что-то тихое, восхищённое и совершенно непонятное всем вокруг.

Руслан вышагивал по парковке с телефоном:

– Нет, ты меня слышишь? Нет, не завтра. Сегодня надо дожать карточки, сегодня! Алгоритмы просели, потому что вы креативы вовремя не залили!

Мальчик из семьи носился по территории с маленьким квадрокоптером, пока мать не крикнула ему, чтобы он не лез к лестнице. Азамат уже обосновался на террасе ресторана с ноутбуком. Ермек тоже успел показать себя. Он появился на ресепшене во второй раз за утро.

– Почему у нас окна не на восток? – спросил он, хотя и сам понимал, что окна у него выходят ровно туда, куда могут выходить в отеле, где все номера почти одинаковые.

Салтанат вежливо ответила:

– У нас все номера одной категории.

Ермек посмотрел на неё с той особой ленивой надменностью, которая появляется у людей, привыкших к уступкам раньше, чем они успевают потребовать.

– Вы понимаете, кто я?

Эдуард, оказавшийся рядом, ответил раньше девушки:

– Здесь вы гость.

Это была, возможно, первая за день фраза, сказанная ему без привычной внутренней скидки на статус.

Ермек усмехнулся.

– Иногда полезно знать, кто перед вами стоит.

– Иногда полезно просто отдыхать, – сухо сказал Эдуард. – Для этого люди сюда и приезжают.

Алина, стоявшая чуть в стороне, отвела взгляд.

Карина, наблюдавшая эту сцену с террасы, почувствовала знакомое профессиональное раздражение: ага, ты именно такой. Даже не скрываешь привычку к власти. Она достала телефон, не включая запись, и просто сделала фотографию внедорожника с номером. По опыту она знала: такие вещи лучше фиксировать сразу.

Ближе к вечеру Касымов снова вышел на улицу. Ромб в облаках стал менее чётким. Словно слой облачности перестроился, края размазались, фигура потеряла форму. Он долго стоял, глядя на небо, когда рядом с ним вдруг возникла Карина с кейсом от дрона.

– Простите, – сказала она. – Можно здесь поднять дрон? Не помешаю?

Касымов пожал плечами.

– Это не ко мне.

Она поставила кейс на скамью, быстро собрала дрон и подняла его в воздух. Аппарат взвился мягко, с тонким механическим жужжанием. На экране телефона появилось изображение отеля сверху, парковки, склона, горной линии.

Карина перевела камеру выше. И замолчала. Сверху ромб был виден лучше, чем с земли.

Касымов сделал шаг ближе.

– Можно посмотреть?

Она протянула ему экран. Он долго смотрел на экран.

– Странная форма облачности, – сказал он наконец.

– Что-то значит?

– Возможно, ничего.

Но голос его не прозвучал убедительно. Карина это сразу заметила, но спрашивать дальше не стала. Именно в этот момент лёгкий толчок прошёл по территории отеля. Сначала звякнули стаканы на террасе ресторана. Потом дрогнули перила. Под ногами прошла едва ощутимая волна, такая короткая, что человек, привыкший к городской спешке, мог бы её не заметить.

Дрон в небе чуть качнулся. Карина резко подняла голову.

– Почувствовали?

С террасы сразу послышались голоса.

– Это что, опять?

– Было же, да?

– Показалось.

Касымов стоял неподвижно, прислушиваясь не столько к земле, сколько к самому характеру колебания.

– Нет, – сказал он. – Не показалось.

– Сильный? – спросила Карина.

– Небольшой. Где-то рядом, по локальной горной структуре.

– Вы серьёзно сейчас определили это на слух?

– Не на слух. На теле.

Вертикальный толчок, короткий фронт и близость склона опытный человек иногда чувствовал не хуже, чем видел на приборе.

На парковке Руслан уже нервно оглядывался. Мальчик засмеялся, потому что не успел испугаться. Алина схватилась за локоть Ермека, а тот машинально посмотрел по сторонам так, будто даже землетрясение должно было сначала согласовать с ним своё появление.

Толчок закончился почти сразу. Но после него горы стали другими, и Касымов почувствовал перемену почти физически. Со склона выше отеля с тихим шорохом сорвалась мелкая осыпь. Птицы, сидевшие на линии сосен, резко снялись с места и ушли выше. В ручье за парковкой вода помутнела, как будто где-то наверху кто-то только что встряхнул горную землю. Для мелкого локального срыва или свежей осыпи это было вполне достаточно.

Эдуард вышел из главного корпуса и хмуро посмотрел на склон.

– У нас генератор на семьдесят два часа, если что, – сказал он вроде бы ни к кому конкретно, но так, чтобы услышали все. – И бак полный.

– Это вы к чему? – раздражённо спросил Ермек.

– Ни к чему. Просто порядок люблю.

Он говорил как человек, привыкший сначала готовиться, а потом уже объяснять.

Касымов перевёл взгляд с ручья на небо. Ромба больше не было. Теперь облака собрались иначе – не фигурой, а линией. Тонкая вытянутая полоса тянулась вдоль хребта, почти повторяя его направление. Слишком ровная. Слишком длинная.

У него неприятно сжалось внутри.

– Что теперь? – спросила Карина, заметив его взгляд.

Касымов ответил не сразу.

– Теперь это уже не похоже на случайную облачность.

Она посмотрела на небо. Для неё это всё ещё были просто облака, для него – уже нет.

После толчка люди ещё несколько минут обсуждали его на террасе. Кто-то нервно смеялся, кто-то уверял, что «это максимум три балла», хотя понятия не имел, сколько это вообще. Ханс фотографировал горы, Руслан снова орал в телефон, а Ермек стоял у столика с бокалом так, будто землетрясение произошло исключительно для того, чтобы испортить ему отдых.

– Бардак, – сказал он громко, обращаясь скорее к воздуху, чем к людям. – В городе трясёт, здесь трясёт… Никто ничего не контролирует.

Алина стояла рядом с ним, чуть бледная после толчка. Она всё время оглядывалась на горы, словно ожидала, что те сейчас сделают что-то ещё.

Карина сидела за соседним столом, делая вид, что проверяет отснятый материал на телефоне. На самом деле она внимательно слушала. Такие люди, как Ермек, сами создавали вокруг себя истории – достаточно было подождать.

– Может, просто небольшой толчок, – осторожно сказала Салтанат, проходя мимо.

Ермек посмотрел на неё с ленивым раздражением.

– Вы уверены?

– Я… нет, конечно.

– Тогда не надо комментировать.

Он сказал это не громко, но так, что девушка мгновенно смутилась.

Карина подняла глаза.

– Девушка просто пытается помочь, – спокойно сказала она.

Ермек повернулся к ней. В его взгляде было то знакомое выражение человека, который привык оценивать людей за секунду: полезен или нет, свой или нет, стоит ли вообще разговаривать.

– Простите?

– Я сказала, что она просто пытается помочь.

Ермек усмехнулся.

– Я уверен, она справится без адвокатов.

– Я не адвокат, – ответила Карина. – Я просто не люблю, когда люди разговаривают с обслуживающим персоналом так, будто они мебель.

На террасе стало тихо. Руслан перестал говорить по телефону. Немцы переглянулись. Мальчик перестал крутить в руках дрон. Ермек чуть наклонил голову.

– А вы у нас… кто?

Карина пожала плечами.

– Гость.

– Тогда ведите себя как гость.

– А вы попробуйте вести себя как человек.

Ермек посмотрел на неё несколько секунд. В его лице не было злости – только холодное удивление. Люди редко разговаривали с ним так напрямую.

– Вы знаете, с кем разговариваете?

Карина спокойно ответила:

– С человеком, который слишком привык к этому вопросу.

Алина тихо сказала:

– Ермек, может…

Но не договорила. Её лицо вдруг резко побледнело. Она схватилась за край стола. Сначала это выглядело как обычная реакция на стресс, но через секунду стало ясно, что дело серьёзнее: дыхание у неё стало поверхностным, пальцы дрожали, а взгляд потерял фокус.

– Алина? – раздражение мгновенно исчезло из голоса Ермека. – Что с тобой?

Она попыталась ответить, но вместо слов вышел только короткий судорожный вдох.

– Воды! – резко сказал Ермек. – Быстро!

Несколько человек вскочили одновременно. И в тот же момент рядом оказался Вадим. Он появился будто из ниоткуда, просто сделав два шага от соседнего столика.

– Сядьте, – сказал он Алине.

Голос был спокойный, без паники. Он аккуратно усадил её на стул, отодвинул стол.

– Не толпитесь, – добавил он, не повышая голоса.

Люди автоматически отступили. Вадим положил руку ей на плечо.

– Посмотрите на меня. Дышите медленно.

Она пыталась вдохнуть, но воздух будто застревал в груди.

– Всё нормально. Это паника.

Он говорил ровно, будто объяснял очевидные вещи.

– Медленно вдох. Теперь выдох.

Карина наблюдала за этим внимательно. Слишком внимательно. Движения Вадима были слишком точными для обычного человека: он не суетился, не задавал лишних вопросов, просто знал, что делать. Через полминуты дыхание Алины стало ровнее. Она закрыла глаза, потом снова открыла их.

– Всё… нормально…

Вадим кивнул.

– Конечно.

Он взял со стола стакан воды и подал ей. Ермек всё ещё стоял рядом, немного растерянный.

– Спасибо, – сказал он.

Вадим просто кивнул и сделал шаг назад. Сцена постепенно распалась: люди вернулись к столам, разговоры снова зашевелились. Но напряжение осталось. Карина смотрела на Вадима.

– Вы врач? – спросила Карина.

– Нет.

– Тогда откуда вы знаете, что делать?

– Иногда достаточно просто помочь человеку.

Она кивнула в сторону Ермека.

– Даже такому?

Вадим посмотрел на неё спокойно.

– Я помогаю тем, кому плохо.

– А я предпочитаю знать, кого именно спасают.

– Когда человеку плохо, это обычно не самый важный вопрос.

– Для вас, может быть.

– Для любого нормального человека.

– Вот из-за таких «нормальных людей» эта система и живёт.

Вадим посмотрел на неё ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к краю террасы. Карина осталась стоять у стола. И впервые за весь разговор почувствовала странное раздражение. Не на Ермека. На него. На этого спокойного человека, который говорил так, будто знает цену чужой жизни лучше неё. Она посмотрела ему вслед и тихо сказала:

– Самоуверенный тип.

А Вадим, стоя у перил и глядя на горы, думал примерно то же самое – только другими словами.

– Человек, который уверен, что понимает мир.

Вечер опускался на «Альпийскую астру». В ресторане зажёгся тёплый свет. Немцы ушли разбирать фотографии. Руслан снова орал в телефон. Ермек демонстративно заказал лучший коньяк, будто хотел доказать горной природе, что она на него не влияет. Вадим вышел на улицу с кружкой чая и, сам того не зная, встал так, чтобы видеть линию облаков на фоне тёмнеющих гор. Все были на своих местах. И никто ещё не понимал, что место это выбрано для них не случайно.

Касымов остался на улице, пока совсем не стемнело. Горы теперь были почти чёрными. Линия облаков сохранялась. Он смотрел на неё, и мысль, от которой весь день можно было отмахиваться, наконец оформилась внутри жёстко и ясно: напряжение не ушло, оно просто перешло дальше. Короткая разгрузка не сняла узел, а только сдвинула его по связанной структуре. И если он прав, сегодняшний маленький толчок был не успокоением, а предупреждением. Он стоял в тишине, пока где-то высоко на склоне с сухим звуком не сорвался одинокий камень. Касымов не обернулся.

– Это может быть только начало, – сказал он тихо.

В горах ему впервые за весь день по-настоящему не понравилась тишина.

## ГЛАВА 6. ФОРШОК


К полуночи под землёй всегда становилось тише. Наверху была глубокая июльская ночь, а здесь, под камнем и бетоном, ночь ничем не отличалась от дня: те же экраны, серверные шкафы, коридоры с запахом озона, охлаждённого металла и сухой пыли фильтров. Голоса звучали приглушённо, как будто сами стены отучали людей говорить громко.

На главной карте Алматинского узла уже несколько часов горело то, что никому не нравилось. После утреннего ромба в облаках, слабого дневного толчка в горах и всех промежуточных аномалий, на которые ещё можно было смотреть с осторожной надеждой, к вечеру система перестала утешать. Сейсмические станции начали давать серию слабых, но слишком чётких событий восточнее той зоны, которую «Горизонт» уже разгрузил. Сначала одно, потом второе, потом третье – сегмент просыпался не резко, а упрямо, и это было хуже всего.

Оператор ночной смены не отрывался от сейсмограммы.

– Ещё одно, – сказал он негромко.

Сидевший рядом инженер повернул голову.

– Сколько?

– М3.6.

– Подтверждение по соседним станциям?

– Есть. Не шум.

Он щёлкнул мышью – на карте вспыхнула точка. Красная. Восточнее. Не там, где она должна была появиться, если бы разгрузка на кеминском сегменте действительно закрыла проблему.

Инженер тяжело выдохнул.

– Это уже шестое с половины пятого вечера.

– Шестое подтверждённое, – уточнил оператор. – И три слабых, которые я пока не стал поднимать.

Тишина в зале сгустилась. Здесь знали цену неправильной фразе: назовёшь происходящее не тем словом слишком рано – либо запустишь панику, либо, что хуже, успокоишься раньше времени.

Сверху послышались шаги. Центр спустился в зал почти бесшумно. Здесь его появление всегда ощущалось раньше, чем замечалось. Как всегда – без спешки, в той форме собранности, которая у одних называется самообладанием, а у других выглядит почти пугающе. Он подошёл к главному экрану, оглядел карту и спросил:

– Что у нас?

Оператор вывел на центральный экран сводку последних часов.

– Серия слабых естественных событий. Начались ближе к вечеру, после локального толчка в горной зоне. Вектор смещения – на восток. Не Кемин.

Центр перевёл взгляд на карту.

– Сегмент?

– Предварительно чиликский участок системы.

– Насколько далеко от города?

– Около ста километров.

У дальней консоли тихо выругались. Это расстояние было плохой новостью. Сто километров – не прямо под Алматы, но для города у подножия гор этого было достаточно.

Центр посмотрел на другого инженера.

– Модель напряжений.

На экран легла новая карта. Цветовые поля расползались по разломной системе: кеминский сегмент, который вчера «Горизонт» заставил разрядиться раньше времени и слабее, чем он был готов; соседние зоны; восточный горный участок, где теперь загоралась узкая насыщенно-красная полоса. Слишком узкая для успокоения и слишком длинная для случайности.

Инженер поднялся, подошёл ближе и указал на карту.

– После контролируемой разгрузки на Кемине мы сняли часть накопленного напряжения там, где и рассчитывали. Но поле напряжений в системе изменилось. Не в ту сторону, на которую рассчитывали.

– Насколько? – спросил Центр.

Оператор ввёл уточняющие параметры. Модель пересчиталась.

– Локальный рост на восточном сегменте – до 30%. По модельному индексу близости к срыву.

Молчание длилось секунду. Потом молодой аналитик сказал то, о чём уже подумали все:

– То есть мы сами это спровоцировали.

Старший геофизик, седой мужчина с голосом преподавателя, который слишком долго объяснял одно и то же людям с разным уровнем подготовки, ответил спокойно:

– Не так. Мы изменили распределение напряжений и условия на соседнем сегменте. Этого иногда достаточно, чтобы он раньше времени вошёл в критическую фазу.

– А для города какая разница, как это назвать? – устало бросил кто-то из операторов.

– Огромная, – сказал геофизик. – Разница между инженерной ошибкой и геодинамикой – это разница между истерикой и анализом.

Центр не вмешивался. Он смотрел на модель.

– Если бы Кемин пошёл в полный разрыв? – спросил он.

Геофизик ответил сразу:

– Получили бы прогнозируемое событие M6.2–6.7 в ближней системе. Город тряхнуло бы сильно. Не катастрофа, но очень близко. И главное – в уже просчитанном сегменте, где у нас были параметры и окно реакции.

– Мы это предотвратили.

– Да.

– А теперь?

Пауза.

– А теперь, – сказал геофизик, – соседний сегмент может дать более крупное событие.

На экране открылось новое окно. Спутниковый снимок. Ночная съёмка с выделенной облачной структурой. Над хребтом тянулась длинная полоса. Слишком ровная, собранная, слишком точно совпадающая с направлением активного участка, чтобы списать это на метеорологический каприз.

Оператор произнёс уже почти безэмоционально:

– Облачный сейсмотектонический индикатор подтверждён.

– Длина?

– 782 километра.

– Газохимия?

– Рост водорода. Устойчивый.

– Поровое давление?

– Положительный тренд сохраняется.

Центр спросил:

– Прогноз по магнитуде.

Оператор вывел расчёт.


ВЕРОЯТНЫЙ ДИАПАЗОН: M6.5–7.0


Зал молчал.

– Окно? – спросил Центр.

– Если ориентироваться на текущую динамику и поведение ОСТИ – часы. Может, меньше. Не по одним облакам, а по совпадению облачности, газогеохимии, порового давления и серии слабых событий.

Это было самым неприятным: момент, когда ещё есть расчёт, но почти не осталось времени.

Один из инженеров потёр лицо ладонью.

– Мы выбрали меньшее зло, – сказал он.

Центр повернул голову.

– Именно так.

– Но теперь у нас другое зло. И оно больше.

Центр посмотрел на него спокойно.

– Пока нет. Пока оно ещё управляемо.

Он говорил так, будто речь шла не о городе, а о сложном, но всё ещё рабочем механизме. Никто не задал вопрос, который уже был у всех в голове. Центр ответил на него первым.

– Если мы ничего не делаем, – сказал Центр, – мы почти наверняка получим форшок, а после него – основное событие М7+. Если делаем – остаётся шанс сбросить часть напряжения до полного разрыва. Я предпочитаю работать с шансом.

В зале никто не спорил: это была не бравада, а сухая математика отчаяния. Он перевёл взгляд на экраны контроля точек.

– Горизонт-1.

– На линии.

– Горизонт-2.

– Готов.

– Горизонт-3.

Пауза.

– Готов. Давление в контуре стабильное.

– Горизонт-4.

– В рабочем режиме.

Центр говорил коротко, почти механически:

– Активировать все точки. Мягкий каскад. Начать с третьего и четвёртого, потом первый. Второй – по обратной связи. Нам не нужен жёсткий фронт.

– Принято.

На экранах одна за другой ожили схемы скважин, насосных контуров, газового мониторинга, импульсных пакетов. Что-то, спрятанное в горах и под землёй, пришло в движение. Система делала то, ради чего её строили: пыталась заставить земную кору сорваться там, где людям было выгоднее, и тогда, когда ещё можно было сохранить контроль.

Один из операторов тихо сказал:

– Если бы кто-то увидел это со стороны, подумал бы, что мы сошли с ума.

Старший геофизик не отрывал глаз от карты.

– Люди, десятилетиями живущие над активными разломами, сочли бы нас сумасшедшими уже за одно предположение, что этим можно управлять.

К полуночи серия слабых событий ускорилась.

Сначала толчки шли с интервалом в сорок минут. Потом в двадцать. Интервалы начали ломаться. Сейсмограммы больше не успокаивались между импульсами. Линия на одном экране шла мелкой дрожью, словно разлом больше не замирал, а непрерывно пробовал себя на прочность.

Время на боковом мониторе сменилось на 00:41.

Оператор сказал:

– Частота растёт.

– Дайте глубину.

– 11 километров… 10.5… снова 11.

– Это уже не серия, – тихо сказал геофизик.

Центр ничего не ответил. Он смотрел на экран с картой Алматы, где поверх городской схемы были наложены сценарии интенсивности. Если текущий сегмент даст M6.6 на расстоянии около 100 км, город получит в основном 6 баллов, местами до 7. Много паники, локальные повреждения, люди на улицах ночью, старые фасады, обваливающаяся штукатурка, растрескавшиеся стены в старом фонде, падение облицовки, десятки травм. Не конец города – но хороший повод проснуться всем сразу.

А если после этого через сутки или двое пойдёт основной разрыв на M7.2–7.4… Он не дал себе договорить мысль до конца.

Оператор резко выпрямился.

– Есть ускорение.

На главной сейсмограмме линия дрогнула сильнее, чем раньше. Не как отдельный микротолчок. Как переход. Как будто разлом перестал пробовать себя на прочность и наконец начал рваться всерьёз.

– Что это?

– Не уверен.

Через секунду линия пошла вверх ещё раз. Резко. Без обычной паузы. Почти вертикально.

Оператор повысил голос впервые за всю смену:

– Началось.

В зале никто не двинулся. Даже те, кто должен был привычно печатать, будто забыли о клавиатурах.

– Подтверждение по сети!

– Есть подтверждение.

– Глубина?

– 10… нет… 11 километров.

– Магнитуда?

Оператор не сразу ответил. Цифры на расчёте менялись слишком быстро.

– М6.4… М6.5…

Линия дёрнулась ещё раз.

– М6.6.

Никто не произнёс это вслух ещё раз. Словно цифра могла стать реальнее. Центр смотрел на модель напряжений. Красная зона после события не исчезала. И это было хуже самой магнитуды. Основное напряжение не снялось: зона не распалась, а только сместилась и расширилась. Для главного разрыва картина должна была выглядеть иначе.

Кто-то из заднего ряда спросил очень тихо:

– Это основное?

Центр ответил не сразу. Потом сказал:

– Нет.

Пауза.

– Это форшок. Разрыв ограничен, – добавил он. – Основной сегмент не вскрылся. Поле напряжений не обнулилось – значит, это не главное событие.

Слово разрезало зал. M6.6 уже было много. Но M6.6 как форшок означало, что по-настоящему страшное ещё не началось. На одном из экранов вывели городской мониторинг. Город, который наверху называли домом, здесь существовал как набор камер и сценариев интенсивности.


…Алматы. 00:57. Ночь. Редкий поток машин. Тёплые квадраты окон там, где люди ещё не спали. Потом камера дрогнула. Ещё раз. На записи с двора одной из многоэтажек вспыхнули сигнализации машин. Люди выбегали из подъезда – кто в футболке, кто в халате, кто босиком. Женщина прижимала ребёнка, мужчина тащил одеяло, будто ещё не проснулся. На другой городской камере осыпалась отделка с фасада старого дома. Пыль повисла в свете фонаря так, будто сам воздух на секунду стал твёрдым. На парковке зазвенело стекло. Кто-то орал кому-то в телефон прямо под окнами. На записи из квартиры камера видеонаблюдения зафиксировала люстру, раскачивающуюся так, будто дом стоит не в спальном районе, а на палубе.

– Интенсивность?

– Шесть баллов по большинству районов. Местами до семи.

– Повреждения?

– Локальные. Будут трещины, обрушение отделки, слабые конструкции, старый фонд.

На другой камере показали горную зону. Там было темно. Но темнота в горах всегда хуже, чем в городе, потому что любое движение кажется древним и неправильным. Сначала в кадре просто дрожала картинка. Потом сверху посыпались мелкие огни – не лампы, а отражения камней и пыли в свете редких источников. По склону пошла осыпь. Пыль поднялась над дорогой. Где-то вдалеке погас свет.

Оператор сказал глухо:

– В горах получили сильно.

Центр уже смотрел на новый расчёт. После форшока модель пересчитала основное событие.


ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛНОГО РАЗРЫВА: ВЫСОКАЯ

ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ МАГНИТУДА: M7.1–7.4

ОКНО: 24–96 ЧАСОВ


Молодой оператор прочёл последнюю строку и побледнел.

– Это уже почти весь город…

Центр перебил его спокойно:

– Я вижу.

Он не повысил голос, но именно после этого все снова начали двигаться. Кто-то сел к другому терминалу. Кто-то вывел ресурсные графики точек. Кто-то начал считать дизель и резервы контуров.

– Если переводить систему в максимальный режим, – сказал инженер, – у нас трое суток устойчивой работы. Потом начнутся отказы.

– Значит, – сказал Центр, – у нас трое суток.

Он произнёс это как рабочий ресурс, хотя все в зале услышали в этих словах обратный отсчёт. Он посмотрел на экран ещё раз. На город. На горы. На красную полосу, которая теперь означала не теоретический риск, а очень реальную будущую катастрофу. Потом произнёс медленно, как команду, которую нужно услышать всем:

– Фиксируйте форшок. Пересчитывайте главное событие по всем сценариям. Подготовьте город к тому, чего он не сможет понять, если мы не успеем.

Никто не ответил. Потому что отвечать было не на что. Центр ещё раз посмотрел на расчёт. Красная зона на модели напряжений никуда не исчезла. После форшока она только сместилась и стала шире.

– Институт уже фиксирует событие? – спросил он.

Оператор быстро проверил канал мониторинга.

– Да. Они подтвердили магнитуду М6.6. Готовят официальную сводку.

– Хорошо.

Центр кивнул. В зале на несколько секунд стало тихо. На карте города постепенно появлялись новые отметки датчиков зданий и городских систем. Центр не отрывал глаз от экрана.

– И уведомите кураторов в Комитете.

Один из инженеров поднял голову.

– Уже.

Центр помолчал секунду. Потом добавил:

– Подготовьте видеосвязь.

Теперь это уже была не только сейсмология и не только система. Теперь это становилось не только инженерной, но и политической проблемой.

– С кем?

Центр посмотрел на прогноз главного события.

– С председателем Комитета.

В зале снова стало тихо.

Над Алматы выли сигнализации. Люди стояли во дворах и смотрели на свои дома так, будто впервые видели их по-настоящему. В старых районах щупали трещины в штукатурке. В новых – смотрели на качающиеся люстры и писали друг другу: «У вас как?». Кто-то успокаивал детей, кто-то искал тапки в темноте подъезда.

А под землёй все уже понимали главное: сегодняшний удар был только предупреждением.

## ГЛАВА 7. СЕМЬ БАЛЛОВ


Ночь в горах всегда кажется тише, чем есть на самом деле. После полуночи всё исчезало так резко, будто кто-то выключал звук. Оставались только тёмные, огромные, неподвижные горы. Холодный воздух – уже не июльский, почти осенний на высоте. Слабый шум воды где-то внизу, за деревьями. Редкая ночная птица. И небо – такое густое от звёзд, что городскому человеку оно всегда казалось ненастоящим.

Отель «Альпийская астра» стоял на террасе над ущельем, подсвеченный несколькими фонарями и собственными окнами. Два этажа: главный корпус, сауна, здание генератора, терраса ресторана, беседки, парковка и дорожки между соснами. Для туристического буклета это была бы идиллия. Для человека, понимающего горы, – просто красивое место, слишком зависящее от того, что происходит под ногами.

Галымжан Касымов стоял снаружи, у края площадки, где деревянные перила отделяли территорию от крутого уклона вниз. Спать он так и не лёг. Он пытался, но после вечернего толчка, после странной линии облаков, после той неприятной тишины, которая наступила в горах слишком быстро, лежать под одеялом и делать вид, что всё нормально, было невозможно.

Он смотрел на линию облаков, всё ещё тянувшуюся вдоль хребта. Не яркая, не плотная, почти призрачная, но ровная – настолько, что глаз цеплялся за неё, как палец за трещину. Днём он видел ромб в облачном слое, вечером тот уступил место длинной полосе. И теперь Касымов не мог отделаться от ощущения, что это не просто игра атмосферы. Слишком многое за последние сутки складывалось в одну линию. Он был человеком классической сейсмологии и не любил дешёвых совпадений. Но игнорировать их тоже не мог.

Холодный воздух шёл со склонов, где-то справа тихо сыпались мелкие камешки – ещё не опасно, обычная ночная осыпь. Касымов машинально посмотрел туда и снова поднял глаза к облачной линии.

– Не нравится мне это, – сказал он вполголоса, просто чтобы услышать собственный голос.

Его слова растворились в темноте. В горах тишина иногда бывает не отсутствием звука, а ожиданием.

В холле горел один настенный светильник. Этого было достаточно, чтобы не спотыкаться о мебель и видеть клавиши ноутбука, но недостаточно, чтобы чувствовать себя по-настоящему бодрой. Карина сидела за большим деревянным столом, поджав под себя одну ногу, и смотрела на экран. Монтаж шёл тяжело. В кадре сменялись лица, документы и скриншоты переписки. Она уже дважды переделывала вступление, потому что всё казалось либо слишком злым, либо слишком правильным, а Карина терпеть не могла звучать как аккуратная ведущая, у которой вся правда заранее уложена по папкам.

Рядом лежали телефон, камера, блокнот и жёсткий кейс с дроном. Она открыла крышку кейса, машинально проверила батареи, закрыла снова. Дрон пригодится позже – мысль казалась странной, но не отпускала. На ноутбуке замерло лицо чиновника из старого расследования. Карина усмехнулась.

– Да, расскажи ещё, что твоя жена тендер выиграла абсолютно случайно, – пробормотала она и потянулась.

Часы на стене показывали 00:52. В холле было тихо. Где-то в стенах потрескивало дерево, остывая после дневной жары. За стеклянной дверью темнела терраса. В дальнем углу роутер ещё мигал зелёным. Интернет был слабый, но был. Телефон ловил одно-два деления. Для гор – почти роскошь.

Карина закрыла ноутбук, но не встала. Ей тоже не спалось. Не из-за страха. Из-за внутреннего возбуждения, которое всегда появлялось перед новым делом. Завтра она собиралась начать наблюдение. Пока без имени, лица и полной истории. Только с наводкой и неприятным ощущением, что в этом деле слишком много тени. Она открыла заметки и написала: 00:53. Ночь тихая. После вечернего толчка всё выглядит спокойно. Потом стёрла последнее предложение. Слишком красиво. А красивым фразам она не доверяла.

Вадим тоже не спал. В своём номере на втором этаже он сидел на краю кровати и в который раз проверял содержимое чёрного рюкзака. Всё лежало на местах: перевязочные пакеты, шины, растворы, инструменты. Аптечка, которую обычный человек назвал бы «на всякий случай», а профессионал – набором для работы там, где времени на импровизацию не будет. Он застегнул рюкзак и поставил его у стены. Телефон лежал экраном вниз. Он перевернул его, увидел сообщение из больницы – короткое, сухое, ночное: Состояние без изменений. Он закрыл глаза. «Без изменений» иногда было лучшей ночной новостью. Иногда – другой формой беды.

Вадим встал, подошёл к окну и чуть отодвинул штору. Горы тонули в темноте. Небо было ясным. Где-то внизу тускло светилась парковка. Он подумал о матери, о том, что утром нужно будет идти выше, к точке встречи, и о том, что работа принесёт деньги. И что выбирать между правильным и необходимым уже поздно. Ему не нравился не отель, а напряжение вокруг него: вечерний толчок, странная тишина после него, ощущение, что природа вокруг собралась в кулак и ждёт. Он отдёрнул штору.

– Дожить до утра, – тихо сказал он себе.

В одном из соседних номеров семья укладывала мальчика. Тимур лежал поверх одеяла и сопротивлялся с упрямством двенадцатилетнего: вроде уже не маленький, но ещё не способный понять, почему взрослые всегда решают, когда именно кончается хороший день.

– Всё, телефон убирай, – сказала мать.

– Я только посмотрю прогноз.

– Тебе зачем ночью прогноз?

– А вдруг завтра дождь.

– В горах и без телефона видно, будет дождь или нет.

Отец усмехнулся и забрал у него смартфон.

– Спать.

Тимур фыркнул, повернулся на бок и натянул одеяло до подбородка.

– Мы точно завтра пойдём к озеру?

– Если не будет новых толчков, – сказал отец.

Мальчик сонно ответил:

– Тогда точно пойдём.

Мать погасила свет.

На террасе Ханс и Грета Вальтер ещё не ушли в номер. Им нравилось стоять у перил и смотреть на небо. В их возрасте бессонница уже давно становится привычкой: спишь не так крепко, как раньше, и начинаешь ценить часы, когда мир молчит.

– Unglaublich, – сказал Ханс, глядя на звёзды.

Грета тихо засмеялась.

– Ты уже говорил это сегодня.

– Потому что это правда.

Он поднял фотоаппарат, будто хотел снять небо, но потом передумал и опустил его. Некоторые вещи теряют половину красоты, превращаясь в картинку.

Руслан, нервный бизнесмен, сидел в баре над пустым стаканом и спорил по телефону шёпотом, который почему-то всегда звучит агрессивнее обычного крика.

– Нет, слушай меня внимательно, – говорил он. – Если карточка на маркетплейсе просела, значит кто-то не залил отзывы. Не рассказывай мне про алгоритмы, я тебе сам расскажу про алгоритмы.

Он резко остановился, выслушал ответ и раздражённо засмеялся.

– Да мне всё равно, где ты. Хоть в Астане, хоть в Дубае. Утром всё должно быть исправлено.

Он положил трубку и машинально потёр шею. Потом обернулся и увидел, что бармен уже убирает бокалы.

– Ещё один, – сказал Руслан.

– Мы уже закрываемся, – вежливо ответил бармен.

Руслан посмотрел на него так, будто с ним только что заговорила мебель, и уже открыл рот для резкости, но потом передумал.

Эдуард сидел в маленьком кабинете рядом с ресепшеном и работал за ноутбуком. На столе лежали распечатки, расходные накладные, список закупок на следующую неделю. Он потянулся к кружке с остывшим кофе, поморщился, но всё равно выпил. У владельцев небольших отелей редко бывает настоящая ночь. Пока гости отдыхают, ты считаешь: хватит ли дизеля на генератор, когда привезут продукты, почему техник снова отложил замену линии наружного света и кто в этот раз уедет, не заплатив за бар. Он откинулся на спинку стула и услышал издалека приглушённый голос Ермека из сауны. Эдуард невольно усмехнулся. Некоторые гости сами по себе были отдельным стихийным бедствием.

В сауне Ермек как раз переживал свой маленький личный апокалипсис из-за того, что кого-то в каком-то заведении в городе не пропустили «как положено». Он стоял босиком на деревянном полу, в расстёгнутом халате поверх плавок, и говорил в телефон с таким выражением лица, будто судьба страны зависит от прохода одного конкретного идиота в закрытый бар.

– Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? – говорил он, размахивая свободной рукой.

Алина сидела на лавке, завернувшись в полотенце, и смотрела на него с тем особым женским терпением, в котором уже нет ни уважения, ни интереса, а только усталое согласие прожить ещё один вечер рядом с чужим тщеславием.

– Ермек, – сказала она, – ты можешь просто выключить телефон на ночь?

Он даже не посмотрел на неё.

– Я Сабиров! – рявкнул он в трубку. – Ты понимаешь, что завтра к вам придут с проверкой из акимата?!

Он прошёлся по сауне, поскользнулся на влажном полу, чуть не выругался, но удержал достоинство так, будто достоинство было единственным органом, который у него никогда не давал сбоя.

– Завтра я позвоню куда надо, – продолжил он. – И вас закроют. Вы там что, совсем попутали?

Алина устало отвернулась. Для Ермека мир делился на две категории: тех, кто знает, кто он, и тех, кто очень скоро это узнает. Природа, в отличие от охраны клубов и средних чиновников, в эту систему не входила.

Касымов первым услышал звук. Сначала он подумал, что это ветер, зацепившийся за склон. Потом – что где-то внизу идёт тяжёлая машина. Но звук шёл не от ветра и не от мотора. Он шёл из-под земли. Низкий, глухой, растущий. Словно под горами медленно раскатывался огромный, невидимый поезд. Не отдельный звук, а скорее низкочастотное ощущение, которое ухо едва успевало оформить. Касымов замер. Звук усилился. Где-то выше по склону с тихим шорохом посыпались камешки. В ветвях сосен что-то нервно вспорхнуло.

– Нет, – очень тихо сказал он.

И в следующую секунду земля ударила. Не задрожала. Не качнулась. Ударила – жёстко, резко, снизу. От этого удара ноги на долю секунды перестали быть своими. Касымова подбросило, будто кто-то кулаком ударил по склону изнутри. Он инстинктивно согнул колени и вцепился в перила. Затем пришла основная тряска. И горы ожили.

В холле Карина сначала услышала глухой звук, от которого в столешнице под её ладонью будто что-то отозвалось. Вода в стакане дрогнула. Лампа качнулась на цепочке. Она даже не успела встать. Первый толчок подбросил стул вместе с ней. Ноутбук слетел со стола и ударился об пол. Она успела это заметить почти отдельно от страха. Стеклянная дверь на террасу дрогнула так, что Карина решила: сейчас лопнет.

– Господи…

Пол повело в сторону. Она попыталась вскочить и тут же рухнула на колено. Всё вокруг двигалось. Не мелкой дрожью, не лёгкой вибрацией, а тяжёлой качкой. Холл как будто оказался на палубе судна, в которое бьют волны. Со второго этажа раздался грохот. Где-то разбилось стекло. Кто-то закричал. Карина, стиснув зубы, вцепилась в край стола.

Вадим вскочил с кровати одновременно с первым ударом. Пол взлетел ему под ноги. Стена хрустнула. Шкаф дрогнул и качнулся. Через мгновение весь номер поехал в сторону. Он успел схватить рюкзак и рвануть к двери. Коридор за ней уже жил собственной жизнью: качающиеся светильники, стук открывающихся и закрывающихся дверей, чьи-то крики, детский плач. Вадим упёрся ладонью в стену и удержался.

Здание вело себя как при сильной сейсмике: не дрожало, а работало всем корпусом, отдавая удар в балки, лестницы, перегородки, мебель, в сам воздух. Где-то рядом тяжело грохнуло. Слишком тяжело для стула.

– Папа! – донёсся детский крик.

Вадим рванулся по коридору, но пол снова дёрнулся так, что его ударило плечом о косяк.

На террасе Ханс успел только повернуть голову к жене. Сначала он увидел небо, которое вдруг как будто вздрогнуло вместе с горизонтом. Потом деревянный настил под ногами резко ударил вверх. Фотоаппарат сорвался с шеи и ударил его в грудь. Перила задрожали. Грета вскрикнула.

Склон напротив словно раскрылся. Сначала с него покатились мелкие камни. Потом – крупнее. Через секунду весь тёмный склон загрохотал, будто внутри посыпались тысячи бутылок и бетонных плит. Один камень ударил по краю террасы. Ханс не удержался и упал, ударившись виском о доску.

В баре Руслан сначала подумал, что кто-то врезался машиной в стену. Удар был именно таким – коротким, злым, физическим. Стакан подпрыгнул и перевернулся. Барная стойка заскрипела, дверь тяжело хлопнула. Потом пол ушёл из-под ног. Руслан рефлекторно схватился за стойку и не успел. Его отбросило боком на косяк, а сорвавшаяся дверь ударила в плечо с такой силой, что в глазах вспыхнули белые точки.

– Твою…

Он попытался встать – и не смог сразу понять, почему стены двигаются.

В кабинете Эдуард даже не успел убрать руки с клавиатуры. Сначала монитор подпрыгнул. Потом лампа на столе упала. Стул резко проехал назад. Из шкафа посыпались папки. Здание трещало. Не разваливалось – сражалось с ударом, как живое тело с болью. Эдуард выругался, схватился за край стола и почти сразу понял две вещи: первая – это очень сильный толчок; вторая – сейчас весь отель высыплет на улицу, и если где-то что-то сломалось, они узнают об этом в ближайшие минуты.

В номере семьи шкаф всё-таки пошёл. Не упал полностью, но сдвинулся так, что дверца распахнулась, а тяжёлые вещи сверху слетели вниз. Отец успел закрыть собой мальчика от одной из сумок. Но в следующую секунду Тимур всё равно закричал – коротко, резко, так кричат от внезапной боли. Руку прижало между кроватью и упавшей тумбочкой. Мать пыталась удержать равновесие, хватаясь за стену. Пол не дрожал – ходил. Каждая новая волна приходила через ноги в позвоночник и будто выбивала воздух из грудной клетки.

В сауне Ермек замолчал на полуслове. Телефон вылетел из его руки, ударился об лавку и скользнул по полу.

– Что за…

Лавка подпрыгнула. Пол пошёл волнами. Деревянные стены затрещали. Свет мигнул и едва не погас. Ермек попробовал встать, но его тут же бросило на колено. Алина закричала и схватилась за дверь.

– Ермек!

– Что происходит?!

Это был один из тех редких моментов, когда вопрос действительно задавался не для того, чтобы показать своё право требовать ответы. Просто потому, что отвечать на него больше было некому. Сауна затряслась ещё сильнее. С полок полетели банные принадлежности. Металлический ковш отскочил от стены. Где-то за зданием с грохотом рухнуло что-то тяжёлое. Ермек нащупал телефон, взглянул на экран и почти рефлекторно нажал вызов, как будто даже землетрясение можно было решить одним правильным звонком. Связь, конечно, не установилась. Природа ударила по его самолюбию точнее, чем любой человек.

На улице Касымов видел всё. И это было хуже, чем чувствовать. Склон дрожал крупной, тяжёлой дрожью. Деревья качались не от ветра, а от движения самой земли. Где-то выше в темноте прошла пылевая волна – не видимая полностью, а угадываемая по тому, как побледнел лунный свет над одним из участков склона. Камни катились вниз, стуча друг о друга, ломая кусты, исчезая в темноте. Земля под его ногами всё ещё ходила. В такие моменты любая научная речь отступает перед простейшим ощущением: мир потерял твёрдость.

Это длилось меньше минуты. Сорок секунд. Может, тридцать пять. Но когда под тобой двигается гора, времени больше не существует в привычном смысле. Потом толчки начали слабеть: сначала ушёл самый глубокий, животный гул, потом стали реже тяжёлые колебания. Здание перестало звучать как огромный скрипящий инструмент. Камнепад наверху ещё несколько секунд доезжал вниз. И наступила тишина. Не настоящая. А та, что бывает сразу после удара, когда мир ещё не понял, как именно он теперь устроен. Потом с улицы раздался резкий треск.

Касымов повернул голову и увидел, как столб линии электропередачи, накренившийся на склоне, резко пошёл вниз. Провода натянулись, как струны, и один за другим лопнули с сухим металлическим звуком. Отель погрузился в темноту.

Первые секунды после этого были самыми страшными. Не толчок – темнота после него. Потому что в темноте к звукам добавляется воображение. Крики. Скрип двери. Детский плач. Голос женщины. Мат из сауны. Звон разбившейся посуды. Потом начали вспыхивать фонари телефонов. Люди побежали к выходу.

Эдуард орал кому-то, чтобы не возвращались в номера. Салтанат в халате и кроссовках помогала выйти немецкой женщине. Бармен матерился, таща из тёмного коридора Руслана. Где-то на втором этаже кто-то звал ребёнка. Во дворе, у беседок, зажглись мягкие автономные фонари на солнечных батареях. Их света едва хватало, чтобы выхватывать лица и ближайшие дорожки, но в полной темноте они казались почти спасением.

Вадим уже спустился с Тимуром и его родителями. Ребёнок плакал, прижимая руку к груди. Лицо у него было белое, как бумага.

– Положите его сюда, – резко сказал Вадим, указывая на скамью под беседкой.

– Ты врач? – почти закричала мать.

– Сейчас неважно, – отрезал он. – Фонарь.

Карина, оказавшаяся рядом раньше других, мгновенно направила свет телефона ему на руки. Вадим быстро ощупал предплечье мальчика. Тимур взвыл.

– Ушиб. Довольно сильный.

Он открыл рюкзак. Карина невольно задержала взгляд. Внутри всё было уложено слишком профессионально. Не «походная аптечка» и не набор туриста. Это был рабочий набор человека, который знает, что понадобится в первые минуты после беды. Так обычно собирают не туристический рюкзак, а выездной медицинский комплект.

– Держите фонарь ровно, – сказал Вадим, не глядя на неё.

Карина подняла свет выше. Он работал быстро и без суеты. Разрезал рукав. Проверил кровообращение. Спросил у мальчика, шевелятся ли пальцы. Наложил временную шину.

– Больно? – спросил он.

– Да…

– Будет ещё немного больно.

Он не успокаивал фальшиво. И мальчик почему-то сразу поверил именно такой честности.

Рядом посадили Ханса. Кровь с виска уже добралась до шеи. Грета держала его за руку и что-то быстро говорила по-немецки. Руслан сидел на земле, привалившись к столбу беседки, и ругался сквозь зубы, держась за плечо.

– Этого сюда, – коротко сказал Вадим, кивнув на Руслана.

– Я сам встану, – огрызнулся тот.

– Тогда вставайте.

Карина почти машинально подняла телефон, чтобы снять происходящее – не из бессердечия, не ради контента, а по инстинкту человека, который документирует реальность в момент её разлома.

Вадим мгновенно накрыл объектив ладонью.

– Уберите.

Карина дёрнула телефон назад.

– Что вы делаете?

– Уберите камеру.

– Люди должны видеть, что происходит.

– Людям сейчас нужна помощь, а не съёмка.

– Я фиксирую события.

– А я вытаскиваю живых из-под вашего «контента».

Он сказал это тихо, но от злости в его голосе воздух вокруг будто стал жёстче. Карина прищурилась. Вадим взял новую повязку.

– Если хотите помочь, держите свет и молчите.

Карина не отвела взгляда.

– А если я хочу знать, кто лечит людей?

– Потом узнаете.

– Или не хочу ждать «потом».

Он резко перевёл взгляд на Руслана и уже другим тоном сказал:

– Двигайте пальцами.

Руслан выругался.

– Двигаются.

– Хорошо. Кости, скорее всего, целы. Ушиб и, может быть, вывих. Потом разберёмся.

Карина смотрела на Вадима всё внимательнее. Он не просто умел перевязывать. Он работал: каждое движение было выверенным и экономным. И его раздражение на камеру тоже было не просто раздражением человека, не любящего сниматься. В нём чувствовалось что-то другое. Почти страх. Или не страх – привычка защищаться раньше, чем зададут правильный вопрос.

– Вы врач? – снова спросила она.

– Нет.

Это прозвучало слишком быстро.

– Тогда кто вы?

Вадим поднял голову.

– Человек, который сейчас занят.

Именно эта фраза задела её сильнее предыдущих. Не грубость. Не отказ. А то, как уверенно он решил, что может ничего не объяснять. Карина почувствовала холодную неприязнь – не к его помощи, а к его закрытости, к этому спокойствию человека, который привык сам решать, сколько другим можно знать.

– Вы так уверены, что вам все должны доверять на слово? – тихо спросила она.

Он ответил, не отрываясь от перевязки головы Ханса:

– А вы так уверены, что камера даёт вам право на всё?

Она уже открыла рот для ответа, но в этот момент из темноты вылетел Ермек. В халате. Босиком. С мокрыми волосами. С лицом человека, которого только что унизила сама планета.

– Что это за бардак?! – заорал он ещё на подходе. – Кто здесь отвечает за безопасность?!

Никто ему не ответил. Потому что у всех были занятия поважнее. Ермек огляделся, словно не мог поверить, что его голос вдруг перестал быть центром происходящего.

– Эдуард! – крикнул он. – Это что вообще было?!

– Землетрясение, – не оборачиваясь, сказал Эдуард.

– Я вижу, что землетрясение! Почему свет отключили?!

– Потому что столб рухнул.

Ермек поднял телефон.

– Я сейчас позвоню… вызову бригаду ремонтников.

Он замолчал, увидев одно едва живое деление связи. Сделал вызов. Телефон подумал. Не соединил. Ермек посмотрел на экран так, будто это была личная измена.

– Что за ерунда…

– Попробуйте ещё раз, – спокойно сказал бармен, проходя мимо с аптечкой.

Иронии в его голосе было так мало, что от этого становилось только смешнее. Ермек снова нажал вызов. Снова ничего. Природа с поразительным вкусом выбрала момент, чтобы объяснить ему цену его связей.

– Да вы знаете, кто я?! – почти рефлекторно рявкнул он в темноту.

Никто не отреагировал. Впервые за очень долгое время его имя не дало никакого эффекта. Это было, пожалуй, самое тяжёлое испытание, которое ему ещё доводилось переживать.

Анатолий, техник, уже бежал к отдельному зданию генератора с фонарём в зубах. За ним спешил водитель-снабженец. Вокруг беседок люди постепенно собирались плотнее. Кто-то дрожал от холода. Кто-то – от выброса адреналина. Кто-то уже пытался шутить слишком громко, потому что иначе пришлось бы признать страх. А потом земля снова дрогнула. Не так сильно, как в первый раз. Но достаточно, чтобы все разом замолчали. Посыпались мелкие камни. Деревянные стойки беседок коротко скрипнули. У кого-то вырвался крик.

Афтершок, – автоматически сказал Касымов. Но внутри уже знал: всё не так просто.

Для обычной последовательности это было естественно. Для этой – тревожно. Толчок быстро затих. Люди стояли в темноте, прижимая телефоны и друг друга. Касымов отошёл от беседок на несколько шагов и поднял взгляд к горам. Облачная линия уже почти не была видна, но он всё равно как будто видел её сквозь темноту. В голове складывались слишком многие детали. Дневной локальный толчок, линия ОСТИ над хребтом, теперь это ночное сильное событие – всё выстраивалось в нехорошую последовательность. Слишком похожую на подготовку большого разрыва. Расстояние до эпицентра, если судить по характеру колебаний и по тому, как отработало здание. Интенсивность здесь. Отель устоял, хотя здесь было не меньше 7 баллов, а на склоне, возможно, и сильнее. Дорогу срезало, но склон не ушёл всем телом вниз.

Он спустился к парковке, где несколько мужчин с фонарями уже смотрели на край серпантина. И увидел. Дорога вниз была не просто перекрыта камнями – её не стало. На одном участке склон съехал вместе с асфальтом. Часть полотна висела в пустоте, дальше начиналась чёрная рваная осыпь и груды камня. Машиной не пройти, пешком – тоже почти невозможно. Рядом стоял парень, который днём занимался экскурсиями и тропами. Гид. До этого Касымов замечал его только фоном. Теперь в его голосе впервые появилась настоящая роль.

– Вниз нельзя, – сказал он спокойно. – Там всё ушло.

– А пешком? – спросил Эдуард.

Гид покачал головой.

– Сейчас – нет.

Касымов ещё раз посмотрел вниз, потом на тёмную линию гор. И в этот момент понял. Если бы это был главный разрыв на активированном сегменте, здесь было бы хуже. Намного хуже. Эти корпуса либо сложились бы, либо получили бы такие повреждения, что внутри уже нельзя было бы никого спасать. Значит, очаг дальше. Событие сильное, но не максимальное для этой системы. И главное – по характеру повреждений и работе склона это не выглядело как окончательная разрядка. И после ОСТИ, после последовательности микротолчков, после формы вечернего удара…

Он медленно выпрямился. В голове уже сложилась схема. Событие сильное. Но не главное. Теперь сомнений почти не осталось.

– Это был форшок, – сказал он.

Те, кто стоял рядом, повернулись к нему.

– Что? – спросила Карина.

Он посмотрел на неё, потом на Вадима, на испуганных людей под беседками, на Ермека в халате, всё ещё пытавшегося поймать сеть, как будто сеть могла вернуть ему мир.

– Это был не основной разрыв, – сказал Касымов уже громче. – Сильное событие. Но не главное.

– Откуда вы знаете? – резко спросила Карина.

– По характеру колебаний, по вероятной дистанции до очага, по повреждениям здесь и по тому, как отработал склон.

– То есть будет ещё? – тихо спросила мать Тимура.

Касымов перевёл взгляд на темноту гор. И ответил:

– Да.

В этот момент в хозяйственном блоке рявкнул генератор. Сначала коротко, с надсадным хрипом. Потом ещё раз. И ещё. Через несколько секунд по территории потянулся низкий механический гул, и в окнах главного корпуса вспыхнул жёлтый, неровный свет. Но он уже не казался спасением. Потому что свет можно включить. А горы – нет.

## ГЛАВА 8. ПОСЛЕ УДАРА


Рассвет в горах наступал медленно: сначала посерели дальние хребты, потом из темноты начали проступать сосны. Потом свет коснулся крыши отеля, разбитых стёкол на террасе и камней, которых вчера здесь не было. После землетрясения местность будто за ночь постарела на несколько лет. Воздух пах не только хвоей и холодной водой, как обычно в горах по утрам. В нём стоял новый запах – сырой земли, пыли, сломанного дерева и чего-то минерального. Склон выше отеля был перечёркнут свежими светлыми шрамами осыпей. На парковке прошла трещина, неширокая, но достаточно длинная, чтобы на неё никто не смотрел спокойно. У одной из беседок лопнуло стекло. На террасе ресторана лежали каменная крошка и обломки декоративной облицовки. Хозяйственная постройка у дальнего края двора перекосилась так, будто ещё один толчок – и она ляжет на бок.

Люди почти не спали. Кто-то вообще не ложился. Кто-то засыпал на пятнадцать минут и просыпался от собственного сердцебиения. Некоторые просто сидели, завернувшись в плед, и смотрели на светлеющее небо, как будто от его цвета зависело, будет ли жить дальше этот день.

Галымжан Касымов встретил рассвет на улице. Ему не хотелось находиться под крышей. Хотя отель устоял хорошо, и именно это было одним из самых тревожных признаков. Он стоял у края площадки, в куртке, накинутой поверх вчерашней одежды, и смотрел на горы. После форшока они казались враждебно молчаливыми. Касымов опустил взгляд на дорогу вниз. Даже отсюда было видно, что серпантин оборван. Не завален камнями, а вырван из склона. Как будто кто-то гигантской ложкой вычерпнул из горы кусок дороги вместе с грунтом и щебнем.

Он провёл ладонью по лицу – глаза болели от бессонницы. Но мысли от этого не мутнели, а становились только жёстче. В голове жила ясная мысль: если это был форшок, значит ночь была не концом, а предупреждением.

За его спиной хлопнула дверь.

– Вы вообще спали? – спросил Эдуард.

Касымов обернулся. Владелец отеля выглядел хуже, чем хотел казаться. Лицо небритое, под глазами тени, на куртке пыль, будто он уже успел проверить всю территорию. Но голос держал ровно.

– Нет, – сказал Касымов. – Вы?

– Час, может, полтора. Урывками.

Они оба посмотрели на склон.

– Люди начинают паниковать, – сказал Эдуард. – Надо что-то решать, пока это не началось всерьёз.

Касымов кивнул.

– Начнётся.

– Спасибо, успокоили.

– Я не успокаиваю. Я предупреждаю.

Эдуард выдохнул, но спорить не стал.

Внизу, у беседок, уже собирались люди. Бармен раздавал чай в бумажных стаканчиках. Салтанат пыталась поймать связь. Немецкая пара сидела на лавке под пледом, Ханс держал компресс у виска. Тимур с зафиксированной рукой выглядел бледным и гордым одновременно. Руслан ходил короткими кругами, придерживая плечо и, кажется, больше переживая из-за разбитого телефона, чем из-за самой ночи.

И, конечно, появился Ермек. Он вышел из корпуса в новых кроссовках, чистой куртке и с лицом человека, который решил, что после переодевания катастрофа начнёт относиться к нему уважительнее.

Алина вышла за ним медленно. В ней было то редкое утреннее молчание, которое возникает не от усталости, а от понимания: жизнь внезапно стала больше твоего удобства. Она сразу посмотрела вниз, туда, где дорога исчезала за поворотом, и Касымов понял по её лицу: дороги больше нет.

Ермек, как и следовало ожидать, ещё нет.

– Так, – громко сказал он, будто открыл совещание в акимате. – Всем успокоиться. Сейчас всё организуем.

Руслан тихо фыркнул. Бармен отвёл взгляд. Карина, сидевшая на перилах террасы с кружкой кофе, даже не подняла головы – только угол её рта едва заметно дрогнул.

Ермек подошёл к краю площадки, достал телефон, посмотрел на экран и поднял аппарат повыше.

– Ловит, – объявил он тоном человека, который только что лично восстановил связь с цивилизацией.

Касымов тем временем отошёл на несколько шагов в сторону, туда, где с небольшого выступа выше парковки иногда появлялось одно устойчивое деление сети. Эту особенность ему вчера показал кто-то из персонала. Он поднялся выше, достал телефон и набрал номер института.

Почти одновременно Ермек, стоя у другой стороны площадки, дозвонился до своего подчинённого.

В горном воздухе эти два разговора звучали как спор двух разных миров.

– Алло, Данияр? – сказал Касымов, прикрывая микрофон ладонью от ветра.

– Галымжан Серикович? Слава богу. Вы где?

– Возле БАО. Как обстановка?

На том конце был слышен шум голосов, хлопанье дверей, чей-то резкий приказ. Дежурная смена Института сейсмологии жила уже не ночным, а чрезвычайным режимом.

– Подтвердили М6.6, – быстро сказал Данияр. – Эпицентр восточнее, горная зона, около ста километров. По городу местами до семи баллов. Много локальных повреждений. Старый фонд посыпался. Паника была сильная.

Касымов перевёл взгляд на облака над хребтом.

– А последовательность перед основным толчком?

Пауза.

– Вот тут странно, – сказал Данияр. – Мы как раз разбираем. Перед событием шла слишком регулярная серия микросигналов. Как будто кто-то сбрасывал напряжение… – он запнулся. – Ладно. Неважно.

– Договаривайте.

– Как будто напряжение сбрасывали ступенями.

Касымов ничего не ответил сразу.

Рядом, в нескольких метрах, Ермек уже орал в трубку:

– Ты меня вообще слышишь? Слышишь, нет?! Я в этом чёртовом отеле отрезан! Немедленно организуй мне машину, вертолёт, хоть что-нибудь!

Касымов сжал телефон крепче.

– Записи с высокогорной станции у обсерватории живы? – спросил он.

– Живы. Питание автономное. Но канал нестабилный. Полный массив лучше смотреть на месте.

– Понял.

– Галымжан Серикович… – Данияр понизил голос. – Мне не нравится форма сигнала.

– Мне тоже.

На секунду оба замолчали. Именно такие паузы опаснее любых слов: в них специалисты узнают не просто тревогу, а согласие с тем, что логика привычного мира дала трещину.

Рядом Ермек орал ещё громче:

– Что значит «город»? Что значит «не до меня»?! Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?!

Теперь Касымов невольно слышал и ответ с того конца – мужской голос, усталый, срывающийся, но старающийся не выйти из субординации:

– Ермек Нурланович, послушайте, в городе коллапс. Люди спят на улицах, много домов повреждено, идут вызовы, МЧС перегружено, больницы забиты травмами. Сейчас помощь распределяют по городу. У нас больше двух миллионов человек…

– А я, по-твоему, не человек?! – возмутился Ермек.

– Я этого не говорил.

– Тогда вытащи меня отсюда!

– Сейчас вряд ли кто-то поедет за группой людей в горах, когда город сам в аварийном режиме.

Ермек замолчал. На секунду. Потом его лицо исказилось в таком оскорблённом недоумении, будто подчинённый не отказал ему, а публично опроверг само существование его статуса.

– Повтори.

– Вряд ли помощь придёт быстро, – устало сказал голос. – Сейчас спасают город.

Это был, возможно, первый честный ответ, который он услышал за много лет.

Касымов, всё ещё слушая Данияра, мельком посмотрел на Ермека и впервые за всё утро почувствовал к нему не раздражение, а почти научное любопытство. Интересно было наблюдать, как человек с таким количеством внутренних подпорок сталкивается с реальностью, которой всё равно, чьего он уровня.

– Данияр, – сказал Касымов. – Мне надо на станцию.

– Я бы сделал то же самое.

– И ещё. Сравните первый толчок, позавчерашний дневной, с ночным массивом. По импульсной структуре.

– Уже начали.

– Если увидите совпадение – не озвучивайте никому. Только мне.

– Понял.

Связь захрипела. Касымов быстро попрощался и отключился.

А Ермек остался стоять с телефоном, глядя в экран так, будто ему только что сообщили, что в мире отменили саму идею связей, блата и кумовства.

– Что случилось? – тихо спросила Алина.

Ермек медленно поднял голову.

– У них… проблемы в городе.

– Я так и подумала.

– Сказали, за нами никто не приедет.

– Я тоже так и подумала.

Он посмотрел на неё так, будто её спокойствие оскорбляло его больше самой новости.

– Алина, ты не понимаешь.

– Нет, Ермек, это ты не понимаешь.

Она кивнула вниз, на разрушенную дорогу.

– Её больше нет.

Он резко развернулся, будто только сейчас вспомнил, что у него вообще-то есть внедорожник, а внедорожник в сознании таких людей почти всегда выглядит как магический артефакт, способный победить геологию.

– Сейчас посмотрим, – сказал он.

И пошёл к своему чёрному джипу с той решимостью, которая у таких людей иногда похожа на отвагу.

Эдуард собрал людей у беседок. Говорил он без лишнего пафоса, без попытки изображать начальника. Просто как человек, которому волей обстоятельств пришлось взять управление на себя.

– Слушайте все, – сказал он. – Паника нам сейчас точно не поможет. Надо решить три вещи. Первое: кто ранен и кому ещё нужна помощь. Второе: что у нас со связью и электричеством. Третье: есть ли дорога вниз.

– Её нет, – сказал гид Азиз, стоявший чуть поодаль.

– Мы сейчас проверим, – упрямо ответил Ермек, уже залезая за руль.

Никто не стал его останавливать. Даже Карина, обычно не упускавшая случая вмешаться в чужую глупость, только подняла брови и посмотрела на Руслана. Руслан ответил ей таким же взглядом. Иногда люди без слов приходят к одному выводу: это должно произойти.

Ермек завёл двигатель с выражением лица человека, который вот-вот победит не только оползень, но и всю систему тектонических разломов Северного Тянь-Шаня.

– Я спущусь, – заявил он через опущенное стекло. – И организую помощь.

– Организуй себе сначала мозги, – тихо пробормотал Руслан, но достаточно тихо, чтобы услышали только ближайшие.

Алина к машине не подошла.

– Ты не едешь? – спросил Ермек.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не идиотка.

Это ударило по нему сильнее, чем хотелось бы ей показать.

– Отлично, – сказал он. – Оставайся.

Он вывернул руль и поехал вниз. Все невольно смотрели вслед машине. Сначала джип шёл уверенно. Широкие колёса, высокий клиренс, хороший мотор – всё это действовало на нервы зрителям почти так же сильно, как на самолюбие водителя. Почти хотелось, чтобы он действительно доехал. Иначе мир окажется слишком честным. Но мир оказался честным. За первым же поворотом начиналась разорванная дорога. Огромный кусок серпантина был срезан вместе со склоном. Асфальт кончался рваным краем, дальше шла свежая серая осыпь. Ермек остановился. Постоял. Вышел. Посмотрел вниз. Снова сел. И, как и следовало ожидать от человека, привыкшего решать проблемы самоуверенностью, решил объехать по верхней грунтовой кромке.

– Нет, – тихо сказал Касымов.

Но было поздно. Под передним колесом пополз рыхлый грунт. Джип качнуло. Ермек дёрнул рулём – слишком резко. Машину накренило, она съехала ещё немного, зависла на секунду, как будто сама задумалась, стоит ли унижать его до конца, и всё-таки медленно, с тяжёлым глухим стоном перевалилась на бок. Не кубарем вниз. Не эффектным падением в пропасть. А именно боком – нелепо, обидно, до смешного символично.

С площадки возле отеля это было видно почти идеально. Руслан первым не выдержал и хрюкнул от смеха. Карина закрыла ладонью рот, но глаза её смеялись в открытую. Даже Эдуард коротко выдохнул сквозь нос.

Через минуту из водительской двери, которая теперь смотрела в небо, показался сам Ермек – пыльный, злой и ещё более оскорблённый, чем после разговора с подчинённым. Он вылез наружу, оглядел перевёрнутый внедорожник, дорогу, горы, и небо – всё, что сговорилось против него за последние полчаса, – и произнёс с ледяной, почти трогательной ненавистью:

– Прекрасно.

Когда он поднялся обратно к отелю пешком, уже без машины, пыль на его куртке выглядела особенно поучительно.

– Ну? – спросил Руслан невинно. – Как дорога?

Ермек посмотрел на него так, будто сейчас оформит оползень в качестве административного правонарушения.

– Там… сложности.

– Да что вы, – сказала Карина. – А с виду всё так надёжно.

Алина ничего не сказала. Только отвела взгляд. Кажется, именно в этот момент она окончательно перестала видеть в нём что-то, кроме человека, который говорит громче, чем думает.

После этого люди начали воспринимать Эдуарда не как владельца отеля, а как единственного вменяемого человека с планом.

– Генератор работает, – доложил Анатолий. – Основной контур запитал корпус, но лучше экономить. Если пойдут ещё толчки – неизвестно, сколько протянем.

– Воду проверили? – спросил Эдуард.

– Пока есть.

– Связь?

– Очень плохая.

– Ладно. Значит, так. Никто один по территории не ходит. Все передвигаются группами. Если будет новый толчок – сразу на улицу, к беседкам.

Он говорил просто, но люди слушали. Вадим в это время сидел у одной из скамеек и снова осматривал Тимура. Мальчик держался хорошо, хотя был бледнее, чем следовало бы. Карина наблюдала за Вадимом уже не с обычным раздражением. Теперь к нему примешалось осторожное, цепкое, профессиональное любопытство. Слишком уверенные руки. Слишком грамотно наложенная шина. Слишком резкая реакция на камеру. Слишком быстрое «нет» на вопрос, врач ли он.

Она отошла к ресепшену, где Салтанат раскладывала бумаги и пыталась привести стойку в порядок.

– Мне нужна зарядка, – сказала Карина, а когда девушка обернулась к ящику, быстро скользнула взглядом по регистрационному журналу.

Записи были открыты. Она увидела фамилии, номера комнат, даты – Темиров Вадим Сергеевич. Этого было достаточно. Она отошла в сторону, достала телефон, поймала слабый интернет и вбила имя в поиск. Сеть грузилась мучительно медленно, но когда страницы открылись, Карина перестала моргать. Старая статья. Фото из зала суда. Заголовок: Хирург Вадим Темиров лишён права на медицинскую деятельность после резонансной операции. Она открыла материал. Потом второй источник. Потом третий. Подросток. Ошибка на операции. Инвалидность. Суд. Лицензия отозвана. Её лицо застыло. Внутри всё встало на свои места так быстро, что стало холодно. Вот почему рюкзак. Вот почему движения. Вот почему камера его раздражает. Вот почему он соврал.

– Ну конечно, – тихо сказала она.

Теперь это был не просто неприятный человек с тайной. Это был её объект. Но она всё ещё не знала, что правда о нём неполная.

Касымов в это время стоял отдельно и думал о станции у обсерватории. После разговора с институтом сомнений почти не осталось: если он хочет понять, что произошло с первым толчком и почему форшок развивался так, как развивался, ему нужны были сырые данные с ближайшей высокогорной станции. Не интерпретация, не предварительный отчёт, не сводка – а запись.

Он подошёл к Эдуарду.

– Мне нужно наверх, – сказал он.

– Куда?

– К сейсмостанции у обсерватории.

Эдуард посмотрел на него долгим взглядом человека, который очень хотел бы услышать сейчас любую просьбу, кроме этой.

– Зачем?

– Потому что у меня есть основания полагать, что первый толчок был аномальным.

Эдуард моргнул.

– В каком смысле?

– В таком, который я пока не готов объяснять без данных.

Эдуард помолчал.

– Идти далеко?

– Полтора-два часа. Если тропа цела.

Гид Азиз, стоявший неподалёку, сказал:

– Тропа есть. Но местами после осыпи может быть узко.

– Я пойду, – сказал Вадим.

Касымов повернулся к нему.

– Вам зачем?

Вадим посмотрел в сторону гор.

– У меня точка посадки выше. Возле обсерватории. Если вдруг случится чудо и за мной всё-таки прилетят – я должен быть там.

Оба понимали, что вертолёт, скорее всего, уже не прилетит. Но некоторым людям нужна не вероятность, а направление движения. И Касымов это уважал.

– Хорошо, – сказал он. – Пойдём вместе.

Именно в этот момент Карина, держа телефон в руке, подошла к собравшимся у беседок. Её лицо было спокойным. Даже слишком. Она уже была уверена, что молчание здесь было бы соучастием.

– Думаю, вы все должны кое-что знать, – сказала она.

Она держала телефон так, будто это был документ обвинения. Люди обернулись. Вадим медленно поднял голову.

– О чём? – спросил Эдуард.

Карина посмотрела на Вадима, не мигая.

– О том, кому вы этой ночью доверили жизни.

Тишина стала плотной.

– Вадим Темиров, – произнесла она. – Хирург. Бывший хирург. Лишён лицензии после врачебной ошибки. Подросток после его операции остался инвалидом.

Слова упали в утренний воздух тяжело и сразу. Мать Тимура отшатнулась от Вадима быстрее, чем успела понять, что делает. Руслан поднял брови. Ханс не понял половины слов, но по интонации понял всё остальное. Ермек, ещё пыльный после переворота, даже выпрямился – наконец-то нашёлся кто-то, кто ещё хуже выглядит на фоне общей беды.

Вадим не двигался.

– Это правда? – тихо спросил Эдуард.

Карина не дала ему ответить.

– В интернете достаточно материалов. Суд. История подростка. Запрет на практику.

И только после этого Вадим встал. Лицо его стало холодным, почти каменным.

– Вы закончили? – спросил он.

– Нет, – ответила Карина. – Люди должны знать, кому здесь можно доверять, а кому нет.

– Вы не знаете ничего, – сказал он.

– Я знаю достаточно.

– Нет. Вы знаете заголовки. Не историю.

Карина шагнула ближе.

– И вы всё равно соврали.

Он сжал челюсти, но голос оставался ровным.

– Я никому ничего не обещал.

– Кроме того, что умеете лечить.

– Я умею.

– А ваш пациент – нет?

Это был удар, нанесённый при всех. Вадим на секунду действительно потерял самообладание. Не внешне – внутри. Это было видно только по тому, как напряглась шея и как жёстче стали плечи.

Касымов вмешался раньше, чем он ответил.

– Хватит, – сказал он.

Карина перевела взгляд на него.

– Почему? Теперь не время для правды?

– Теперь не время для суда.

– Удобно. Опять.

– Теперь время понять, как нам всем выжить.

Эдуард поддержал его сразу:

– Все разговоры потом. Сейчас никого не интересуют интернет-статьи больше, чем следующий толчок.

Но слова Карины уже сделали своё дело. Люди смотрели на Вадима иначе. Не как на спасшего ночью человека. А как на человека, за которым тянется чужая беда. И именно это было самым опасным: не крик, не драка, а холодная, неловкая тишина недоверия.

Вадим это почувствовал сразу. И, возможно, именно поэтому сказал:

– Я всё равно иду наверх.

Не как оправдание, а как вызов.

Касымов кивнул.

– Через десять минут.

Азиз уже собирал маленький рюкзак.

Карина смотрела им вслед, и в её глазах теперь было не просто подозрение, а удовлетворённая жёсткость человека, уверенного, что он докопался до правды. Но правда, как это часто бывает, только начинала раскрываться.

Когда они вышли на тропу, солнце уже окончательно поднялось над хребтом. Касымов шёл первым, за ним Азиз, потом Вадим. Отель остался ниже, среди сосен, со своей человеческой паникой, перевёрнутым джипом Ермека, недоверием, ранеными и фонарями, которые ночью казались спасением, а утром выглядели просто фонарями. Поднимались молча. Вадим проверил телефон – сигнала почти не было. Касымов смотрел не на экран, а на горы. И чем выше они поднимались, тем больше ему не нравилось небо. Облачная структура над хребтом действительно вытянулась. Она стала длиннее. Чище. Определённее.

На одной из площадок Касымов остановился, достал телефон, поймал интернет и открыл несколько старых публикаций, которые когда-то считал околонаучной экзотикой. Он помнил саму гипотезу, но никогда не воспринимал её всерьёз: длина облачной структуры, возможно, коррелирует с магнитудой будущего события. Касымов поднял глаза к небу. Если это правда… если хотя бы часть этого правда… если линия действительно выросла… Он почувствовал, как по спине проходит холод, не связанный с горным воздухом.

– Что? – спросил Вадим.

Касымов посмотрел на него не сразу.

– Я всю жизнь считал это чепухой, – сказал он. – А теперь не уверен, что имею право смеяться.

– О чём вы?

– О том, что мы, возможно, видим приближение главного удара.

Вадим ничего не ответил. Впереди, выше по тропе, уже показались строения обсерватории. И Касымов вдруг с пугающей ясностью понял: если записи станции подтвердят его догадку, назад он уже не вернётся тем же человеком, каким был вчера. Одно дело – пережить землетрясение.

И совсем другое – узнать, что кто-то, возможно, научился их начинать.

## ГЛАВА 9. ТРИГГЕР


Станция стояла выше озера, на каменистом уступе. Издалека она выглядела не как научная станция, а как забытый военный дот: низкий бетонный короб, антенна, металлическая дверь, серые потёки на стенах. Дверь открылась с усилием. Ржавые петли протестующе скрипнули. Внутри пахло сыростью, пылью, старым железом и озоном. Вдоль стены тянулся кабельный жгут, местами перемотанный изолентой. На столе у дальней стены стояли толстые мониторы, потемневшие системные блоки и приборы с пожелтевшими наклейками.

На стене висела табличка в тонкой алюминиевой рамке.


МОДЕРНИЗАЦИЯ СТАНЦИИ – 2021


Касымов посмотрел на неё дольше, чем следовало.

– По документам здесь всё новое, – тихо сказал он.

Вадим оглядел комнату.

– Тогда где оно?

Касымов криво усмехнулся.

– Скорее всего… где-то в отчётах.

Азиз провёл ладонью по спинке стула, посмотрел на оставшуюся на пальцах серую пыль и фыркнул.

– Хорошо модернизировали.

Металлическая обшивка антенны коротко звякнула. Внутри станции этот звук прозвучал так, будто кто-то постучал по стене костяшками пальцев. Касымов сел к компьютеру и нажал кнопку включения. Старый системный блок загудел неохотно. На мониторе вспыхнул тусклый прямоугольник, потом загрузился старый интерфейс: серые окна, угловатые шрифты, таблицы и архивы. Он открыл каталог последних дней. На экране появились три нужные записи: позавчерашний первый толчок, вечерний слабый сигнал и ночной форшок.

Он не стал начинать с подозрительного сигнала и сначала открыл самое крупное и понятное. Форшок M6.6. На мониторе вытянулась плотная живая линия. Касымов увеличил начало записи, потом весь интервал, потом соседний канал. Сигнал выглядел естественно: нормальный приход фаз, развитие разрыва, широкий и тяжёлый хвост колебаний. Он открыл ещё одну станцию, потом ещё одну и карту сети.

– Смотрите, – сказал он Вадиму. – Вот первые вступления. Сначала P-волна. Потом S. Всё как должно быть. Разница по времени между станциями укладывается в геометрию очага. Здесь нет ничего искусственного.

Вадим стоял у него за плечом, скрестив руки. Он понимал не всё, но слушал сосредоточенно.

– Эпицентр? – спросил он.

– Примерно сто километров от Алматы. Восточный сегмент системы. Глубина нормальная, для этого района вполне рабочая. – Касымов перевёл взгляд на соседний график. – Это настоящее тектоническое землетрясение. И по его месту в последовательности оно больше похоже на форшок.

Азиз тихо выдохнул.

– Значит, вы всё-таки были правы.

Касымов не ответил. Он просто закрыл окно форшока и открыл позавчерашний первый толчок.

После ночного удара люди в отеле двигались медленнее: вчерашняя легкомысленность исчезла. Кто-то осматривал трещины на стенах, кто-то сидел на лавке с кружкой чая, глядя в одну точку.

Эдуард уже с утра ходил по территории быстрым шагом и говорил коротко. Проверил генератор. Посмотрел бак с водой. Вывел на стол у кухни запас консервов и круп. Салтанат отправил переписать, кому нужны лекарства. Жанара поставила готовить бульон и чай. Не объявляя себя начальником, за полчаса он стал тем, к кому люди автоматически обращались.

Карина стояла у перил террасы и смотрела вниз, на склон, где обрыв дороги был виден даже отсюда – чёрный рваный шрам на сером теле горы. Она почти не спала. Сцена сегодняшнего утра всё ещё сидела в ней холодной иглой: как она читала вслух статью про Вадима, как люди оборачивались к нему, как он стоял с лицом человека, давно знающего, что оправдания никого не интересуют.

Её раздражало другое: даже после разоблачения мир не сработал так, как должен был. Правда о прошлом не уничтожила его сразу, а только повисла над ним тяжёлой тенью. Для Карины это было невыносимо. Потому что именно так, по её опыту, и жили виноватые: делали что-то страшное, потом что-то полезное, и мир начинал путаться, будто доброе действие может обнулить чужую сломанную жизнь.

– Вы завтракать будете? – спросила Салтанат, осторожно подходя сзади.

Карина обернулась.

– Позже.

Салтанат замялась.

– Вы, наверное, правильно сделали. Просто он ведь ребёнку помог.

– И что?

– Ничего.