Константин Боттé
Виленский перекрёсток 2

КОНСТАНТИН БОТТÉ

ВИЛЕНСКИЙ ПЕРЕКРЁСТОК

Роман в двух частях

Часть вторая

ПРОЛОГ

Орда

Степь пахла полынью и пόтом.

Любим сидел у входа в шатёр, глядя, как ветер гоняет пыльные вихри по бескрайней равнине. Трава здесь была жёсткой, выжженной солнцем, не то что дома – сочная, зелёная, по пояс. Дома сейчас, поди, снег уже лёг. А здесь всё ещё пекло, хотя по календарю глубокая осень.

Третий год он в этой степи. Третий год ждёт, когда хан соизволит принять его снова. Или не принять. Или казнить. Или отпустить. Всё в руках Аллаха, как говорят здешние. А для него, Любима, всё в руках Господа, хоть здесь, в сердце неверных, иной раз начинаешь сомневаться, слышит ли Он вообще молитвы из такого далека.

– Эй, русский! – окликнули сзади.

Любим обернулся. Подходил молодой татарин в расшитом халате, с короткой чёрной бородкой и быстрыми, как у хорька, глазами. Тохта, сотник, приставленный к нему для «охраны», а на деле для слежки.

– Хан зовёт. Идём.

Любим поднялся, разминая затёкшие ноги. В свои пятьдесят он ещё был крепок, но долгое сидение на одном месте давало о себе знать. Суставы ныли, спина болела. Хотелось дела, движения, битвы хоть какой. Но здесь, в Орде, его держали как ценную вещь: не убивали, но и не отпускали.

Ставка хана Узбека располагалась в низовьях Волги, там, где река растекалась множеством рукавов, образуя острова, поросшие ивняком. Бесчисленные шатры и кибитки стояли так плотно, что издали казались городом – городом, который сегодня здесь, а завтра может сняться и уйти за горизонт. Пахло дымом, конским навозом, варёным мясом и ещё чем-то пряным, что Любим так и не научился различать.

Они прошли мимо кузниц, где ковали стрелы, мимо длинных рядов связанных верблюдов, мимо женщин в ярких одеждах, таскающих воду. На Любима косились, но не останавливали, его здесь знали.

Шатёр хана Узбека выделялся размерами и богатством: белый войлок, расшитый золотыми нитями, высокие шесты с конскими хвостами, стража у входа в блестящих панцирях. Внутри пахло благовониями – ладаном, смешанным с чем-то сладким, тягучим.

Хан сидел на возвышении, покрытом персидскими коврами. Узбек был уже стар – седая борода, глубокие морщины, но глаза оставались острыми, как у молодого сокола. Власть не отпускает, она держит, пока человек жив. Любим знал это по Гедимину.

– Подойди, русский, – сказал хан.

Любим приблизился, опустился на одно колено, как требовал обычай. Узбек кивнул на подушку рядом – знак милости.

– Ты сидишь у меня третий год, – начал хан. – Я мог бы тебя казнить, когда узнал, что ты не купец, а посол. Но не казнил. Почему, думаешь?

– Не знаю, великий хан, – ответил Любим, глядя в пол.

– Потому что Гедимин сильный князь. А сильных я уважаю. Ты пришёл просить, чтобы я помог Литве против немцев. Я немцев не боюсь. Если они решат прийти на мои земли, они умрут. Что они могут мне сделать?

– Крестоносцы набирают силу, – сказал Любим, поднимая глаза. – Они и вам угрожают. Выход к морю им нужен.

Узбек усмехнулся:

– Ты умён, русский. Но думаешь, я не знаю, что у вас там? Немцы, ляхи, венгры – все грызутся за землю. А мне что? Мои улусы велики. Мне нужен мир на западных границах.

– Тогда помогите нам, великий хан. Пошлите войско против Ордена. Мы вместе разобьём их.

– Войско? – Узбек покачал головой. – У меня свои заботы. На востоке смута, персы шевелятся. Я не могу уйти в поход. Но…

Он замолчал, и Любим почувствовал – сейчас решится что-то важное.

– Ты останешься у меня, – сказал хан. – Ещё немного. Я подумаю. А пока… поможешь моим писцам. Вы, русские, грамотные. Пиши, считай. Я доверяю тебе больше, чем своим.

Любим склонил голову. Что ещё оставалось?

Вечером, сидя в своём шатре, он смотрел на убывающую луну. Мысли были далеко – в Гомеле, где рос его сын, в Вильне, где ждал Гедимин. Он не мог передать им весточку.

– Олекса, – шептал он в темноту. – Сынок. Я вернусь. Только жди.

Ветер свистел в степи, и казалось, что это плачет сама земля.

***

Авиньон

Дорога от Лиона заняла пять дней. Пять дней тряски в седле по разбитым трактам, ночёвок в придорожных харчевнях, где пахло кислым вином и прелым сеном, и бесконечного стука копыт по замёрзшей земле. Витень так устал, что перестал чувствовать собственное тело, но, когда на горизонте показались стены Авиньона, он невольно выпрямился в седле.

Город стоял на скале, окружённый мощными стенами из жёлтого камня. Они вздымались ввысь, суровые и неприступные, словно сама вера обрела здесь плоть и превратилась в камень. Внизу текла Рона – широкая, медленная, величественная. Совсем не похожая на быстрые, своенравные реки Литвы, которые весной срывают мосты и заливают луга. Эта река текла величаво, будто знала, что она здесь главная.

Витень остановил коня на холме, глядя на открывшуюся панораму. Солнце клонилось к закату, и каменные стены горели золотом, словно охваченные небесным огнём. Красиво, подумал он. До слёз красиво. И до слёз чужое.

Город встретил его шумом, многолюдьем и запахами, от которых кружилась голова. Здесь пахло жареным мясом, вином, нечистотами, ладаном и пряностями – всё смешалось в один густой, тяжёлый дух, который, казалось, пропитал сами камни. Узкие улочки вились между высокими домами, тесно прижатыми друг к другу. Везде были люди – купцы, монахи, солдаты, проститутки, нищие. Они говорили на разных языках, толкались, спорили, торговались. Витень чувствовал себя муравьём, попавшим в чужой муравейник.

Он нашёл постоялый двор неподалёку от собора, с трудом объяснился с хозяином на ломаном латинском, смешанном с польскими словами, и рухнул на койку, даже не ужиная. Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного: как попасть во дворец? Как увидеть папу? Гедимин ждал от него вестей, а он, Витень, даже не знал, с какого конца подойти к этому каменному колоссу, который назывался папской резиденцией.

Утром он отправился во дворец.

Папский дворец возвышался над городом, как грозная крепость. Мощные башни, зубчатые стены, узкие окна-бойницы, он больше походил на твердыню воинов, чем на обитель служителей Бога. Витень постоял перед воротами, запрокинув голову, и невольно подумал, что здешний папа, видно, ждёт не только молитв, но и осады.

Стража у ворот, швейцарцы в ярких мундирах с алебардами наперевес, оглядела его с ног до головы и процедила сквозь зубы:

– К кому?

– Я посол великого князя литовского Гедимина, – ответил Витень, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Мне нужна аудиенция у его святейшества.

Швейцарец усмехнулся, глянул на товарища. Тот тоже усмехнулся.

– Посол? Из Литвы? А где твоя свита, посол? Где дары? Где грамоты?

– Всё при мне, – Витень похлопал по сумке.

– Жди.

Он ждал три часа. Сидел на каменной скамье у ворот, глядя, как мимо проходят важные господа в расшитых одеждах, как слуги таскают корзины с провизией, как монахи спешат по своим делам. Никто не обращал на него внимания. Для них он был пустым местом.

Наконец вышел какой-то чиновник в чёрной сутане, с длинным носом и брезгливым выражением лица.

– Ты – литовец? – спросил он по-латыни.

– Да.

– Святой отец занят. Оставь грамоты, тебя известят.

И всё. Никакой аудиенции. Никакого разговора. Просто «оставь грамоты». Витень отдал свиток, запечатанный княжеской печатью, и остался стоять у ворот с чувством, что его выплеснули вместе с помоями.

– Не огорчайся, – услышал он за спиной.

Витень обернулся. На него смотрел молодой клирик в чёрной сутане, с круглым румяным лицом и живыми, любопытными глазами. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и, кажется, наблюдал за всей этой сценой.

– Здесь так со всеми, – продолжал клирик. – Святой отец бережёт своё время. Или делает вид, что бережёт. Ты откуда, говоришь?

– Из Литвы.

– Из Литвы? – Глаза клирика загорелись интересом. – Это где медведи по улицам ходят?

– Медведи в лесах ходят, – сдержанно ответил Витень. – А по улицам ходят люди. Такие же, как вы.

Клирик рассмеялся:

– Обиделся? Не надо. Здесь все так шутят. Я Пьер Роже, архиепископ Руанский. А ты?

Витень назвал себя. Пьер взял его под руку и повёл в город, будто они были старыми знакомыми.

– Слушай, – говорил он на ходу, – здесь, в Авиньоне, главное не унывать. Папа тебя не примет, потому что он вообще никого не принимает. Он молится, постится и считает, что весь мир должен делать то же самое. Но мир не хочет. Мир хочет есть, пить и воевать. Поэтому делами заправляют кардиналы. А кардиналы… ну, с ними сложнее.

– Сложнее?

– Они все чего-то хотят. Денег, земель, влияния. Если ты сможешь им что-то предложить, они тебя выслушают. Если нет, они витиевато тебе откажут.

– А что я могу предложить? – усмехнулся Витень. – У меня только вера моя и слово князя.

– Веры мало, – вздохнул Пьер. – Слов тем более. Но я тебе помогу. Ты мне интересен. Я никогда не видел живого литовца. Расскажешь о своей земле?

Они присели на скамье у живой изгороди и Витень рассказывал. О лесах, о реках, о том, как зимой мороз сковывает деревья льдом и они стоят, как хрустальные. О том, как летом пахнет сеном и мёдом. О Гедимине, о князе, который мечтает крестить Литву, но боится, что с крещением придёт порабощение.

Пьер слушал внимательно, не перебивал, только иногда задавал вопросы. А когда Витень закончил, надолго задумался.

– Знаешь, – сказал он наконец, – ты прав. Ваша земля благодатное место. Если у вас начнётся война, её пожар может спалить половину Европы. Но здесь этого не понимают. Здесь думают, что война где-то далеко и их не коснётся.

– А вы?

– Я? – Пьер усмехнулся. – Я хочу стать папой. И когда стану, я вспомню наш разговор. А пока… будь осторожен. Здесь много змей.

Они расстались, когда уже стемнело. Витень вернулся на постоялый двор, лёг на койку и долго смотрел в потолок. Мысли путались. Этот Пьер Роже… он казался искренним. Но можно ли ему верить? В Авиньоне, где каждый второй интриган, а каждый третий шпион?

За стеной пел пьяный купец, где-то лаяли собаки, ветер шумел в ветвях. Витень закрыл глаза и попытался представить дом. Не получалось. Слишком далеко.

– Господи, – прошептал он в темноту, – зачем Ты завёл меня сюда?

Ответа не было. Только ветер и далёкий звон колоколов.

***

На следующий день Пьер Роже привёл его в библиотеку. Там пахло пергаментом и воском. Вдоль стен тянулись полки с книгами. Столько книг Витень не видел никогда в жизни. У него захватило дух.

– Здесь мое любимое место, – сказал Пьер. – Садись, читай. Знание – это сила. Особенно здесь.

Витень сел за стол, взял в руки тяжёлый том в кожаном переплёте. Латинские буквы плыли перед глазами, он понимал далеко не всё, но чувствовал ясно, что здесь, в этих стенах, хранится мудрость веков. Мудрость, которой так ему не хватает.

Он просидел в библиотеке до вечера. А когда вышел на улицу, город показался ему чуть менее чужим.

Впереди были долгие месяцы ожидания. Впереди были встречи с кардиналами, разговоры, интриги. Но теперь у него был союзник. Пусть пока слабый, пусть всего лишь один. Но он был. И это давало надежду.

***

Рига

Ганзейский город жил своей жизнью – деловитой, шумной, расчётливой.

Мартын сидел в конторе купца Фолькера, разбирая счета. Работа была привычная – перо, бумага, цифры. Он неплохо устроился: жалованье, угол, харчи. Хозяин ценил его за грамотность и знание языков. О прошлом не спрашивал, в Риге таких много, всем что-то надо забыть.

Три года прошло с тех пор, как он бежал из Литвы. Три года он скитался, пока не осел здесь. Думал, что всё кончилось, что войт мёртв, его люди разбежались, и теперь можно жить спокойно.

Но вчера он увидел его.

Тот человек стоял на рынке, рядом с лотком торговца рыбой. Обычное лицо, не запоминающееся, таких в Риге сотни. Но взгляд… взгляд скользнул по Мартыну и задержался на миг дольше, чем нужно. Мартын похолодел.

Он узнал его. Это был один из тех, кто приходил к войту. Не убийца, нет, связной, возил письма, знал многих. И он узнал Мартына.

Всю ночь Мартын не спал. Собирал вещи, считал деньги, думал, куда бежать. Назад, в Литву? Там его тоже могли помнить. На восток? В Новгород? В Псков? А может, на запад, в Любек, в Брюгге, туда, где люди теряются в толпе.

Утром он сказал хозяину, что заболел, и не пошёл в контору. Сидел в каморке, глядя в стену, и ждал.

Стук в дверь раздался в полдень.

– Мартын! Открывай!

Он не открыл. Перелез через подоконник, спрыгнул в переулок и побежал. За спиной заорали, засвистели, послышался топот бегущих ног.

Рига была лабиринтом узких улочек. Мартын петлял, нырял в подворотни, перепрыгивал через заборы. Сердце колотилось где-то в горле. На набережной он прыгнул в первую попавшуюся лодку, отвязал верёвку и погрёб прочь.

Только когда город остался далеко позади, он перевёл дух.

Куда теперь? В Любек. Говорят, там много беглецов со всей Европы. Может, и он затеряется.

Гребя против течения, он смотрел на воду и думал: когда же это кончится? Когда можно будет просто жить?

Ветер трепал его волосы, несло холодом с моря. Мартын закутался в рваный плащ и продолжил грести.

Где-то впереди была свобода. Или смерть. Или новая неволя.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В тот год весна в Вильне выдалась ранняя и бурная. Снег сошёл в одну неделю, Вилия вздулась, вышла из берегов, затопила низины. Вода стояла на лугах до самого мая, и только к Троице подсохло так, что можно было выводить конницу. Воздух пах сырой землёй, прелой листвой и той особенной свежестью, которая бывает только после долгой зимы, когда природа, наконец, просыпается.

Олекса стоял на крепостной стене, вглядываясь в западную сторону. Там, за лесами, за Неманом, лежала Галицкая земля, куда князь Гедимин собирал войско. Ветер трепал его светлые волосы, холодил лицо, но Олекса не замечал этого. Мысли его были далеко, там, где скоро зазвенят мечи и прольётся кровь.

Весть о смерти галицкого князя Юрия-Болеслава пришла ещё в марте. Князь был отравлен своими же боярами, то ли за то, что слишком жалел немцев, то ли за то, что хотел передать землю полякам. Теперь на богатое наследство точили зубы все соседи, польский король Казимир уже вступил в Галич, венгры тоже снаряжали войско. Литва не могла остаться в стороне, слишком важны были эти земли для торговли и безопасности западных рубежей.

– Опять уходишь, – раздался за спиной тихий голос.

Олекса обернулся. Милана стояла в двух шагах, кутаясь в лёгкий шерстяной плащ, накинутый поверх простого домотканого платья. Ветер трепал её тёмные волосы, выбившиеся из-под платка, а в глазах стояла такая тоска, что у Олексы сжалось сердце. Он шагнул к ней, обнял, прижал к себе.

– Должен, – ответил он глухо, чувствуя, как её пальцы вцепились в его пояс. – Князь велел. Сам понимаешь, не я один иду.

– Я знаю. – Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце. – Только береги себя. Ты теперь не один.

Олекса положил ладонь на её ещё плоский живот. Там, внутри, уже теплилась новая жизнь – его дитя, его продолжение. Мысль об этом наполняла его одновременно гордостью и таким острым страхом, какого он не испытывал даже перед лицом врага.

– Вернусь, – сказал он твёрдо, глядя ей в глаза. – Обязательно вернусь. Не смей и думать иначе.

Милана кивнула, но слёзы всё же покатились по щекам. Она не вытирала их, знала, что он видит, и не хотела прятать. Пусть запомнит её такой – любящей, верной, ждущей.

Внизу, во дворе, уже строилось войско. Слышался лязг оружия, ржание коней, короткие окрики сотников. Кузьма хлопотал у коновязи, проверяя подпруги, поправляя сёдла. Увидев Олексу, махнул рукой:

– Иди прощайся, я тут сам! Всё готово будет!

Олекса ещё раз поцеловал Милану – долго, крепко, будто пытаясь вобрать в себя её тепло на долгие месяцы разлуки. Потом отстранился, вскочил на коня и, не оглядываясь, поехал к воротам. За спиной оставалась жена, дом, привычная жизнь. Впереди – поход, битвы, может быть, смерть. Но выбора не было, он был воином, и долг звал его.

***

Войско выступило через три дня. Тысяча всадников, две тысячи пеших, обозы с припасами, всё это растянулось по дороге на целую версту. Олекса ехал в передовом отряде, рядом с опытными дружинниками, которые уже не раз ходили в походы. Дорога вилась через леса, то поднимаясь на холмы, то ныряя в низины, где ещё стояла вода. Пахло прелой листвой, болотной гнильцой и конским пόтом.

– Гляди, – сказал ему сосед, пожилой сотник по имени Ратибор, тот самый, что ходил с ними за письмами в бытность их с Витнем ещё зелёными юнцами. – Леса здесь густые, самое место для засад. Поляки любят из-за угла бить. У них конница лёгкая, быстрая. Не успеешь глазом моргнуть, уже тут как тут.

Олекса кивнул, вглядываясь в тёмную стену ельника. Деревья стояли плотно, как воины в строю, и между ними клубился сырой туман. Кто знает, что там, в этой мгле? Может, враг уже точит стрелы, целясь в него, Олексу? От этой мысли по спине пробежал холодок, но он отогнал страх. Страх плохой советчик в бою. Его так учил отец, и эти уроки он запомнил на всю жизнь.

Вспомнив об отце, Олекса нахмурился. О Любиме не было вестей уже который год. Мертвым его никто не видел, но и живого его нигде не было. Олекса гнал от себя дурные мысли, но они возвращались снова и снова, особенно по ночам, когда вокруг только темнота и тишина, нарушаемая лишь храпом товарищей да треском костра.

На третий день пути, когда войско переправлялось через болотистую речку, поляки ударили.

Они вылетели из леса внезапно, сотни две конных, с копьями наперевес. Засвистели стрелы, закричали раненые. Олекса едва успел выхватить корд, как перед ним вырос всадник в польском доспехе – блестящий панцирь, крылатый шлем, конь в попоне. Всё это мелькнуло перед глазами, и Олекса, повинуясь инстинкту, уклонился от копья и рубанул по конской шее. Конь рухнул, всадник покатился под копыта, и тут же чей-то меч обрушился на Олексу сбоку. Он едва успел подставить корд, удар был такой силы, что рука онемела до плеча.

– Бей! – заорал Ратибор, рубя направо и налево. Его меч мелькал, как молния, и поляки падали один за другим.

Олекса сцепился с новым врагом. Тот был молод, горяч, лез напролом, но Олекса был быстрее. Он сделал обманное движение, и когда поляк открылся, вонзил корд ему под мышку – там, где доспех не закрывал. Враг взвыл, выронил меч и повалился наземь. Кровь хлынула на траву, тёмная, густая.

Бой был коротким и жестоким. Поляки, не выдержав натиска, откатились обратно в лес, оставив на поляне полсотни тел. Своих тоже хватало, десятка два литовцев остались лежать навсегда.

Олекса огляделся, тяжело дыша. Руки дрожали, в ушах звенело. Рядом с ним, привалившись к стволу дерева, сидел молодой парень, почти мальчишка, с окровавленным мечом. Лицо его было белым как мел, но глаза горели.

– Жив? – спросил Олекса, опускаясь рядом.

– Жив, – выдохнул тот. – А ты ловко рубишь. Спасибо, прикрыл. Я уж думал, конец мне.

– Взаимно, – усмехнулся Олекса, хлопая его по плечу. – Как звать?

– Семён. Бояр из-под Крева. В первый раз в бою.

– Олекса. А я уж и не помню, который раз. Но каждый раз как первый.

Они обменялись рукопожатием. Рука у Семёна была горячая, чуть дрожащая, но крепкая. Так началась дружба, которой суждено было продлиться много лет.

***

Через неделю войско подошло к Галичу. Город стоял на высоком холме, окружённый мощными каменными стенами, сложенными ещё при старых князьях. Над башнями развевались польские стяги – белые орлы на красном поле. Казимир уже успел занять крепость и теперь готовился к обороне.

– Штурмовать будем, – сказал на совете Гедимин, обводя взглядом воевод. – Но с умом. Лезть на стены – только людей терять. Осадим, выморим голодом. Река у них в руках, но хлеба надолго не напасёшь.

Осада затянулась на месяц. Литовцы жгли посады, перехватывали обозы, рыли подкопы. Поляки отстреливались из луков и арбалетов, делали вылазки, но силы были неравны. Каждый день кто-то умирал, то от стрелы, то от меча, то от болезни. Лагерь жил своей жизнью, полной походного быта, ругани, песен и молитв.

В одной из вылазок Олекса и Семён оказались в самой гуще. Они прорывались к воротам, когда из-за угла вылетел польский рыцарь в полном доспехе, на огромном коне, и рубанул Олексу по плечу. Корд выдержал, но лезвие скользнуло по кольчуге, и острая сталь полоснула руку выше локтя. Боль обожгла, кровь хлынула ручьём.

– Ах ты! – Семён ткнул рыцаря мечом в незащищённое горло. Тот захрипел, выронил оружие и рухнул как подкошенный.

Олекса зажал рану рукой, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Кость, кажется, была цела, но рука повисла плетью.

– Уходим! – крикнул он, пятясь.

Они отступили к своим, прикрывая друг друга. В шатре лекарь, старый монах с чёрными от грязи руками, промыл рану, зашил, перевязал. Покачал головой:

– Повезло тебе, парень. Чуть глубже и рукой бы не владел. Месяц потерпишь, и заживёт.

– А так владеть буду? – спросил Олекса, морщась от боли.

– Будешь, – усмехнулся лекарь. – Если Господь даст. Молись.

Олекса молился. И думал о Милане, о доме, о том, что скоро вернётся.

Галич так и не взяли. В конце лета пришло известие, что Казимир собрал большое войско и движется на выручку. Гедимин, не желая терять людей в генеральном сражении, отдал приказ отступать.

Олекса возвращался домой с лёгкой раной и тяжёлым сердцем. Поход не принёс победы, но он почувствовал себя настоящим воином. И приобрёл друга, с которым они поклялись друг за друга стоять до конца.

Где-то впереди ждала Милана. Где-то ждала новая жизнь.

***

Город стоял на скале, окружённый мощными стенами. Внизу текла Рона – широкая, медленная, совсем не похожая на быстрые литовские реки. Витень смотрел на неё с городской стены и думал, что вода везде одинаковая. И люди везде одинаковые. Только говорят по-разному.

Третий месяц он в Авиньоне. Третий месяц обивает пороги папского дворца, который здесь называли просто «дворцом», будто другого и не было. Папа Бенедикт XII принимал послов редко, а литовцев тем более. Кто они? Дикари с севера, только что креститься собрались, да и то не все.

Витень усмехнулся своим мыслям. Он уже привык к этому взгляду сверху вниз, сквозь пальцы. Здесь, в Авиньоне, все смотрели так: французы на итальянцев, кардиналы на клириков, все на чужаков.

– Пан Витень! – окликнул его знакомый голос.

Он обернулся. К нему спешил молодой клирик в чёрной сутане, с круглым румяным лицом и быстрыми, любопытными глазами. Это был Пьер Роже, архиепископ Руанский, один из самых молодых кардиналов. Витень познакомился с ним случайно, и с тех пор они часто разговаривали.

– Вы опять здесь? – запыхавшись, спросил Пьер. – Ждёте аудиенции?

– Жду, – ответил Витень. – Уже привык.

Пьер рассмеялся:

– Терпение есть добродетель. Но скажу вам по секрету, святой отец не в духе. Ему не нравится, что французский король давит на него. А вы тут со своим Гедимином…

– Гедимин – сильный князь, – спокойно ответил Витень. – Если он примет крещение, это будет великая победа для церкви.

– Знаю, знаю, – Пьер махнул рукой. – Но поймите, здесь все думают о войне с Англией, о деньгах, о бенефициях. Литва далеко. Её никто не боится и от неё ничего не ждёт.

– А зря, – тихо сказал Витень. – Скоро орден пойдёт на восток. И тогда все вспомнят, что Литва была щитом.

Пьер внимательно посмотрел на него:

– Вы верите в то, что говорите?

– Верю.

– Тогда идите за мной. Я попробую устроить вам встречу.

Они пошли через дворцовые переходы, мимо стражи, мимо секретарей, мимо бесчисленных дверей. Наконец остановились перед массивной дубовой дверью. Пьер постучал, вошёл, через минуту вышел и кивнул.

Витень переступил порог.

Папа Бенедикт XII сидел в простом кресле, одетый в белую рясу, без всяких украшений. Его лицо было сухим, аскетичным, с глубоко посаженными глазами. Он жестом указал на скамью напротив.

– Садись, сын мой. Говори.

Витень опустился на скамью и начал рассказывать. О Литве, о Гедимине, об Ордене, о том, как важно объединиться перед общей угрозой. Папа слушал молча, не перебивая. Когда Витень закончил, он долго молчал, глядя куда-то в окно.

– Ты хорошо говоришь, – сказал он наконец. – Я вижу, ты веришь. Но вера не политика. Крещение Литвы нужно не мне, а вам. Если Гедимин хочет креститься, пусть крестится. А помощь… помощь мы окажем, когда увидим, что это не игра.

– Это не игра, святой отец, – твёрдо сказал Витень.

– Дай Бог, – вздохнул папа. – Я подумаю. Ступай.

Витень вышел. На душе было тяжело. Он понимал, что миссия провалилась, по крайней мере, пока. Но Пьер Роже, вышедший следом, шепнул:

– Не отчаивайтесь. Святой отец стар и болен. А я… я буду папой когда-нибудь. И тогда, может быть, мы поговорим иначе.

Витень посмотрел на него. В глазах кардинала горел огонь, который не часто встретишь в этих стенах.

– Я запомню ваши слова, – сказал он.

– Идите, – улыбнулся Пьер. – И возвращайтесь. Здесь вы всегда будете гостем.

Витень поклонился и вышел на улицу. Рона текла внизу, серая и холодная. Город шумел тысячами голосов. А он думал о доме, о Вильне, о лесах, о друзьях.

До возвращения было ещё далеко.

***

Весть о смерти хана Узбека пришла неожиданно. Старый хан умер тихо, во сне, и тут же в Орде началась обычная для этих мест смута. Сыновья делили власть, убивали друг друга, перекупали сторонников. Джанибек, старший, вроде бы взял верх, но покой был зыбким, как лёд на весенней реке.

Новый хан принял Любима стоя, не предложив сесть. Это был молодой ещё человек, с жёсткими глазами и тонкими, хищными губами.

– Ты сидел у моего отца, – сказал он без предисловий. – Я знаю, зачем ты приехал. Гедимин хочет помощь против крестоносцев. Но теперь всё изменилось.

– Что изменилось, великий хан? – спросил Любим, глядя в пол, как требовал обычай.

– Война. Я должен утвердить свою власть. Мне нужны верные люди. Ты чужак, но ты умён и грамотен. Будешь работать на меня. А там видно будет.

Любим понял, это не предложение, а приказ. Откажешься, отрубят голову и бросят собакам.

– Я выполню всё, что велит хан, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Джанибек кивнул и отпустил его.

Вечером Любим решил бежать. Он понимал, что в этой междоусобице его могут убить в любой момент, кому нужен заложник, когда власть висит на волоске? Дождавшись темноты, он выбрался из шатра, пробрался к коновязи, отвязал лошадь…

– Стой! – окрик прозвучал неожиданно громко, разорвав тишину ночи.

Десяток стражников с факелами окружили его. Впереди стоял Тохта, тот самый сотник, что приставлен был к нему для «охраны». На его лице играла кривая усмешка.

– Думал, я не замечу? – спросил он. – Хан велел глаз с тебя не спускать. Ты ценный заложник, русский. Очень ценный.

Любима связали и бросили обратно в шатёр. На этот раз без счётных бирок и бумаги. Просто в угол, на грязную кошму. Стражник сел у входа, поигрывая ножом.

– Олекса, – прошептал Любим в темноту, глядя на звёзды, видные в дымовое отверстие. – Сынок. Дождись меня. Я выберусь. Я обязательно выберусь.

Вой ветра в степи был ему ответом.

***

Город встретил Мартына запахом рыбы, дёгтя и денег. Эти три запаха смешивались здесь в один – густой, тяжёлый, неистребимый. Любек жил торговлей, и каждый камень здесь был пропитан ею.

Мартын шёл по узкой улочке, вдоль которой теснились купеческие дома – высокие, узкие, с островерхими крышами. Над дверями висели вывески – крендель, сапог, связка рыбы. Всё говорило о деле, о прибыли, о том, что время – деньги.

Три месяца прошло с тех пор, как он бежал из Риги. Три месяца он скитался, пока не осел здесь, в этом богатом и суетливом городе. Устроился писарем к купцу Фридриху фон дер Линде, толстому, добродушному немцу, который ценил в работниках грамотность и молчаливость. Хозяин платил исправно, не докучал расспросами, и Мартын начал думать, что, может быть, здесь он наконец обретёт покой.

Но покоя не было. Каждую ночь ему в кошмарах снились лица тех, кого он видел у войта, их холодные глаза, их ножи. Он просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в потолок, пока сердце не переставало бешено колотиться.

Днём он работал, стараясь не думать о прошлом. Вёл счета, писал письма, иногда помогал на складе. Фридрих был доволен. Даже похвалил однажды: «Толковый ты, Мартын. Языки знаешь, цифры любишь. Таких мало».

Но однажды, когда Мартын вышел на рыночную площадь купить хлеба, за ним увязался какой-то человек в длинном плаще, с накинутом на голову капюшоне.

Мартын свернул в узкую улочку и ускорил шаг. Шедший следом не отставал. Мартын ускорил шаг и после очередного поворота побежал. Тот, кто шел следом тоже перешёл на бег. Мартын понял, что Орден всё ещё охотится за теми, кто может знать их тайны?

Он бежал, пока не кончились силы, пока лёгкие не начали гореть огнём.

Через час он уже был в порту. Там, у причалов, стояли десятки кораблей – коги, ганзейские суда, рыбацкие лодки. Мартын метался между ними, пока не наткнулся на капитана небольшой шхуны, готовящейся к отплытию.

– В Брюгге? – переспросил капитан, здоровенный детина с рыжей бородой. – А деньги есть?

– Есть, – выдохнул Мартын, протягивая кошель.

Капитан пересчитал монеты, хмыкнул:

– Мало. Но ладно, бери узел, полезай в трюм. Отплываем через час. Если опоздаешь – пеняй на себя.

Мартын забрался в трюм, забился в угол между бочками с солёной рыбой. Пахло здесь невыносимо, но он не замечал. Он смотрел в щель между досками, как тает в вечерней дымке Любек, и думал о том, что спокойной жизни в ближайшее время, видимо, ожидать не приходится.

Корабль качало на волнах, ветер свистел в снастях. Впереди была Фландрия, а может быть, и смерть. Но выбора не было.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Олекса въехал в Вильну, когда листья на клёнах уже осыпались. Поход оставил в нём глубокий след – не только шрам на руке, но и что-то неуловимое во взгляде, в осанке, в том, как он держался в седле. Он стал старше на эти несколько месяцев. Или просто повзрослел.

Город встретил его привычным шумом, запахом дыма и лаем собак. Всё было как прежде, но для Олексы теперь каждый камень казался родным. Он почти год не видел этих стен, этой мостовой, этого неба над головой.

У крыльца их дома, тесного, но своего, его встречала Милана. Стояла, прижав руки к груди, и смотрела так, будто боялась, что он исчезнет, если моргнёт. А на руках у неё был свёрток. Маленький, закутанный в льняную пелёнку.

Олекса замер, спрыгивая с коня. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом заколотилось где-то в горле. Он много раз представлял эту встречу – в походе, у костра, перед сном, когда мысли уносятся далеко. Но то, что он чувствовал сейчас, превосходило любые воображения. Это был не просто страх, не просто радость – что-то огромное, тёплое, болезненное сдавило грудь.

– Это… – выдохнул он, не в силах договорить.

– Сын, – тихо сказала Милана, и слёзы потекли по её щекам. – Назвала Степаном. В честь твоего деда.

Степан. Имя деда, которого он почти не помнил, но о котором мать рассказывала с таким теплом. Олекса подошёл, осторожно, будто боясь спугнуть чудо, заглянул в свёрток. Там, сморщенное и красное, сопело крошечное личико. Его сын. Его кровь. Его продолжение.

«Боже, – подумал Олекса, – как же это странно. Я ещё сам себя мужчиной не чувствую до конца, а уже должен кого-то вести по жизни. Научить. Защитить. А сумею ли?»

– Сын, – повторил он, и голос его дрогнул. – Сын…

Он обнял Милану вместе с ребёнком, прижал к себе, чувствуя, как по щекам текут слёзы. И не стыдно было. Нисколько. Война, кровь, смерть – всё это осталось там, за воротами. Здесь была жизнь.

В доме пахло пирогами и чем-то ещё, новым, неуловимым – детским, тёплым. Кузьма хлопотал у печи, делая вид, что очень занят, чтобы не выдать своих чувств. Милана суетилась, накрывая на стол, а Олекса сидел на лавке, держа на руках спящего сына, и смотрел на них обоих. Сердце его наполнялось таким покоем, какого он не испытывал никогда прежде.

– Ну, рассказывай, – Кузьма наконец сел напротив, налил себе и зятю по кружке пива. – Как там Галич? Как поляки?

Олекса рассказал. О переправе, о стычке, о том, как они с Семёном прикрывали друг друга, о ране, о лекаре, об отступлении. Говорил скупо, без прикрас, но Кузьма слушал внимательно, кивая.

– Война – она всегда так, – сказал он наконец. – Кровь, грязь, и не всегда победа. Но ты жив и это главное.

– Жив, – согласился Олекса, поглядывая на сына. – И рука цела. Скоро совсем заживёт. И… Степан. Спасибо тебе, Милана.

Она только улыбнулась в ответ.

***

Прошла неделя в хлопотах и заботах. Олекса не отходил от сына, помогал по хозяйству, привыкал к новой жизни. Но мысль о том, что надо явиться к князю, не давала покоя. Он вернулся с похода – надо продолжать службу. Или князь забыл о нём?

На седьмой день пришёл вызов.

Гедимин принял Олексу в малой палате, без свиты, один. Князь выглядел усталым – видно, разбор галицких дел и споры с воеводами измотали его. Но взгляд оставался острым.

– Садись, – указал князь на лавку. —Ратибор хвалил. В бою крепок, товарищей не бросаешь. И Семён, боярский сын, тоже доброе слово говорит.

– Старался, княже, – ответил Олекса, чувствуя, как от похвалы теплеет на душе. Но тут же подумал: «Старался – не то слово. Там, в бою, не думаешь о старании. Просто делаешь то, что должен. Или умираешь».

– Мало стараться, надо делать. – Гедимин усмехнулся, но тут же посерьёзнел. – Слушай. Есть у меня для тебя дело. На западе, в трёх днях пути от Вильны, есть земли. Мои. В Гольшанах. Там нужен надёжный человек, чтобы за дорогами смотрел, за порядком следил, чтобы разбойники не шастали. Поместье там хорошее, с домом, с угодьями. Заступай на службу.

Олекса задумался. Три дня пути – это близко. Можно и службу нести, и хозяйством управлять. И Милане будет где развернуться, не в тесном городском доме. Но главное – своё. Впервые в жизни у него будет своё.

«Отец, – подумал он, – ты бы гордился. Из бортничьего сына – в княжьи люди, с поместьем. Не зря ты меня учил, не зря жизнь свою положил…» Мысль об отце кольнула сердце. Где он? Жив ли?

– Завтра же отправлюсь, княже, – ответил он твёрдо.

– Вот и ладно. Будешь у меня в ближних людях числиться. Приезжать, когда зову, советы слушать, дела решать. Ратибор тебя всему научит. Ну а в остальное время оберегай наши границы, разбойников гоняй.

Олекса вышел от князя, чувствуя, как кружится голова. Свой дом. Своя земля. И служба ответственная. Мечты, о которых он не смел и думать, становились явью.

***

Осень пролетела в хлопотах. Переезд в поместье, обустройство на новом месте – всё это требовало времени и сил. Дом оказался добротным, хоть и запущенным: стены крепкие, крыша цела, амбары пустые, но земля хорошая. Кузьма сразу прикинул, где поставить кузницу, где – новый хлев. Милана носилась с младенцем, но успевала везде, и Олекса смотрел на неё с восхищением.

Иногда он ездил в Вильну – по вызову князя, на совет, или просто чтобы повидать Семёна, который теперь тоже был при дворе. Ратибор учил его премудростям: как ставить дозоры, как вести переговоры, как понимать намёки, как распознавать ложь. Олекса впитывал знания, как сухая земля воду, но иногда думал: «Господи, как же сложно. Там, в лесу, всё было просто: зверь это добыча, враг это смерть. А здесь… Здесь враг может улыбаться тебе в лицо и при этом точить нож».

По ночам, сидя на крыльце своего дома, он смотрел на звёзды. Думал о том, как изменилась жизнь. О сыне, который растёт не по дням, а по часам. О Милане, которая стала ему дороже всего на свете. И об отце.

«Где ты, батя? – шептал он в темноту. – Жив ли? Вернёшься ли? Я теперь сам отец. Теперь я понимаю, что ты чувствовал, когда уходил в лес и боялся не вернуться. Я каждый раз боюсь, уезжая в Вильну. Боюсь, что не увижу, как Степан сделает первый шаг, скажет первое слово…»

***

Письмо из Литвы пришло в конце осени. Гонец, измождённый долгой дорогой, вручил его Витеню лично и тут же рухнул на лавку – отсыпаться. Витень сломал печать, развернул свиток.

Писано было не рукой князя – канцелярским писцом, ровным, каллиграфическим почерком.

«От Гедемина, короля Литвы и Руси, послу нашему в Авиньоне.

Верный наш! Свершилось то, о чём мы тебе говорили: земля Галицкая и Волынская ныне под нашей рукой. Бояре тамошние присягнули нам, сын наш Любарт княжит во Владимире в согласии с народом. Южные рубежи наши крепки.

Весть эта долетит до Авиньона, и враги наши скажут Папе: «Гедемин захватывает христианские земли». Тверди же при дворе Святейшего Отца: мы пришли не разорять веру, но установить порядок. Церкви стоят, купцы-францисканцы по-прежнему торгуют в Вильне, и никто не чинит им обид.

Мы по-прежнему ждём легатов. Сердце моё открыто к крещению, но скажи Папе прямо: как могу я склонить голову перед купелью, когда те, кто зовёт себя слугами Христа, из года в год жгут наши села? Пусть обуздают Тевтонский Орден, пусть вернут нам землю – тогда и крещение наше будет искренним, а не вынужденным страхом.

Действуй. Ждём вестей»

Расспросив гонца, Витень узнал, что Олекса жив и здоров, даже отличился в бою. Милана родила сына, назвали Степаном.

За окном моросил дождь, обычный для Авиньона, серый, бесконечный. Витень смотрел на капли, стекающие по мутному стеклу, и думал.

«Степан. У Олексы сын. А я здесь, за тысячи вёрст, и даже не могу обнять друга, поздравить, выпить за здоровье мальчишки. Сижу в этой каменной клетке и жду, когда папа соизволит обратить на меня внимание».

Мысли текли тяжело, вязко. Два года. Два года он в этом городе. Два года обивает пороги, заводит знакомства, учится, впитывает знания. И всё без толку? Папа Бенедикт XII так и не дал ответа. Правда, Витень уже и не настаивал – понял, что бесполезно. Но он ждал. Чего? Сам не знал. Может быть, смерти старого папы. Может быть, перемен.

Пьер Роже, кардинал, ставший ему почти другом, приходил часто. Они подолгу гуляли по городу, говорили о политике, о вере, о жизни. Пьер был умен, честолюбив и, кажется, искренне симпатизировал этому странному литовцу, который так тосковал по дому.

– Ты знаешь, – сказал он однажды, когда они стояли на городской стене, глядя на Рону, – здесь многие считают, что святой отец скоро отойдёт. Он стар и болен. И тогда начнётся…

– Что? – спросил Витень, хотя и сам догадывался.

– Конклав. Выборы нового папы. И я… я думаю, что у меня есть шанс.

Витень посмотрел на него с уважением и некоторой тревогой. Пьеру было около сорока – молод для папы, но это не главное. Главное – вокруг кипели интриги. Французская партия, итальянская, германская… Каждый хотел посадить своего. Пьер был французом, а французский король Филипп VI имел здесь большой вес.

– Вы хотите стать папой? – спросил Витень прямо.

– Хочу. И сделаю для этого всё. А ты… ты мне поможешь.

– Чем я могу помочь?

– Знанием. Ты знаешь Восточную Европу лучше любого здесь. Ты знаешь Литву, Польшу, Русь. Это будет нужно новому папе. Обещаю.

Витень кивнул, но в душе заскребло сомнение. «Обещаю… Все они обещают. А что будет, когда он получит тиару? Вспомнит ли о своих словах? Или я стану ему так же не нужен, как сейчас – Бенедикту?»

Но выбора не было. Здесь, в Авиньоне, друзья были нужны. Даже такие ненадёжные.

***

Смерть Бенедикта XII застала Витня врасплох, хотя, казалось, все к ней готовились. Утром 25 апреля 1342 года по городу разнёсся колокольный звон – не праздничный, а траурный. Папа умер.

Витень вышел на улицу. Люди толпились у собора, монахи читали молитвы, кардиналы спешили во дворец. Город замер в ожидании. Витень смотрел на всё это и думал: вот она, история. Творится прямо на его глазах. А он, простой литовец, стоит здесь и видит, как рушится одна эпоха и начинается другая.

«Интересно, – подумал он, – что бы сказал Гедимин, если бы знал, что его посол стал свидетелем конклава? Наверное, усмехнулся бы в бороду: "Смотри, Витень, запоминай. Вся власть мира – она такая же грязная, как наши боярские склоки. Только здесь больше золота и меньше крови. Пока"».

Следующие две недели прошли в лихорадочном напряжении. Конклав заседал в папском дворце, и никто не знал, что там происходит. Слухи ползли по городу, как змеи: один кардинал обещал другому голоса, третий подкупал четвёртого, французская партия давила на итальянскую. Пьер Роже исчез. Витень не видел его все эти дни. Он только молился – за него, за себя, за Литву.

А потом, 7 мая, из дворца вышел глашатай и объявил:

– Habemus papam! (У нас есть папа!)

Имя нового папы прогремело над площадью: Климент VI. Пьер Роже.

Витень не поверил своим ушам. Он пробился сквозь толпу ко дворцу, но его не пустили. Пришлось ждать.

***

Новый папа оказался полной противоположностью своему предшественнику. Бенедикт XII жил аскетом, молился, постился, спал на голых досках. Климент VI любил роскошь, красивые одежды, хорошее вино, искусство. Дворец преобразился, вместо строгих монашеских келий – богато убранные залы, вместо грубой пищи – изысканные яства.

Витень попал на аудиенцию через месяц после избрания. Климент принял его в малом зале, сидя в кресле, обитом золотой парчой. На нём была белоснежная сутана, расшитая жемчугом, и тяжёлая золотая тиара. Витень подумал: как же всё изменилось. Тот самый Пьер, который пил с ним кислое вино в дешёвой таверне, теперь восседает как земной Бог.

«Но человек ли он теперь? – мелькнула крамольная мысль. – Или уже только символ? И можно ли верить символам?»

– А, наш литовец, – улыбнулся он, увидев Витня. – Помню, помню.

Витень опустился на колено.

– Ваше святейшество…

– Встань, встань. – Климент махнул рукой. – Будем без церемоний. Ты мне нужен. Мне нужны люди, которые знают мир, а не только эти стены. Расскажи мне ещё раз о Литве.

Витень рассказывал долго. О лесах и реках, о городах и весях, о князе Гедимине, о его мечте крестить Литву, о крестоносцах, которые жгут деревни и убивают людей. Он говорил и думал: поймёт ли? Услышит ли? Или для него Литва – такая же далёкая страна, как для прочих?

Климент слушал внимательно, изредка задавал вопросы. Особенно его заинтересовал Орден. Тевтонцы были силой, с которой папству приходилось считаться, и их аппетиты начинали беспокоить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.