# Силуэт

Рустам Магомедов

Мир уничтожен метеором, принесшим не только разрушение, но и аномальные изменения, стершие грань между живым и мертвым. Главный герой, проведший годы в подземном бункере, вынужден подняться на поверхность, чтобы найти напоминание о прежней природе. В одиночку он проходит через руины цивилизации, сталкиваясь с холодом, радиацией, мутировавшими существами и теми, кто уже не является ни живым, ни мертвым. Это история пути через мертвый мир, где единственной целью остается хрупкая надежда найти кусочек прошлого.

## Глава 1: Подземелье

смеясь. Я, бормоча что-то о лекциях по квантовой физике, которую сам с трудом понимал, пытался заплести её длинные светлые волосы в косу. Получалось криво, волосы путались. Она смеялась. Звонко, без этого хрипа в горле. Звук того смеха теперь казался призрачным, нереальным, будто его никогда и не было.

Она таяла на глазах. С каждым днём черты лица становились резче, прозрачней, словно её рисовали на тонкой, постепенно испаряющейся плёнке.

Я потянулся к шнуру и щёлкнул выключателем.

Свет погас. Тьма накрыла наш угол сразу, густо, как тяжёлое одеяло. В ней мгновенно растворились очертания тумбочки, полки, складки одеял на её койке. Исчезла та страшная чёткость её костей под майкой. Осталась только темнота – плотная, почти осязаемая.

Это было единственное укрытие. От её лица. От моих мыслей. От этой комнаты.

Лишь одна узкая полоска тусклого жёлтого света пробивалась из коридора через щель между занавеской и косяком. Она лежала на стене, дрожала от чьих-то шагов снаружи. Безмолвная, бесполезная полоса. Её было достаточно, чтобы видеть контур койки и тень моей собственной руки, лежащей на одеяле. Больше ничего. И в этом была странная, обманчивая безопасность.

Я снял куртку, пропахшую металлической пылью и потом. Повесил на спинку стула – там уже висела её кофта. Потом опустился на свою койку и уткнулся лицом в подушку. Наволочка была холодной и пахла старой тканью, но через несколько секунд от дыхания в ней появилось маленькое тёплое пятно.

Лежал неподвижно, стараясь дышать тише. И слушал как доносилось её дыхание. Сознание цеплялось за этот звук, как за единственную нить в темноте. Пока он есть – она здесь.

Тело ныло: спина от четырех часов в сыром тоннеле, пальцы от постоянной работы с холодным железом, голова от тусклого света ламп и этого вечного гула. Боль была разной: острая в плече, тупая в пояснице, ноющая где-то глубоко в костях. Она стала привычным фоном, как тот самый гул станции. Только этот гул был внутри.

Для чего?

Мысль возникла сама собой, круглая и пустая, как пробоина в трубе. Зачем чинить эти трубы, если через них всё равно течёт ржавая жижа? Зачем получать талоны, чтобы есть безвкусную кашу, которая лишь отсрочивает тот день, когда станет нечем дышать? Зачем слушать этот хриплый звук зная, что с каждым днём он становится тише?

Раньше ответ был. Катя. Нужно было добыть её таблетку, её паёк. Но теперь таблетка – ложь. Паёк не лечит. Выживание ради выживания. Пока либо трубы не лопнут окончательно, либо не перестанет дышать она. А потом, наверное, наступит моя очередь.

Я перевернулся на бок, лицом к стене. Бетон был шершавым и холодным даже через сантиметр воздуха.

Где-то на том свету, если он есть, наша мама. Она умерла в первые дни. Нам с Катей «повезло» спуститься сюда. Получить этот шанс. Прожить эти четыре года в полутьме, наблюдая, как мир не просто умирает, а медленно, по частям, разлагается заживо.

Я зажмурился, пытаясь представить не то, что было (эти картинки блекли), а просто тишину. Полную, абсолютную. Без гула станции. Без хрипа в груди. Без скрипа моих суставов. Но даже воображаемая тишина была пугающей. В ней не было места даже для этой бесполезной боли. В ней не было места вообще ни для чего. Я снова перевернулся на спину.

Дыхание сбилось, участилось на несколько секунд, потом вернулось к своему неровному ритму. Я замер, слушая. Ждал, когда оно успокоится. Вот оно и есть, подумал я. Весь смысл. Не в будущем, которого нет. Не в прошлом, которое умерло. А в этом звуке. В отслеживании пауз между вдохом и выдохом. В этой тихой, отчаянной вахте в темноте. Пока я его слышу – я не совсем один. И завтра снова встану в семь, надену вонючую куртку и пойду чинить трубы. Не ради будущего. Ради того, чтобы завтра вечером снова лежать здесь и слушать. И отсчитывать эти хриплые, драгоценные секунды тишины между её вдохами.

– Холодно? – её голос прозвучал из темноты. Хриплый, с той самой надтреснутой ноткой, что появлялась после долгого молчания. Но в интонации была та же старая, механическая забота. Даже сейчас. Даже когда каждый её вздох давался усилием.

Я сделал паузу. Ложь сформировалась на языке сама собой, гладкая и бесполезная. – Всё нормально.

Слова повисли в воздухе, густые и неправдоподобные. Всё было далеко не нормально. Пол был ледяным, куртка плохо грела, а в груди сидел холодный, тяжёлый камень, с которым не справиться никакой одеяло.

Я подтянул колени к груди, съёжившись в комок, и сказал тише, мягче, как когда-то говорил, чтобы убаюкать её: – Спи уже, ладно? Пожалуйста. Просто закрой глаза.

Перестань страдать, – думал я, глядя в темноту в её сторону. Хотя бы на время. Дай и мне передышку оттого, что я вижу твои страдания.

Темнота в углу стала гуще, тяжелее. Она заполнила пространство между нашими койками, как чёрная вода. В ней можно было утонуть. Или задохнуться.

Сколько прошло – минута или час? В этой темноте время тоже тонуло. Я уже начал проваливаться в тягучую дремоту, когда её голос разрезал тишину. Слова были простыми, выточенными из той же темноты:

– Марк… Что ты будешь делать когда я умру?

Я замер. Потом медленно перевернулся на бок. Пружины скрипнули – тихо, но в этой тишине звук показался оглушительным.

Эти слова висели в воздухе между нами уже несколько недель. Я видел их в её взгляде, когда она думала, что я не смотрю. Слышал в долгих паузах между её вопросами о воде, о свете. Теперь они были высказаны вслух. Обрели форму и вес. От них в груди стало пусто и холодно, как будто кто-то вынул все внутренности и оставил лишь ледяной сквозняк.

На этот вопрос не было ответа. Никакого. Но проигнорировать его теперь было нельзя. Он лежал между нами, как ещё один невидимый житель нашего угла.

– Ты что несешь? – слова вырвались резко, сдавленно, гораздо грубее, чем я планировал. Их подхлестнул страх. Не тот, что щиплет кожу, а глубокий, внутренний холод, сжимающий горло.

Тишина повисла между нами, густая и тяжёлая. Её нарушало только одно – её дыхание. Короткие, свистящие вдохи. Звук, похожий на трение старых листов пергамента. Каждый такой звук отмечал в тишине ещё одну маленькую потерю. Ещё один шаг.

Потом, почти шёпотом, из темноты донеслось:

– …Я хочу, чтобы ты нашёл цветок. Настоящий.

Слова были простыми. Детскими. В них не было просьбы о лекарстве, которого нет. О тепле, которого не добыть. Не было даже просьбы не болеть.

Она просила о цветке. Об одном. О чём-то хрупком, цветном, живом. О чём-то, что не пахнет сыростью, ржавчиной и болезнью. О кусочке того мира, который она не помнила, и видела только на потёртых страницах моей книги и на выцветшей фотографии. Мира, которого, возможно, уже не существовало нигде, кроме как в этих самых книгах и фотографиях.

Это была не капризная просьба больного ребёнка. Это было завещание. Последняя, самая простая и самая невозможная мечта.

Я молчал.

Её пальцы нащупали в темноте мою руку. Прикосновение было лёгким. И горячим.

Я хотел что-то сказать. Собрать в кулак все свои «не уходи», «держись», «пустяки». Но слова застряли, превратились в комок в горле. Любое слово сейчас было бы ложью. Любое прикосновение – подтверждением конца.

Мы лежали молча. Холод просачивался сквозь кожу, добирался до костей, заполнял пустоты, о которых я раньше не знал. И сквозь эту ледяную муть во мне проступило понимание: она прощает мне не то, что я кричал, не то, что злился на мир. Она прощает мне это. Моё молчание сейчас. Мою проклятую немоту. Мою голую, абсолютную невозможность сделать хоть что-то, кроме как лежать здесь и принимать её уходящее тепло, делая его частью себя – навсегда, как клеймо.

– Обещай мне.

Два слова. Они прозвучали не как просьба – как приказ, отданный с того берега, куда мне пока нет доступа. Её голос, ещё недавно хриплый от кашля, вдруг стал плоским, твёрдым, не терпящим возражений.

– Ты посадишь его. – Она отчеканила каждую букву. – Не для меня.

Её пальцы нашли моё запястье. Горячие, сухие – температура, которой уже не должно быть в этом теле. Они сжались с неожиданной силой.

– Для мира, которого я не знаю. И для тебя. Чтобы у тебя была причина просыпаться.

Внутри меня всё закричало: Не смей умолять меня о таком. Не смей прощаться. Но наружу не вырвалось ни звука.

– Я верю в тебя…

Её голос истончился, превратился в шёпот, в выдох. Но в нём не было страха – лишь бесконечная усталость человека, который нёс непосильный груз, и та всепрощающая нежность, что знала меня лучше, чем я сам себя.

– Спокойной ночи.

Она произнесла это так, будто говорила «прощай» солнцу, уходящему за горизонт. Так же тихо, так же неизбежно.

Она не просила надежды. Она оставляла мне долг. Единственную работу, у которой не было смены и не будет талона. Работу на всю оставшуюся жизнь.

Её пальцы всё так же лежали в моей руке – хрупкие, беззащитные, доверчивые. И этот миг, висящий на волоске между сном и вечным покоем, между надеждой и отчаянием, стал самым страшным испытанием в моей жизни. Потому что как можно уберечь от ночи того, кто сам становится её частью?

Молча, с болезненной осторожностью уложив её руку на одеяло, я перевернулся на другой бок, прижавшись лбом к шершавой, ледяной поверхности стены. Бетон оказался холоднее её ладони. Твёрже моей воли. Влага конденсата стекала по стене тонкими, извилистыми дорожками, оставляя на моей коже ощущение ледяных, безмолвных слёз.

Я ждал, что она скажет что-то ещё. Хоть слово. Любой звук. Но из темноты доносилось только это тихое посвистывание – как будто где-то вдалеке, в другом конце бесконечного туннеля, медленно спускали воздух. Звук становился всё тоньше, разряжённее. А потом исчез. Не оборвался, а именно исчез, растворился в гуле вентиляторов, как последняя капля воды в песке. И на его месте осталась дыра. Тишина не наступила – её не бывает в подземелье. Просто один знакомый звук навсегда покинул свой пост в хоре этого места.

Её дыхание остановилось.

Шелестящий звук, к которому я прислушивался каждую ночь, растворился.

Я не стал проверять пульс. Не стал звать. Просто лежал, прижавшись к стене, и смотрел в темноту, чувствуя, как холод бетона медленно просачивается через кожу. Вместе с ним просачивалось понимание. Обещание было дано. Долг – взят. Теперь в этом каменном кишечнике, кроме ржавых труб и цветных талонов, у меня появилась ещё одна работа. Невозможная. Бессмысленная.

Где-то наверху, сквозь метровые плиты и спрессованный столетиями грунт, доносился вой. Приглушённый, протяжный звук, будто огромный чугунный колокол раскачивается в вакуум. И выл он не по потерянным зеленым лугам и не по небу. Он выл просто так. Потому что это всё, что осталось.

* * *

Я не спал. Просто лежал, глядя в стену, и время потеряло смысл.

Сколько прошло? Час. Пять. Я перестал считать. Лежал на боку, чувствуя, как затекает шея, немеет левая рука, прижатая телом, – и не менял позы. Ведь каждое движение означало бы, что я признаю новую реальность. А я не был готов признать.

В углу рта скопилась слюна. Горькая, с привкусом той самой ржавчины, которой здесь пропитано всё. Я сглотнул. Горло саднило, будто я всю ночь кричал. Но я не кричал. Я вообще не издал ни звука.

Несколько часов назад, я сидел и смотрел на неё койку. Долго. Прислушиваясь к звукам. Чтобы убедится, что мои догадки верны. Потом встал, отодвинул занавеску и пошёл по коридору. Первый, кого встретил, – мужик из пятьдесят третьего, фамилии не знаю, просто лицо из столовой. Я сказал: «Помогите унести.». Он кивнул и пошёл за вторым. Они вернулись вместе, зашли, подняли койку – она была лёгкая, страшно лёгкая, почти ничего не весила – и унесли. Я стоял и смотрел, как занавеска колышется у них за спинами. Потом остановилась.

Я втянул носом воздух.

Запах в углу уже менялся. Знакомый, въевшийся в одеяла и подушку – запах болезни, пота, той особой гнили, что идёт изнутри ещё держался. Но к нему примешивалось что-то новое. То, от чего внутри всё сжималось сильнее. Запах был не сильным. Сначала я вообще думал, что показалось. Тонкий, чуть сладковатый – как прокисшее молоко, если его оставить надолго, но молоко здесь не водилось. Потом понял: это она. Не сама она – запах тела, которого уже нет. Остывшее тело пахнет иначе, чем живое. В этом запахе нет жизни, только химия. Формалин, ацетон, что-то ещё, для чего у меня нет названия. Но главное – железо. От нее пахло железом, как от ржавой трубы, только теплым. Странно: она остыла, а запах был теплым.

Через какое-то время я понял, что ждать больше нечего, и сел. Медленно, чувствуя, как хрустят позвонки – сухой, отчётливый звук в тишине. Посмотрел на её койку. Одеяло вздымалось теперь совсем невысоко. Почти незаметно. Там, где должно быть тело, угадывался едва заметный холмик. Она всегда была худой, но сейчас под тканью её почти не стало видно. Только очертания плеча и бедра – и всё.

Перевёл взгляд на полку. Фотография стояла на месте. Мать улыбалась с того берега, которого больше нет. Катя, четыре года, с бантами, смотрела в сторону – будто её уже тогда что-то отвлекало, что-то важное, чего мы не замечали. Рядом – книга. «Цветы. Естественная история».

Потом я посмотрел на свои руки. Грязные, в чёрных полосах машинного масла и ржавчины. Под ногтями – та же чернота. На костяшках – старая ссадина, которую я посадил позавчера, когда сорвался ключ. Пальцы, которые несколько часов назад держали её горячую ладонь. Я пошевелил ими. В суставах сидела тупая, ноющая боль – подарок от работы в тоннелях, от холодной воды, от постоянного напряжения. Боль была привычной, знакомой, почти родной.

Я поднялся и оделся. Сначала свитер – шерсть кололась, прохудившийся локоть привычно зиял дырой. Потом куртка, пропахшая потом и металлом. Сумка с инструментами лежала там же, у входа, – потёртый брезент, оттопыренный карман, куда я всегда совал пассатижи. Всё на своих местах. Только мир перекосился на один градус. И этот градус был всем.

Ноги держали плохо – от долгого лежания на жёстком. Я сделал шаг к её койке. Пол был ледяным даже сквозь толстые шерстяные носки, которые я не снимал уже неделю. Остановился. Посмотрел на одеяло. На то место, где должна быть её голова. На подушке остались несколько клочков её волос. А её самой нет.

Рука сама потянулась поправить одеяло. Зачем – не знаю. Просто руки сделали то, что делали каждое утро: подоткнуть край, чтобы не дуло, разгладить складку. Пальцы коснулись шершавой ткани. Одеяло было холодным. Я отдёрнул руку. Постоял ещё секунду. Потом задвинул занавеску. Брезент с сухим скрипом поехал по карнизу, с которого сыпалась ржавая крошка.

В коридоре горел свет. Тусклый, жёлтый, от которого болели глаза. Лампы мигали – одна через три. Гул станции никуда не делся – низкий, пульсирующий, он пронизывал всё: стены, пол, мои кости. Где-то далеко лязгнула железная дверь. Кто-то прошёл мимо, не глядя на меня. Я прислушался к себе. В груди, там, где раньше было что-то тёплое, когда я думал о Кате, теперь зияла пустота. Не боль. Не горе. Просто дыра, в которую уходили все звуки, все мысли, всё тепло.

Мне дали выходной день. Всего один. «В связи с утратой». Это звучало как цитата из какого-то регламента. Мне разрешили не ходить на работу. Как будто мое горе можно было измерить и упаковать в эти двадцать четыре часа. Как будто после них всё встанет на свои места.

Я не пошёл в столовую. Не пошёл в тоннель. Просто стоял у арки, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел, как мимо течёт чужая жизнь.

Бетон под лопатками был шершавым, в мелких крошках – я чувствовал их даже сквозь куртку. Где-то слева капала вода. Размеренно, каждые две секунды. Кап. Кап. Кап. Я начал считать, но сбился на семнадцатой.

Мимо прошла женщина. Лет сорока, худая, в стоптанных валенках. В правой руке – оцинкованное ведро, доверху полное водой. Она несла его слегка отставив в сторону, чтобы не задеть ногу. Вода плескалась через край с каждым шагом, оставляла на бетоне тёмную дорожку. Там, где она проходила, пол становился скользким. Женщина не смотрела под ноги – смотрела прямо перед собой, будто видела что-то в конце коридора, чего я не замечал. Ведро глухо стукнуло о её колено, когда она свернула направо, и звук этот разнёсся под низким потолком, как удар в пустой бочке.

Следом протащился мужик. Старый, или не старый – неухоженный, с чёрной сеткой морщин на шее. Телогрейка когда-то была синей, а теперь – бурая от масла, с блестящими пятнами на рукавах. Он тащил за собой ящик, доверху набитый железками. Болты, гайки, обрезки труб, пара ржавых уголков – всё это громыхало и позвякивало на каждом шагу, будто оркестр из одних ударных. Мужик дышал тяжело, с хрипом, но не останавливался. У него была смена. У всех была смена. Только у меня – нет.

У стены, прямо на полу, сидели двое. Парни, чуть младше меня. Один в чёрном свитере с вытянутыми рукавами, другой в какой-то телогрейке нараспашку. Они курили. Тот, что в свитере, сплюнул на пол густую слюну и размазал её подошвой. Второй засмеялся – коротко, картаво, будто поперхнулся. Они о чём-то говорили, вполголоса, я не слышал слов. Да и не хотел слышать.

Никто не смотрел на меня.

Люди отводили глаза за секунду до того, как наши взгляды могли встретиться. Женщина с ведром смотрела сквозь. Мужик с ящиком уставился в пол. Парни – те вообще сидели ко мне спиной, хотя место у стены было длинное, могли бы и в другом конце усесться.

Моё тело, привыкшее к физической усталости, теперь ныло от другого – от неподвижности, от непривычной свободы этого «дня в связи с утратой». Ломило поясницу, плечи, шею – всё сразу. Некуда было нести её таблетку. Не для кого было откладывать талон. Вся сложная, отточенная годами механика моего выживания – ради неё – остановилась. Остался только простой, чудовищный вопрос: ради чего?

Цветок, – пронеслось у меня в голове.

Это слово было чуждым здесь, среди бетона и ржавчины. Я с трудом вспоминал, как они выглядят. Пытался вызвать в голове картинку – и не мог. Только пятно. Только смутное знание, что когда-то что-то было. Цветное. Живое. А теперь осталась только сухая абстракция: «одуванчик», «ромашка», «василёк». Слова без веса, без запаха, без права на существование в этом мире. В мире, где само представление о цветке казалось абсурдным, почти безумным.

Где в этом бесконечном царстве камня, ржавого металла и пепла мог сохраниться хоть один хрупкий лепесток? Где найти то, что требует для жизни солнца, чистой воды и свежего воздуха – всего того, чего нет уже много лет?

Я отлепился от стены и пошёл. Сам не заметил, как вышел из жилого сектора. Не заметил коридоров, которые сворачивали налево, потом направо, потом снова налево. Ноги несли сами – старый, выученный за годы маршрут, который тело знало лучше, чем голова, потому что голова была пуста. Подошвы шаркали по бетону. Где-то капала вода – ритмично, каждые две секунды.

Я пришёл в сознание только когда упёрся взглядом в дверь. Она была приоткрыта. Из щели тянуло тёплым – там, внутри, работал калорифер.

Валентин сидел за столом, заваленным железным хламом. В руках у него был разобранный вентилятор – кишки наружу, провода торчат разноцветными жилами. Пальцы, покрытые тёмной сеткой старых ожогов и въевшейся грязью, перебирали их с привычной, почти машинной ловкостью. Он даже не смотрел, что делает – руки знали сами. Пепел от папиросы, зажатой в зубах, сыпался на стол, на железки, на провода.

Услышав шаги, он не поднял головы. Только тяжело вздохнул, будто продолжая давний внутренний разговор.

– Садись, – сказал он.

Я перешагнул порог и рухнул на табуретку. Та жалобно скрипнула, но выдержала. Металлические ножки царапнули по бетону.

В мастерской пахло маслом, палёной изоляцией и ещё чем-то тёплым, почти уютным – может, старым деревом от ящиков, может, просто самим Валентином. Калорифер гудел ровно, сухо, по-домашнему.

Валентин поднял глаза. Секунду смотрел в упор, без жалости, просто фиксируя: жив, цел, здесь. Потом перевёл взгляд на мои руки, на грязь под ногтями, на ссадину на костяшках. Кивнул сам себе.

– Я знаю, что случилось. Прости, что не пришёл. Думал, тебе лучше побыть одному.

Я молчал.

Секунда. Две. Три. Валентин не торопил, не отводил взгляд – давал время. Только пальцы его замерли над разобранным вентилятором, провода повисли в воздухе разноцветными нитками. Сигарета догорела, он сплюнул окурок в жестяную банку из-под консервов, стоявшую на полу.

Я смотрел в одну точку на стене. Там, над столом, висел старый календарь – ещё до столкновения, с картинкой: лес, река, солнце. Я смотрел и не видел. Потом моргнул. Ещё раз. Шевельнулся на табуретке, будто сбрасывая с плеч невидимый груз.

– Ничего, – сказал наконец. Голос был хриплым, чужим. – Я бы так же поступил.

Валентин кивнул. Снова взялся за вентилятор, но руки работали медленно, будто нехотя. Он смотрел на провода, на лопасти, на ржавые гайки – и не видел их. Я знал это чувство. Когда смотришь и не видишь. Когда голова занята чем-то другим, тяжёлым, липким, от чего не отцепиться.

Я не мешал. Своей тяжести хватало.

Сколько мы так просидели – минуту, пять, десять – я не знал. Время здесь текло иначе. Иногда оно застревало, как стрелка на тех старых часах, иногда летело – и не поймать.

– Который час? – спросил я. Голос прозвучал хрипло, будто я неделю не говорил.

Валентин вздрогнул. Чуть-чуть, почти незаметно. Повернул голову к стене.

Там, над верстаком, висели часы. Большие, круглые, с треснувшим стеклом и ржавыми цифрами. Секундная стрелка дёргалась, застревала на каждом делении, потом с усилием ползла дальше. Будто тоже тянула смену в тоннеле.

– Без пятнадцати шесть, – сказал он. – Вечера.

Я кивнул.

Шесть вечера. В это время я обычно уже отлёживал спину после смены. Или сидел у её койки, слушал, как она дышит. Или грел воду, чтобы сделать компресс. Шесть вечера было временем, которое принадлежало ей.

– Ты как вообще? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Ты вообще в курсе, что у нас творится? – спросил он, не поднимая глаз.

Я молчал. Последние недели я вообще ничего не видел, кроме своей смены и своего угла. Только трубы, только её койку, только дорогу туда и обратно.

Валентин отложил отвёртку, потянулся к пачке сигарет, лежавшей на краю стола. Вытащил одну, прикурил от старой зажигалки – кремень чиркнул, высек искру. Затянулся глубоко, с хрипом.

– Слышал про Кузьмича? – спросил он.

– Кого?

– Из пятьдесят восьмого. Старик такой, седой. В мастерской рядом со мной сидел.

Я помотал головой. В подземелье шестьдесят человек. Я знал человек десять по именам, ещё двадцать в лицо. Остальные просто люди.

– Позавчера еще живой был, – сказал Валентин. – В столовой рядом сидели. Он хлеб жевал, я чай пил. Нормально все.

Он замолчал. Руки не дрожали, но двигался он медленно. Слишком медленно.

– А вчера утром нашли. В мастерской. Повесился.

Я молчал.

Валентин смотрел в стол. На разобранный вентилятор, на провода, на ржавые гайки. Курил.

– У него жена год назад умерла, – сказал он. – И дочь еще в первые дни. Он один остался. Год один жил. Работал, ел, спал. Как все.

Пауза.

– Я зашел к нему за паяльником, – сказал Валентин. – А он висит.

Он затянулся. Выдохнул дым.

– Я даже орать не стал. Просто стою и смотрю. Минут пять, наверное. Потом пошел людей звать.

Я смотрел на свои руки. Грязные. В черных полосах. Руки, которые вчера держали ее ладонь.

– Тяжелый был? – спросил я.

– Кто?

– Старик.

Валентин пожал плечами.

– Не знаю. Не я снимал. Другие. Я в коридоре стоял.

Он докурил. Сплюнул окурок в банку из-под консервов. Попал. Сидел, смотрел в одну точку.

– Ты чего это рассказываешь? – спросил я.

Валентин поднял глаза. Посмотрел на меня. Долго.

– А сам не понимаешь?

Я молчал.

– Ты сейчас сидишь, – сказал он. – Глаза пустые, руки трясутся, говоришь через раз. Я не знаю, что у тебя в голове. Но я должен был сказать.

– Я в порядке.

– Ага.

Он отвернулся. Взял какую-то железку, покрутил, положил обратно.

– Кузьмич тоже говорил, что в порядке. До позавчера. А позавчера он хлеб жевал в столовой, и я сидел рядом и ничего не видел.

Я молчал.

– Ты только не вздумай, ладно? – сказал Валентин. Не глядя на меня. – Просто не вздумай. Все остальное как-нибудь.

Я смотрел на стену.

– Ладно, – сказал я.

Он посмотрел на меня. Кивнул сам себе. Снова взялся за вентилятор.

– Ты замечал, что дышать стало тяжелее? Не здесь, в мастерской, а в жилом секторе? Воздух стоит, не двигается. Вентиляторы гоняют одно и то же.

Я вспомнил. Тот самый мерзкий запах, который въелся в одеяла, в одежду, в кожу. Я всегда думал, что это просто запах болезни. А это… люди.

– И это не всё, – продолжил Валентин. Трубы. Ты с ними каждый день работаешь, сам знаешь. Прорывов стало в два раза больше, чем год назад. Металл не выдерживает. А запчастей нет. Перетаскиваем с одной ветки на другую.

Я смотрел на свои руки. Грязные, в чёрных полосах. Пальцы, которые вчера крутили те самые вентили, затягивали те самые муфты. Я знал, о чём он говорит. Каждая смена – новая дыра. Каждая смена – кусок металла, который держится на честном слове.

– Мы тут все как этот вентилятор, – Валентин кивнул на разобранные детали. Лопасти лежали отдельно, мотор отдельно, провода болтались разноцветными кишками. – Работаем, пока не сломаемся. А когда ломаемся – нас просто выбрасывают. Запчастей на людей нет.

Он замолчал. В мастерской стало тихо – только калорифер гудел ровно, сухо, и где-то далеко, в глубине коридоров, лязгало железо.

Валентин посмотрел на меня, и взгляд его стал мягче. Не жалостливым – жалости в нём не было. Просто усталым. Понимающим.

– Прости. Я не про Катю. Я вообще не про неё.

Я кивнул. Я знал. Он был про всех сразу. Про то, как мы тут медленно задыхаемся, травимся, ломаемся – и латаем себя кусками старой проволоки, потому что нового ничего нет и уже не будет.

В мастерской снова повисла тишина. Валентин не спешил её нарушать – сидел, смотрел в стол, крутил в пальцах какую-то гайку.

Он кивнул. Отложил вентилятор в сторону, на кучу такого же хлама, потянулся куда-то под стол. Достал запылившуюся кружку, вторую такую же. Из-за пазухи вытащил флягу – потемневший алюминий, на боку царапина.

– Будешь? – спросил он, не глядя.

Я пожал плечами. Он плеснул в обе кружки. Жидкость была мутной, пахла хлебом и ещё чем-то кислым. Самогон. Валентин подвинул одну ко мне.

Я взял кружку. Руки не слушались – пришлось перехватить двумя, чтобы не расплескать.

– За Кузьмича, – сказал Валентин.

– За Кузьмича.

Сделал глоток. Обожгло горло, потом грудь, потом где-то внутри разлилось жидкое тепло. На секунду показалось, что дыра в груди стала чуть меньше. Только на секунду..

Мы выпили. Поморщились оба. Помолчали.

И вдруг мне подумалось о поверхности.

Я перебирал в памяти всё, что знал о верхнем мире. Холод. Пепел.

Валентин возился со схемами, изредка поглядывая на друга. Молчание затягивалось, но оно было уютным, почти домашним.

– Слушай, – Я поднял глаза. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем раньше. – Валентин, а как сейчас на поверхности?

Он пил медленно, маленькими глотками, и смотрел куда-то в сторону. На стене у него висела полка с железками – гайки, болты, какие-то шестерёнки, всё ржавое, перемешанное. Он собирал это годами. Говорил, что когда-нибудь пригодится.

– Ты вообще помнишь, как это началось? – спросил он. Не глядя на меня.

– Метеор, – медленно ответил я.

– Ага. Только не один камень, а туча. Целое облако обломков вошло в атмосферу. Самые крупные долетели до земли – там, где города стояли, теперь воронки. А мелкие сгорели в воздухе. Но пыль от них – она осталась. Говорят, этой пыли было столько, что она до сих пор закрыло солнце. Не везде, наверное. Но у нас – да. У нас она оседать начала только через два года. А всё, что осело, – оно не просто пыль. Оно… другое.

– Другое? Радиация?

Валентин покачал головой.

– Нет. Счётчики молчали. Всё просто… мёртво. Понимаешь? Земля, на которую эта пыль падала, переставала родить. Вода, в которую она попадала, становилась непригодной.

Докурив, он затушил окурок о край стола.

– Ладно, – сказал он. – Ты есть хочешь?

Я покачал головой.

– Пить?

– Тоже нет.

Он кивнул. Посидел молча. Потом встал, подошёл к верстаку, взял какую-то железку, покрутил, положил обратно. Сел.

– Ты когда в последний раз наверху был? – спросил он.

Вопрос был странным. Наверху никто не бывал. Выход был завален ещё в первые дни, когда мы сюда спускались. Так мне говорили. Я не проверял.

– Никогда, – ответил я. – А что?

– Там нельзя находиться без защиты, – сказал он. – Вообще нельзя. Воздух… Он не ядовитый в обычном смысле.

– Болезнь?

– Её так назвали. Но это не болезнь. Болезнь – это когда организм с чем-то борется. А тут бороться не с чем. Эта дрянь просто… убивает клетки. Медленно. Необратимо. Ни лекарств, ни защиты, кроме респираторов.

– Мы год назад выходили. Группой. Искали запчасти, инструменты, еду. Думали – склады уцелели. Кое-что нашли, да. Но цена…

Он замолчал. Смотрел в одну точку.

– Двое не вернулись. У одного респиратор порвался – он даже не заметил сразу. Вернулся, лёг спать, а утром не проснулся. Второй… Второй просто сошёл с ума. Через неделю после возвращения. Говорил, что видит свет, слышит голоса. Тоже умер.

– А знаешь, что с городом? – Он посмотрел на меня в упор. – Теперь это просто груда камней. Большинство домов попадали, улиц не видно, всё заросло чем-то серым, колючим. Небо серое, земля серая, даже воздух серый. Дышать можно, но тяжело – как будто тряпку мокрую ко рту прижали.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я.

Валентин повернулся. Глаза у него были усталые, красные от недосыпа. Под ними – тёмные мешки, глубокие, как трещины в бетоне.

Он посмотрел на меня в упор. Не моргая. Потом перевёл взгляд куда-то в сторону, на стену, где висел календарь с довоенным лесом.

– Чтобы ты не наделал глупостей.


Сколько прошло – я не знал. Здесь, внизу, время текло иначе. Не часами – сменами. Не днями – прорывами труб и порциями каши в столовой. Я просыпался, шёл чинить, возвращался, лёг и смотрел в потолок. Потом снова просыпался. Может, прошло три дня. Может, пять. Главным маркером было другое: перестал болеть порез на пальце, тот самый, об острый край трубы. Затянулся. Значит, прошло.

Я шёл в столовую. Коридор был тот же, что всегда: тусклые лампы через каждые три метра, некоторые мигали, одна совсем погасла, и её никто не чинил. В воздухе висела взвесь – пыль, пар, запах пшеничной каши из дальнего конца. Под ногами хлюпало – где-то опять текло, и никто ещё не дошёл до этого места с тряпками. Я шёл, глядя под ноги, обходя лужи, и ни о чём не думал. Голова была пустая и тяжёлая, как ведро с водой, которое долго несёшь и уже не чувствуешь руки.

– Эй!

Голос ударил неожиданно, я даже не сразу понял, что это мне. Оглянулся. Из бокового тоннеля, тёмного, без единой лампы, выскочила тень. Маленькая, тощая, в чём-то сером и бесформенном. Тень метнулась ко мне и вцепилась в рукав.

Я отдёрнул руку раньше, чем сообразил, кто это. Потом всмотрелся.

Пацан. Лет двенадцати, может, тринадцати. Щуплый, как все здесь, с острыми ключицами, которые выпирали из-под ворота слишком большого свитера. Волосы светлые, почти белые, давно не стриженные, торчат в разные стороны. Глаза большие, тёмные, привыкшие к полумраку – в них даже в этом тусклом свете не было зрачков, одни радужки.

Иван. Я знал его. Сирота, жил где-то в дальнем конце жилого сектора, крутился возле взрослых, таскал мелкие поручения за еду. Иногда я видел его у Валентина – тот давал ему что-то почистить или подержать.

– Ты чего? – спросил я хрипло. Голос после долгого молчания звучал чужо, будто не мой.

Иван оглянулся назад, в темноту тоннеля, откуда выскочил. Будто боялся, что кто-то следил. Потом снова вцепился в мой рукав – пальцы у него были холодные и цепкие, как у маленького зверька.

– Я слышал, – зашептал он быстро, часто, глотая слова. – Ты наверх хочешь? На поверхность?

Я моргнул. Слова доходили медленно, как сквозь вату. Наверх. Поверхность. Кто ему сказал? Откуда он знает?

– Кто тебе…

– Не важно! – перебил он. Глаза его горели – не лихорадочно, нет, по-другому. Сухо, напряжённо, как у человека, который давно что-то носит в себе и боится не успеть сказать. – Я знаю проход. Маленький. В старом воздуховоде, за складом.

Он схватил меня за руку – выше локтя, туда, где кожа тоньше, и сжал до боли.

– Я туда лазаю иногда. Там сетка была, старая, ржавая. Я её подпилил. Ножовкой, знаешь, маленькой, я у Валентина попросил, сказал, что для дерева. Он дал.

Иван говорил и говорил, будто боялся, что я уйду, не дослушав. Я смотрел на него и видел, как у него дёргается щека. Мелко, часто. От напряжения или от страха.

– Я пролезал туда, – продолжал он. – Метров десять, наверное. Дальше темно, но воздух идёт. Свежий. Чувствуешь, если носом поводить. Холодный. Я боялся дальше лезть. Вдруг обвалится. Или там… ну, мало ли.

Он отпустил мою руку. Перевёл дыхание. Сглотнул.

– А ты взрослый. Ты сильный. Если вдвоём… если ты первый пойдёшь… может, пролезем?

Я молчал. Смотрел на него и пытался осознать.

В груди что-то ёкнуло. Коротко, резко, будто сердце споткнулось на ровном месте. Я даже дышать перестал на секунду. Потом вдохнул – и воздух вдруг показался другим. Не тем спёртым, вонючим воздухом подземелья, а чем-то… Он знает путь. Там, за этой ржавой сеткой, есть проход. Есть выход.

Моему счастью не было предела ровно до того мгновения, пока меня не настигла леденящая мысль. А что у меня есть против поверхности? Прорванные перчатки и куртка, пропахшие сыростью. Я там не продержусь и секунды.

Эйфория схлынула, оставив после себя горький, металлический привкус во рту.

– Ты тише, – наконец, после тяжёлых раздумий, выдавил я, опуская руку ему на плечо и озираясь по сторонам. – Какая уже разница? Я без защиты там подохну, чем что-то смогу сделать. Спасибо, Иван… но это самоубийство. Чистое.

– Так тебе маска нужна? – его голос прозвучал деловито, будто он предлагал мне конфету, а не средство для выживания в аду.

– Да, только не просто маска, а противогаз, – поправил я с горькой усмешкой. – И то, это лишь самый минимум.

– А я-то знаю, где его можно достать, – произнёс малец.

Мы нырнули в его крохотный тоннель – щель между ржавыми панелями, которую я бы и за проход не принял. Тьма сомкнулась вокруг нас такая густая и абсолютная, что я перестал видеть собственную руку, поднесённую к самому лицу. Слепота. Полная, беспросветная. Воздух стал другим – спёртым, пахнущим старой медью и влажной землёй.

Я шёл наощупь, вжавшись в спину мальчишке, слыша лишь его уверенное шарканье и собственное предательски громкое дыхание. Как он здесь ориентируется? Как он вообще дышит в этой могильной тесноте? Казалось, мы пробирались сквозь самые внутренности бункера, по его забытым артериям, которые знал только этот маленький, юркий проводник.

Через какое-то время, показавшееся вечностью, тоннель закончился, и пространство вокруг внезапно расширилось. Я не видел, но ощутил свободу – давящая теснота стен сменилась слабым движением прохладного воздуха. Я мог выпрямиться во весь рост.

Мальчик чиркнул спичкой – резкий звук, яркая вспышка, ослепившая в кромешной тьме. Малюсенькую комнатку озарило тусклое жёлтое освещение, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Позже он зажёг свечу, закреплённую в собственной застывшей капле на краю стола из ящиков.

При свете я смог разглядеть его импровизированное логово. Воздух пах парафином, пылью и чем-то ещё – сладковатым, напоминающим старые консервы.

Тогда я увидел все сокровища этого мальчика: груда опустевших консервных банок, вылизанная до блеска много лет назад, поношенная одежда, пара слишком больших сапог, всякие жестяные приблуды непонятного назначения и просто много-много хлама, аккуратно разложенного по углам.

Как его ещё не поймали за всё это время? – промелькнула у меня мысль, но ответ пришёл сам собой: кто бы стал лазить в этих щелях? Для всех остальных это просто дыра в стене.

– Вот, где-то здесь он должен быть, – он рылся в куче одежды, отбрасывая в сторону потрёпанные куртки и штаны.

Я, тем временем, освещая другой свечкой, осматривал разрисованные стены.

На них, поглощающих скупой свет свечи, зияли рисунки, выведенные углём. Не детские наивные картинки, а нечто иное, жуткое и монохромное. Чёрные комнаты без окон, поглощающие свет. Чёрные, безликие люди-силуэты, застывшие в неестественных позах. Шестерёнки, вписанные в контуры тел, словно механизмы под кожей. Всё было чёрным, заляпанным сажей отчаяния.

Но больше всего меня не удивило, а пронзило ледяным ужасом огромное, во всю стену, изображение существа. Оно лишь отдалённо напоминало человека, будто тот, кто рисовал, видел людей лишь в кошмарах. Непропорционально длинные, тощие руки, свисающие до пола. Такие же длинные, почти паучьи ноги. Вытянутое, измождённое туловище. Всё – длинное, всё – угловатое, всё – до единой линии чёрное, как сама глубина тех тоннелей, откуда мы пришли.

И лишь одно на всей этой фигуре не было закрашено углём. Глаза. Два больших, неровных овала, оставленных нетронутым грязно-серым бетоном. Они смотрели пустотой, слепые и всевидящие одновременно. Иван не стал их закрашивать, и от этого казалось, что они видят тебя прямо сейчас, из тьмы, сквозь время. Эти белесые пятна на фоне угольной тьмы были страшнее любого оскала.

– А кто это? – спросил я, и голос мой прозвучал глухо, придавленный тяжестью этого взгляда со стены.

Он отреагировал не сразу, будто прислушиваясь к тишине. Лишь через время, не оборачиваясь, тихо ответил:

– Это мой друг. Он всегда со мной. – Пауза повисла густая, как смола. – Тебя он тоже знает. Говорит, что ты ему нравишься. Хочет подружиться.

Эти слова, произнесённые его тонким, безразличным голосом, прозвучали настолько мрачно и неестественно, что у меня похолодело внутри. Комнатка внезапно показалась тесной, как гроб, а те два белесых глаза на стене – будто сдвинулись, чтобы получше разглядеть меня.

– А он сейчас где? – спросил я, и голос сорвался на шёпот. Я невольно оглядел тесное помещение, заглянул в углы, поглощающие дрожащий свет свечи.

Иван замер на мгновение, его взгляд стал отсутствующим, будто он прислушивался к чему-то, что слышал только он.

– Когда со мной кто-то есть… он обычно не выходит, – мальчик произнёс это с лёгкой, почти обиженной обидой, как ребёнок, чьего невидимого друга не замечают взрослые. Он сделал паузу, и в ней повисло нечто тяжёлое, незримое. – Хотя… он мечтает с тобой встретиться. Очень.

Последнее слово он произнёс с какой-то тоскливой, леденящей душу интонацией. Мне показалось, что тень от свечи на стене с тем самым рисунком шевельнулась.

– Ладно. Спасибо. Я… Ты долго ещё? – я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. – Мне в столовую пора, – выдавил я, не в силах отвести взгляд от пустых глазниц на рисунке. Голос дрожал, и я ненавидел себя за эту слабость.

– Нашёл! – вдруг радостно, слишком резко для этой давящей атмосферы, произнёс Иван.

Он повернулся, и в его руках был старый, потрескавшийся резиновый противогаз, облезлый и скрюченный, будто его сняли с мертвеца. На другой руке он держал стопку из пяти фильтров, покрытых пылью и ржавыми пятнами. Надеюсь, хоть один исправный. Его улыбка в тусклом свете свечи казалась теперь жутковатой, а находка – не спасением, а очередным шагом в чью-то чужую, страшную игру.

Взяв из его сокровищницы старый рюкзак с расползающимися швами, я набил его несколькими вонючими свитерами, промасленными куртками, штанами с дырами на коленях и прочим тряпьём – всем, что могло хоть как-то отгородить тело от леденящего холода снаружи.

Когда мы выбрались обратно в основной коридор, я ощутил невероятную, почти пьянящую свободу и облегчение. После той могильной тесноты даже этот затхлый, пропитанный запахом озона и пота коридор казался необъятным залом. Стены не давили, своды не грозили обрушиться. Не так уж и плохо здесь. Мысль прозвучала в голове дико и горько, но она была искренней. И тут же, как удар обухом, накатил другой вопрос, заставивший замереть на месте: Интересно, если такой маленький, прогнивший бункер, его самые тёмные щели, могут дать ощущение свободы… то каким же должен быть весь мир?

Иван молча юркнул в свою щель, словно его и не было. Призрак, исчезнувший в стенах. А я побрёл дальше, тяжело неся на плече свой трофейный рюкзак, набитый тряпьём и призраком надежды.

Я остался один в коридоре. Лампы мигали всё так же, вода капала. Я перехватил лямку рюкзака поудобнее и побрёл дальше.

Рюкзак был тяжёлый. Не весом даже – содержимым. Тряпьё, которое Иван называл «экипировкой», набито плотно, но оно не гремело, не звенело, только глухо давило на плечо. С каждым шагом лямка впивалась всё сильнее, хоть и была широкая, брезентовая. Я перекинул на другое плечо. Стало не легче.

Главное было не в весе. Главное я нёс внутри – там, где ещё недавно зияла дыра, теперь шевелилось что-то живое. Призрак надежды. Мерзкое, липкое чувство, от которого хотелось то ли улыбнуться, то ли вырвать с корнем, пока не поздно.

Я зашёл в свой угол.

Занавеска висела всё так же криво – с того самого утра, когда я её задвинул в последний раз. Я не поправлял. Рука не поднималась. Внутри пахло тем же – едкой химией лекарств, затхлостью старого пота и тем тонким, сладковатым запахом, который я уже почти перестал замечать.

Койка Кати стояла пустая. Одеяло, в которое она была закутана, исчезло вместе с ней – забрали те двое, что уносили. Остался только голый матрас, серый, в тёмных пятнах, продавленный там, где четыре года лежало её худое тело. Я смотрел на него секунду. Потом перевёл взгляд на полку. Фотография стояла на месте. Мать улыбалась. Катя смотрела в сторону.

Я швырнул рюкзак в самый тёмный угол, туда, где стоял его ящик с инструментами. Рюкзак глухо стукнулся о бетон и завалился на бок. Из кармана вывалился край какой-то тряпки – серой, засаленной, с рваным краем. Я не стал засовывать обратно. Пусть лежит. Пока не знаю, что с этим делать.

Вышел из-за занавески, не поправив её. Так и осталась висеть криво.

В столовую я пришёл, когда там было самое пекло.

Гул голосов стоял такой плотный, что его можно было трогать руками. Люди из разных секторов – сменные, ремонтники, те, кто вообще без определённой работы, просто числятся, – сбились в очередь у раздаточного окна. Кто-то переговаривался, кто-то просто стоял, уставившись в стену, кто-то жевал, сидя за длинными столами из некрашеных досок. Воздух был густой, как кисель, – от пара, от дыхания шестидесяти человек, от запаха прелого зерна, которое здесь варили каждый день на общей кухне.

Я встал в конец очереди. Передо мной стоял мужик в телогрейке, тот самый, с ящиком железок, которого я видел утром у арки. Он не обернулся. Сзади подошёл кто-то ещё – я слышал шаги и тяжёлое дыхание, но тоже не смотрел.

Очередь двигалась медленно. Пахло потом, сырой одеждой, тем особенным запахом людей, которые давно не мылись и едят одно и то же годами. Я втянул носом воздух и поймал себя на том, что различаю оттенки. Раньше не различал. Раньше для меня был просто «запах столовой». Теперь – нет. Теперь я слышал отдельно прелое зерно, отдельно пот, отдельно сырость от курток, отдельно – что-то сладковатое, химическое, от женщины впереди, которая, наверное, работала с чем-то едким.

Пустота в желудке начала подсасывать. Тупая, ноющая, она сливалась с той, другой пустотой – внутри, под рёбрами. Я нащупал в кармане талоны. Три серых, один зелёный. Те, что дала Светлана Петровна в тот день, когда всё кончилось.

Я не потратил их тогда. И на следующий день не потратил. И ещё через день. А теперь пришёл.

– Следующий!

Я шагнул к окошку. Женщина в грязном фартуке, с лицом, стёртым до состояния маски, взяла мои талоны, не глядя. Кинула их в ящик. Протянула миску.

Каша. Та же, что всегда. Серая, безвкусная, с комками. В ней плавала ложка – алюминиевая, погнутая.

Я взял миску. Отошёл к столу, сел на свободное место, втиснувшись между каким-то стариком и парнем, который жевал, глядя в одну точку. Опустил ложку в кашу. Поднёс ко рту.

Каша была тёплая. Почти горячая. Я жевал и смотрел в стену. Там, над раздаточным окном, висели часы. Такие же, как у Валентина, только без треснутого стекла. Стрелки показывали без четверти шесть. Вечера.

Я жевал и смотрел в стену.

Каша была безвкусной. Вообще. Не солёная, не пресная – никакая. Тёплая серая масса, которую язык распознавал как «еда» только по привычке, по текстуре. Комки размокали на нёбе, превращались в клейстер, и приходилось запивать слюной, чтобы проглотить. Я жевал машинально – ложка за ложкой, – и думать ни о чём не получалось. Голова была ватная, как эта каша.

А потом вдруг мысль. Странная, глупая, она пришла ниоткуда и застряла, как комок, который не продохнуть.

Там, наверху… что я буду есть?

Я замер с ложкой у рта.

Секунду смотрел на серую массу, потом медленно опустил ложку обратно в миску. Мысль была абсурдной. Смешной. Здесь, внизу, где каша – единственное, что держит в живых, где каждый талон на вес золота, где люди убивают за лишнюю порцию, – я сижу и думаю о том, что буду жрать наверху.

Но мысль не уходила.

Валентин говорил про склад. Про банки, которые вздулись и лопнули. Про запах гниющей еды. Если на поверхности ничего не осталось – ни зверей, ни птиц, ни растений, – что там есть? Пепел? Камни? Воздух, от которого сворачиваются лёгкие?

Я представил, как выползаю наружу, делаю первый вдох – и через час начинаю жрать собственную куртку. Потом ремни от рюкзака. Потом…

– Эй, – донеслось откуда-то сбоку. – Ты есть будешь или смотреть?

Я моргнул. Старик слева смотрел на мою миску. Вернее, на мою ложку, застывшую в воздухе. Глаза у него были мутные, навыкате, но взгляд цепкий.

– Буду, – сказал я.

И доел. Быстро, уже не жуя, просто заталкивая в себя, чтобы освободить место.

Когда миска опустела, я посидел ещё немного, глядя, как люди вокруг жуют, глотают, переговариваются вполголоса. Потом встал и пошёл к раздаточному окну.

Женщина в грязном фартуке подняла глаза.

– Ещё? – спросила без интереса.

Я полез в карман. Пальцы нащупали бумагу – тонкую, шершавую. Талоны Кати. Те, что остались после того, как её не стало. Я не знал, зачем их храню. На память? Глупо. Память – она не в бумажках.

Я вытащил один. Серый. Положил на стойку.

– Добавку, – сказал я. – И хлеб, если есть.

Женщина взяла талон, повертела в пальцах, будто проверяя, не фальшивый. Потом кивнула куда-то вбок.

– Садись, принесу.

Я отошёл от окна, но за стол не вернулся. Взял вторую миску, ломтик хлеба – тонкий, чёрствый, с тёмными пятнами на корочке – и пошёл к выходу.

В коридоре было тихо. Только вода капала где-то далеко, и лампы мигали в такт моим шагам. Я нёс еду в свой угол, прижимая миску к груди, чтобы не расплескать. Хлеб держал в зубах – он крошился, крошки падали на куртку, но я не стряхивал.

Занавеска висела всё так же криво. Я отодвинул её плечом, вошёл, поставил миску на полку – туда, где стояла фотография. Рядом с матерью и Катей.

Сам сел на свою койку. Взял хлеб. Откусил.

Чёрствый, сухой, с привкусом плесени. Я жевал медленно, глядя на пустую койку напротив. На продавленный матрас. На пятна, которых раньше не замечал, а теперь видел каждый день.

– Что мне там есть, Кать? – спросил я вслух.

Я посмотрел на миску. Серая каша остывала, покрываясь тонкой плёнкой. Хлеб лежал рядом – половина ломтя, которую я не доел. Потом перевёл взгляд на рюкзак в углу. На тряпьё, которое Иван называл экипировкой.

И вдруг во мне включилось что-то другое. Не то горе, которое последние дни сидело под рёбрами тупым камнем. А старое, рабочее – то, что годами заставляло считать талоны, растягивать паёк, прикидывать, хватит ли воды до конца смены.

Я начал считать.

Минуту. Может, две. Смотрел на кашу и прикидывал.

Человек без еды может прожить месяц. Ну, если повезёт. Если не замёрзнет насмерть раньше. Если вода будет. Еда – это важно, но не сразу. Первые дни тяжело, потом организм перестраивается, начинает жрать сам себя. Голова кружится, слабость, но идти можно. Я читал где-то. Или Валентин рассказывал.

Я доел кашу. Медленно, уже не чувствуя вкуса. Проглотил последний кусок хлеба, запил водой из кружки. Воды оставалось на донышке – завтра надо будет идти к раздаточной колонке, отстаивать очередь.

– Еда… – сказал я вслух. – Еда найдётся. Не сразу, но найдётся.

Я обвёл взглядом угол. Полка с фотографией. Ящик с инструментами. Рюкзак с тряпьём. Койка Кати – пустая, с серым матрасом в пятнах.

Главное не это.

Я сглотнул. Во рту пересохло, хотя только что пил.

Главное – вода.

На поверхности её нет. Валентин говорил – всё высохло, всё сгнило, всё превратилось в пепел и серую пыль. Реки, если и были, давно пересохли. Дожди – неизвестно, идут ли вообще. А если идут – что это за дождь? Чем от него защититься? И можно ли это пить, не сдохнув через час?

Я представил, как вылезаю наверх. Делаю первый вдох – и через день начинаю искать воду. Лужи. Если есть лужи – что в них? Радиация? Химия? Трупы животных, которые сгнили и отравили всё вокруг?

Я снова посмотрел на пустую кружку.

Без воды – три дня. Максимум – четыре, если лежать и не двигаться. А я не буду лежать. Я пойду. Искать этот чёртов цветок. Значит, вода понадобится на второй день. На первый. Сразу.

– Воды нет, – сказал я вслух. – Вот что меня убьёт.

Голос прозвучал глухо, будто не мой.

Я посидел ещё немного, глядя в одну точку. Потом встал, подошёл к рюкзаку, нагнулся, расстегнул.

Тряпьё. Несколько слоёв чего-то серого, плотного, похожего на старую спецовку. Сверху – кусок брезента, промасленного, тяжёлого. В боковом кармане – пустая фляга. Жестяная, мятвя, с отвинчивающейся крышкой на цепочке.

Я вытащил флягу. Покрутил в руках. Лёгкая. Пустая.

– Пригодится, – сказал я.

Сунул обратно в рюкзак. Застегнул.

Вышел из-за занавески, не поправив её. Пошёл к колонке – набирать воду, чтобы было чем запить кашу завтра утром.

Колонка была в конце коридора, там, где труба выходила из стены и заканчивалась ржавым краном, вечно мокрым. Я подставил кружку, повернул вентиль – он поддался с визгом, будто его не трогали месяц. Вода полилась тонкой струйкой, мутная сначала, потом прозрачнее. Я ждал, смотрел, как кружка наполняется. Набрал полную, отпил половину – горло давно просило, – потом долил доверху и закрыл вентиль.

По дороге обратно я решил пройти мимо инженерной.

Ноги сами свернули в знакомый проход. Ламп здесь было меньше – экономили. Две через одну не горели, идти приходилось почти на ощупь, перешагивая через кабели, которые тянулись вдоль стены толстыми жгутами, как спящие змеи. Воздух здесь был другой – пахло горячим металлом, маслом, озоном от старых моторов. Гул станции здесь чувствовался сильнее, он проникал сквозь стены, вибрировал в бетоне, отдавался в подошвах.

Дверь в мастерскую Валентина была приоткрыта. Я толкнул её – она подалась легко, без скрипа, видно, петли смазывали недавно. Перешагнул порог и остановился.

Пусто.

Стол, заваленный железным хламом, стоял на месте. Над ним – календарь с довоенным лесом. На столе – разобранный вентилятор, тот самый, который Валентин крутил в руках, когда я приходил в прошлый раз. Детали лежали аккуратно, в ряд: лопасти, мотор, провода, болтики в жестяной банке. Рядом – паяльник. Он ещё дымился – тонкий, едва заметный дымок поднимался к потолку, где смешивался с серой взвесью, висевшей здесь постоянно.

Я подошёл ближе. Провёл пальцем по держателю – тёплый. Значит, ушёл недавно. Минут десять назад, может, пятнадцать.

Вокруг, на полу и на полках, громоздились куски старого железа – обрезки труб, ржавые уголки, мотки проволоки разного калибра, какие-то шестерёнки, выточенные явно не на заводе. В углу стоял ящик с инструментом – молотки, зубила, свёрла, всё потёртое, засаленное, но на своих местах. Валентин любил порядок. Говорил: «В бардаке только гайки терять, а не станцию чинить».

Я постоял, оглядываясь.

Тишина здесь была особенная. Не такая, как в тоннелях, где всегда капает вода и гудит где-то глубоко. И не такая, как в моём углу, где тишина была наполнена воспоминаниями. Здесь тишина была рабочей. Деловой. Она пахла маслом и горячим металлом, и в ней не хватало только одного – Валентина. Без него мастерская казалась механизмом, у которого вынули главную шестерню. Все детали на месте, всё работает – но ничего не движется.

Наверное, пошёл чинить фильтры. Или то освещение в третьем секторе, что опять мигает вторую неделю. Или трубы – их всегда чинить надо.

Я подошёл к столу, взял какую-то железку – гайку, большую, с пальцевым отверстием, – покрутил в пальцах, положил обратно. Паяльник на держателе тихо потрескивал, остывая.

– Скоро вернётся, – сказал я вслух.

Голос прозвучал глухо, будто я разговаривал с самим собой. Что, в общем, так и было.

Я вышел, прикрыв дверь так же, как она была – неплотно, на ладонь.

Внутри моего угла, на удивление, сидел Валентин.

Он сгорбился под тусклым светом настольной лампы, которая стояла прямо на полу, рядом с его ногой, – видно, притащил с собой, потому что моя лампа давно не работала. Свет падал снизу, выхватывал его лицо резкими тенями: глубокие складки у рта, запавшие глаза, небритый подбородок. В руках он держал кусок хлеба – тот самый, чёрствый, с тёмными пятнами, – и медленно жевал, глядя в стену.

Он не поднял головы при моём появлении. Даже не повернулся. Но я знал – он уже заметил меня. Валентин всегда всё замечал.

Я перешагнул порог. Занавеска за спиной зашуршала, встала на место – криво, как всегда.

– Здорово, – сказал я.

Валентин дожевал. Проглотил. Откусил ещё.

– Куда собрался? – спросил он.

Голос хриплый, натужный, будто он не говорил, а выкашливал слова. И в нём не было вопроса. Был приговор.

Я застыл.

Нога, которую я уже занёс, чтобы сделать следующий шаг, так и осталась в воздухе. Потом опустил. Встал у входа, чувствуя спиной холод от занавески, которая касалась шеи.

Секунда. Две. Три.

Слова не шли. Внутри всё оборвалось и покатилось куда-то вниз, как гайка, упавшая в тёмный колодец.

Иван. Конечно. Кто же ещё.

Я представил, как этот щуплый пацан с горящими глазами прибежал к Валентину. Как выпалил всё – про проход, про противогаз, про мои сборы. И теперь Валентин сидит здесь, жуёт мой хлеб и смотрит на меня как на покойника.

Предательское покалывание пробежало по спине. Холодное, липкое. Я даже не сразу понял, что это не страх – обида. Глубокая, детская, несправедливая. Я же ничего плохого не сделал. Я просто хотел…

Хотел что?

Валентин откусил ещё хлеба. Прожевал. Смотрел мимо меня, в стену. Но я знал – он видел всё. Каждое моё движение. Каждую эмоцию на лице.

– И долго ты собирался молчать? – спросил он. Всё тем же ровным, усталым голосом.

Я открыл рот. Закрыл. Горло перехватило, будто кто-то сжал рукой.

– Я… – выдавил наконец.

И замолчал.

Не от страха. От горечи. Потому что Валентин сидел передо мной, единственный человек, чьё мнение для меня что-то значило, и смотрел на меня не как на друга. Как на безумца, который несёт смерть себе и проблемы другим. В его глазах было что-то, от чего захотелось провалиться сквозь бетон.

– Вот и я так думаю, – сказал он.

Снял очки. Толстенные, с металлической оправой, которую он чинил уже раз пять. Протёр стёкла грязным краем рубахи – медленно, тщательно, хотя на них и так ничего не было. Потом долго, устало мял переносицу пальцами. Там, где очки оставляли красные вмятины, которые не проходили часами.

Я стоял и ждал.

Тишина висела такая, что слышно было, как потрескивает лампа. И где-то далеко – вода капает.

Валентин поднял глаза.

Другие. Не те, что были минуту назад. Не осуждающие. Уставшие. До самого дна, до той черноты, куда я сам смотрел последние дни.

– Я не знаю, зачем тебе туда лезть, – сказал он тихо. – Ты же понимаешь… не могу я тебя отпустить.

Он вздохнул. Вздох вышел из самой глубины – старой, изношенной груди, которая дышала этим воздухом уже четыре года, чинила эти трубы, видела, как люди уходят.

– Зачем тебе это?

Простейший вопрос.

Я сглотнул. Во рту пересохло.

Зачем?

Вся моя спешка, все эти приготовления, этот клубок страха и решимости – и я не подготовил простого, правдоподобного ответа.

Я перебирал варианты. Сказать, что хочу увидеть солнце. Что здесь нечем дышать. Что всё равно все сдохнем, так какая разница. Но это была бы ложь. Валентин бы её сразу раскусил. Он всегда всё замечал.

Я посмотрел на полку. Туда, где стояла фотография. Мать улыбалась. Катя смотрела в сторону.

– Катя, – сказал я.

Имя сорвалось с губ шёпотом. Тихим, хриплым, почти неслышным.

– Она хотела, чтобы я нашёл цветок. Настоящий.

Я поднял глаза на Валентина. Готовый к насмешке. К непониманию. К тому, что он скажет: «Ты рехнулся? Ради этого? Ради цветка?»

Но он молчал.

Сидел, смотрел куда-то мимо меня, в тёмный угол, где висел мой комбинезон. Потом перевёл взгляд на фотографию. На Катю, четырёхлетнюю, с бантами. На мать, которая улыбалась с того берега, которого больше нет.

– Цветок, – повторил он.

Слово прозвучало чужеродно. Будто камень бросили в стоячую воду. Оно не вписывалось в этот мир ржавчины, бетона и вечного гула. Оно висело в воздухе, и стены, казалось, содрогнулись от такой нелепости.

Валентин снова посмотрел на меня.

В его взгляде не было осуждения. Не было злости. Была только усталость. Глубокая, всепоглощающая. Усталость от моей наивности. От того, что ему снова приходится иметь дело с чужой безрассудностью. От предсказуемости всего этого.

Он молчал долго. Так долго, что я начал слышать, как стучит сердце.

– Садись, – сказал он. – И рассказывай. Всё.