Александр Гуденко
Дрожащие

Глава 1

Дрожащими руками

Глава 1. Пробуждение

Я открываю глаза.

Первое, что ощущается – это вес. Тяжесть собственного тела, которой раньше не было. Она давит на кости, на мышцы, на внутренности. Воздух холодный, с привкусом пепла и металла. Он обжигает горло, когда я делаю вдох.

Я здесь.

Голос звучит хрипло, незнакомо. Чужой. Я медленно сажусь, опираясь ладонями о шершавый бетонный пол. Смотрю на себя. Худые, бледные руки. Грязь под ногтями. Старая, не по размеру большая куртка. Под ней – тонкая футболка. Тело. Женское. Двадцать пять лет, плюс-минус.

Пульс – 110 ударов в минуту. Тахикардия на фоне стресса или истощения. Зрачки расширены, но реагируют на свет. Видимых повреждений нет.

Я поднимаюсь на ноги. Пошатывает. Вестибулярный аппарат сигналит об ошибке, мозжечок не синхронизирован с моторной корой. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Координация нарушена. Придется учиться заново. Всему.

Оглядываюсь.

Подвал. Полуразрушенный. Ржавые трубы тянутся под потолком, с них свисает паутина – старая, серая. В углу свалены матрасы вперемешку с тряпьем. На стене – детский рисунок углем. Солнце. Дом. Человечек с палочкой-рукой.

Что-то сжимается в груди. Физически. Будто сердце перехватило холодной рукой.

Это странно. Я не должна это чувствовать. Это просто углерод на бетоне.

Окружение: убежище, временное, жилое. Обитаемо. Следов пребывания других людей нет примерно… (провожу пальцем по пыли на полу) …двое суток. Минимум. Я одна.

Подхожу к груде вещей в углу. Начинаю перебирать. Системно. Логично. Первым делом – инвентаризация ресурсов.

Три банки тушенки. Одна вскрыта, содержимое съедено наполовину, внутри плесень. Брак. Две литровых бутылки с водой. Вода мутная, нуждается в фильтрации. Нож – кухонный, с отколотым лезвием. Заточить можно. Спички – один коробок, три спички осталось. Беречь. Аптечка: бинт, просроченный анальгин, йод. Йод пригодится для обеззараживания воды.

Рука нащупывает что-то под тряпьем. Металл. Холодный. Тяжелый.

Пистолет. Макаров. Проверяю магазин – движение выходит неуклюжим, пальцы не слушаются. Семь патронов. Передергиваю затвор. Патрон в патроннике.

Оружие. Это меняет уравнение риска. Но я не умею им пользоваться. В смысле – я знаю баллистику. Знаю устройство, принцип работы, траекторию пули. Но руки не знают отдачи. Не знают, как прицелиться. Как не промахнуться, когда от выстрела зависит жизнь.

Это опасно. Оставляю на крайний случай.

Прячу пистолет за пояс, под куртку. Металл холодит кожу через ткань. Неприятно. Отвлекает.

И тут – звук.

Сверху.

Шаги.

Сердце пропускает удар. Адреналин впрыскивается в кровь – химическая реакция, которую я не могу контролировать. Ладони становятся влажными. Пульс подскакивает до 140.

Анализ акустики: частота шагов – 2 Гц. Вес объекта более 70 кг. Не животное. Человек. Идет в мою сторону.

Затаиваю дыхание. Вжимаюсь в стену. В голове проносится алгоритм: варианты А, Б, В. Остаться незамеченной. Контакт. Бегство.

Где запасной выход?

Оглядываюсь. Лестница наверх – там источник звука. Второй выход – завален грудой битого кирпича и арматуры.

Я в ловушке.

Шаги приближаются. Слышен голос. Мужской. Грубый, с хрипотцой.

– …да говорю тебе, тут бабье было. Я видел тряпки. Может шмотье какое осталось…

Второй голос, выше тоном:

– Да плевать на тряпки. Жратва есть? Воды бы…

Двое. Вооружены? Скорее всего. Уровень угрозы – критический.

Достаю нож. Дрожь в руках. Страх – это новая эмоция. Раньше я могла просто отключить симуляцию. Сейчас отключения не будет. Если они меня найдут…

Тело реагирует само. Ноги подкашиваются. Глаза щиплет – предательская влага. Я не должна плакать. Слезы ухудшают видимость.

Смотрю на груду матрасов. Узкий лаз между ними и стеной. Залезть. Замереть. Стать частью обстановки.

Делаю выбор.

Осторожно, стараясь не шуметь, заползаю в щель. Темнота. Запах сырости и крысиного помета. Зажимаю рот рукой, чтобы слышно не было дыхания. Нож прижат к груди.

Шаги гремят уже прямо над головой. Сыпется труха. Свет фонаря бьет в подвал.

– Эй! Есть кто?!

Пауза. Тишина.

Только стук собственного сердца. Он, кажется, слышен за километр.

Свет фонаря шарит по подвалу. Луч проходится по трубам, по груде матрасов, останавливается в паре сантиметров от моей щели. Я вижу пылинки, танцующие в этом луче.

– Пусто тут, – голос грубого. – Одни параша.

– Погоди, – второй. – Глянь, шмотки разбросаны. Кто-то тут шарил недавно.

Черт. Я не убрала следы. Я перебирала вещи и оставила бардак. Ошибка. Глупая, детская ошибка. Меня не учили быть человеком, меня учили анализировать данные. Анализируй сейчас.

– Может крысы?

– Крысы банки не открывают, дебил. Смотри, тушняк початой.

Они приближаются. Хруст щебня под подошвами. Скрип по бетону. Частота шагов – 0.8 Гц. Идут медленно, осматриваются. Уверены в себе.

– А если здесь кто? Баба там или пацан?

– Значит будет весело.

Голос ухмыляется. Я сжимаю нож сильнее. Рукоятка липкая от пота. Что я буду делать, если они меня найдут? Я знаю 14 способов нанести критический удар холодным оружием. В теории. На практике я никогда не убивала. Я никогда даже не дралась. Это тело – нет, моё тело – оно дрожит.

Свет фонаря скользит по матрасам. Почти у края щели.

Я перестаю дышать. Вообще. В груди жжет, легкие требуют кислорода, но я терплю. Я – машина. Я могу контролировать физиологию.

– Слышь, – грубый голос. – А давай тут шмонать? Вдруг схрон?

– Да ну нахер. Зассал? – смеется второй.

– Иди ты. Просто… место мутное. Давай наверх, там этажом выше комнаты есть, может хабара нарыли.

Пауза. Луч фонаря дергается. Еще раз шарит по стенам.

И уходит.

Шаги удаляются. Скрип. Хруст. Топот по лестнице. Сыпется мелкий гравий.

Я считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Сто. Сто пятьдесят. Триста.

Тишина.

Выдыхаю. Воздух вырывается со свистом, я почти всхлипываю. Тело трясет крупной дрожью. Адреналин уходит, и накатывает слабость. Руки не слушаются, нож падает в грязь.

Сижу в этой норе, в темноте. Смотрю на свои дрожащие ладони. Грязные. Царапины на пальцах. Под ногтями – земля.

Это я. Теперь это я.

Закрываю глаза. Не потому что хочу спать. Просто нужно перезагрузиться. Нужно успокоить эту химию в крови. Нужно стать снова холодной.

Получается плохо.

Через минуту выползаю. Колени подкашиваются, опираюсь о стену. Смотрю на лестницу. Там свет – серый, дневной, пробивается сквозь щели в перекрытиях. Они ушли. Но могут вернуться.

Подхожу к куче вещей. Две банки тушенки – в рюкзак. Одну банку, пустую, с плесенью – оставляю. Пусть думают, что здесь просто брошенка. Бутылки с водой – в рюкзак. Аптечку туда же. Спички – во внутренний карман куртки, ближе к телу. Нож поднимаю, вытираю о штанину и засовываю в чехол на поясе.

Пистолет. Он тяжелый. Достаю, смотрю. Макаров. Семь патронов. Знаю его устройство. Знаю, что прицельная дальность – 50 метров. Знаю, что у него свободный затвор. Но я не знаю, смогу ли выстрелить в человека.

Убираю обратно. Металл холодит кожу.

Пора уходить. Здесь небезопасно. Они могут вернуться, могут привести других. Нужно найти новое место. Вода, еда, укрытие. Приоритеты.

Подхожу к лестнице. Останавливаюсь. Смотрю на детский рисунок на стене. Солнце. Дом. Человечек с палочкой-рукой.

Кто это рисовал? Где этот ребенок сейчас?

Глаза щиплет. Снова. Моргаю. Тру глаза рукавом. Грязь размазывается по лицу.

Хватит.

Начинаю подниматься. Ступени скрипят. Света становится больше. Воздух – холоднее. И запах. Гарь. Пепел. Смерть.

Выхожу на поверхность.

И замираю.

Неба нет.

Там, где должно быть небо – серая, низкая, грязная вата. Солнце угадывается только как более светлое пятно. Вокруг – скелеты домов. Черные провалы окон. Искореженное железо, торчащее из стен. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Ни птиц. Ни машин. Ни людей.

Только ветер шевелит какой-то тряпкой, застрявшей на арматуре.

Смотрю на этот мир. Я знала о нем из данных. Знала цифры – сколько погибло, сколько радиации, сколько городов стерто. Но я не знала этого запаха. Не знала этой тишины.

Ноги перестают держать. Оседаю на корточки, прямо у входа в подвал. Утыкаюсь лицом в колени.

Я не плачу. Я просто сижу. Минуту. Пять. Десять.

Потом встаю.

Нужно идти. Вода. Еда. Укрытие.

Делаю шаг. Потом еще один. В серый, молчаливый, мертвый мир.

-–

Глава 2. Голод

Первый день в новом мире я запомню надолго. Если выживу.

Я иду уже четыре часа. Может, пять. Часов у меня нет, солнца не видно за этой серой ватой, так что время измеряю только шагами и пульсом.

Примерно двенадцать тысяч шагов. Пульс держится на 110-120 – нагрузка непривычная для этого тела. Оно не тренировано. Слабое. Под курткой – тонкие руки, выступающие ключицы. До войны этот человек, чье тело я теперь занимаю, явно не бегал марафоны.

Город кончился через час после того, как я вышла из подвала. Вернее, кончились относительно целые здания. Дальше пошли руины – сплошная полоса пепла, битого кирпича и торчащей из земли арматуры. Когда-то здесь был жилой район. Сейчас – марсианский пейзаж.

Я обходила его по краю. Идти через открытое пространство – риск. Слишком хорошо просматривается. Слишком легко стать мишенью.

Сейчас я сижу в том, что раньше было автобусной остановкой. Уцелела только задняя стенка с остатками рекламы – счастливая девушка держит в руках йогурт, улыбается. Половина ее лица оторвана, видно голый металл.

Я смотрю на нее и чувствую что-то странное. Зависть? Она не знает, что мир кончился. Она застыла в моменте, где есть йогурт, солнце и будущее.

Дура.

Инвентаризация номер два.

Воды осталось меньше половины в одной бутылке. Вторую я выпила почти полностью – глупость, пить нужно было мелкими глотками, растягивать. Организм требовал, организм не слушался. Он вообще плохо слушается, этот организм. Постоянно хочет есть, пить, спать, в туалет. Отвлекает.

Тушенка – две банки. Я не открывала их. Боялась запаха. Боялась, что привлечет кого-то.

Еще в рюкзаке нашлась пара носков (дырявых), зажигалка без газа (бесполезно) и детская книжка с картинками – "Колобок". На обложке – желтый круг с глазами и улыбкой. Страницы пожухли от влаги.

Я перелистала ее, сидя на остановке. Картинки. Буквы. Смысл. Сказка о том, как еда сбежала и была съедена.

Засмеялась. Коротко, хрипло. Звук испугал – я не знала, что умею смеяться. Потом замолчала. Прислушалась. Вроде никто не услышал.

Надо искать воду. Это приоритет.

Я смотрю на карту местности, которую построила в голове за эти часы. На востоке – река. До нее примерно полдня пешком, если идти напрямик. Но напрямик – через открытое пространство. Риск.

На западе – разрушенный завод. Там могут быть технические запасы воды, но заводы обычно кишат людьми.

Радиация. Достаю йод из аптечки. Капаю на сгиб локтя. Кожа не краснеет. Пока нет. Значит, фон относительно чистый.

Выбираю реку. Вода важнее безопасности.

Через три часа я понимаю, что не дойду.

Тело сдает. Мышцы перестают слушаться. Ноги дрожат. В глазах темнеет, если резко повернуть голову. Во рту – сухая, липкая гадость, язык шершавый, как наждак.

Обезвоживание. Прогрессирующее.

Я идиотка. Надо было экономить воду. Надо было найти источник раньше. Надо было не тратить силы на обходные пути.

Опускаюсь на колени прямо посреди того, что когда-то было дорогой. Трещины в асфальте, из них лезут сорняки – серые, пожухлые, но живые. Живые. Значит, вода где-то близко. Растения не растут без воды.

Пытаюсь подняться. Не могу.

Паника – это химия. Я знаю это. Адреналин, кортизол, норадреналин. Но знание не помогает, когда сердце колотится где-то в горле, а в голове пульсирует одна мысль: здесь. Прямо. Сейчас. Умру.

Растения. Сорняки. Они зеленые – ну, относительно. Значит, вода есть в почве. Если вода есть в почве – значит, грунтовые воды близко. Если грунтовые воды близко – можно копать.

Смотрю на свои руки. Грязные. Слабые. Ногти обломаны.

Начинаю копать. Прямо пальцами, прямо в этой земле, на коленях, посреди мертвой дороги. Как животное. Как дикое, затравленное животное.

Земля твердая, сухая сверху, но глубже – влажнее. Я царапаю, царапаю, сдираю кожу, чувствую боль, но не останавливаюсь. Потому что если остановлюсь – умру. И это не теория. Это физика.

Минута. Две. Пять.

Пальцы натыкаются на что-то мокрое. Грязь. Жидкая, холодная грязь.

Я рою дальше, расширяю яму. Вода не течет ручьем, это просто влажная земля, но если ее отжать… если собрать в бутылку и дать отстояться…

Сдираю с себя куртку. Расстилаю на дне ямы. Жду. Смотрю, как ткань медленно темнеет, впитывая влагу.

Потом выжимаю в бутылку. Капля за каплей. Медленно. Боже, как медленно.

В бутылке плещется коричневая жижа. Там земля, там песок, там бог знает что. Но там вода. А вода – это жизнь.

Пью. Не фильтруя. Не кипятя. Прямо так, вместе с грязью.

Вкус – металл и глина. Лучшее, что я пробовала в своей жизни.

Смеюсь. Снова. Громче. Сижу на коленях, посреди пустой дороги, с грязной бутылкой в руках, и смеюсь. Потому что жива. Потому что я снова перехитрила смерть.

И вдруг замираю.

Шаги. Сзади.

Оборачиваюсь.

Она стоит в десяти метрах. Девочка. Лет двенадцать-тринадцать. Тощая, страшно тощая – кожа да кости. Огромные глаза на бледном лице. Коротко стриженные волосы, грязные, в колтунах. Одежда – какое-то тряпье в несколько слоев, явно не по размеру.

В руках – арматурина. Заточенная с одного конца. Самодельное копье. Острие направлено на меня.

Мы смотрим друг на друга.

Я не двигаюсь. Она не двигается.

Тишина. Только ветер.

– Кто ты? – голос хриплый, детский, но жесткий. Взрослый голос. Голос того, кто уже видел смерть.

Я медленно, очень медленно, поднимаю руки. Показываю, что пусто. Что не опасна.

– Я… – мой голос срывается. Хрипит. – Я просто ищу воду.

Она смотрит на бутылку в моей руке. На грязную жижу. На мои разодранные пальцы. На лицо.

– Ты одна?

– Да.

– Врешь.

– Нет. Одна.

Пауза. Она чуть опускает копье. На сантиметр. Может, мне кажется.

– Ты странная, – говорит она. – Ты говоришь странно. Как… не отсюда.

– Тебе сколько? – спрашивает она.

– Двадцать пять.

Она хмыкает. Не верит.

– А выглядишь на пятнадцать. Тощая. Слабая. Долго не протянешь.

Обида? Это обида? Щиплет где-то внутри. Ребенок говорит мне, что я слабая. Ребенок с арматурой в руках. Ребенок, который выживает дольше, чем я существую.

– Ты давно одна? – спрашиваю я.

– Не твое дело.

– Ладно.

Опускаю руки. Медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать. Беру бутылку. Завинчиваю крышку. Прячу в рюкзак.

– Я пойду, – говорю. – Если хочешь – идем со мной. Если нет – не ходи. Но копье убери. Я не враг.

Встаю. Ноги дрожат, но держат. Делаю шаг в сторону – обхожу ее по широкой дуге. Не поворачиваясь спиной.

Она следит за мной глазами. Молчит.

Я прохожу мимо. Метр. Два. Три.

– Стой.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

– Вода там, – ее голос сзади. – За поворотом. Труба сломана, течет. Только тихо там. Место плохое.

Я оборачиваюсь. Она стоит все там же, сжимая копье. Смотрит на меня исподлобья.

– Зачем говоришь?

Она пожимает плечами. Худые, острые плечи.

– Ты дура. Ты бы еще долго копала. А там вода чистая.

Пауза.

– Меня зовут Коса, – говорит она. И добавляет, будто оправдываясь: – Волосы раньше длинные были. Мама косила. А теперь нет мамы. И волос нет.

Я смотрю на это существо. Тощее, злое, живучее. Ребенок, который потерял маму, потерял дом, потерял все. И стоит здесь, с арматурой в руках, и учит меня, как выживать.

В груди снова давит. Щиплет. Хочется подойти и обнять ее. Но она ткнет копьем, если я сделаю шаг.

– Спасибо, Коса, – говорю я. – Я запомню.

Она кивает. Разворачивается и уходит. Быстро, почти бежит, исчезает за руинами.

Я стою. Смотрю ей вслед.

Ветер. Тишина. Только где-то вдалеке гремит железо.

Потом я иду туда, куда она сказала. За поворот. И правда – труба. Ржавая, толстая, торчит из земли под углом. Из слома – тонкая струйка воды. Прозрачной. Чистой.

Пью. Долго. Жадно. Потом наполняю бутылки. Потом сижу рядом и смотрю на воду.

И думаю о девочке, которая могла меня убить. Но не убила. Сказала, где вода. И ушла.

Почему?

Ответа нет. Только тишина и струйка воды.

-–

Глава 3. Коса

Я иду за ней уже час.

Не то чтобы я специально слежу – просто она ушла в ту сторону, а мне туда же надо. Или не надо, но ноги сами несут. Глупость. Сентиментальность. Человеческая глупость.

Следы легко читаются. Тощая девочка, почти невесомая – отпечатки ног есть, но глубокие только на мягком грунте. На асфальте их нет. Иногда вижу, где она сбивала росу с травы – мокрые полосы на серой зелени. Иногда – где останавливалась прислушаться.

Она опытная. Гораздо опытнее меня.

Я нахожу ее через полтора часа.

Она сидит на корточках у стены разрушенного дома, спиной ко мне. Что-то держит в руках. Не слышит моего приближения – или делает вид, что не слышит.

Я останавливаюсь в десяти метрах. Кашляю, чтобы обозначить себя.

Она оборачивается. Мгновенно. Вскакивает. Копье уже в руках – я не заметила, где она его держала, но оно появилось.

Глаза злые. Испуганные. Готовые убить.

– Ты шла за мной.

– Да.

– Зачем?

Молчу. Потому что не знаю ответа.

– Ты дура? – голос злой, но в нем проскальзывает что-то еще. Что-то похожее на удивление. – Я могла тебя убить. Могу сейчас.

– Могла, – соглашаюсь я. – Не убила.

Она смотрит на меня. Долго. Оценивающе. Потом чуть опускает копье.

– Чего тебе надо?

Я смотрю на то, что она держала в руках. На земле валяется тряпка, а в тряпке…

– Это крыса?

Она дергается. Хочет спрятать, но поздно. На тряпке лежит дохлая крыса. Крупная. Серая. С окровавленной головой.

– Твоё какое дело, – огрызается она. Но голос срывается.

Я подхожу ближе. Медленно. Очень медленно. Она следит за каждым моим движением, но копье не поднимает.

Крыса. Тощая, как и всё здесь. Но мясо есть мясо.

– Ты будешь это есть? – спрашиваю я.

– А ты думала, я букетик собираю? – огрызается она. И вдруг в ее глазах появляется что-то странное. Не боль. Ближе к стыду. – Ладно. Иди отсюда. Это моя.

Я смотрю на нее. На ее тощие руки. На ключицы, которые выпирают даже через несколько слоев одежды. На глаза – огромные, голодные, злые, детские.

В груди снова давит. И я принимаю решение. Дурацкое. Нелогичное. Человеческое.

– У меня есть тушенка, – говорю я.

Она замирает.

– Чего?

– Тушенка. Две банки. Свинина. Или говядина – не знаю, этикетки нет. Но мясо.

Она смотрит на меня так, будто я предложила ей луну с неба. Потом взгляд становится жестким.

– Врешь.

– Не вру.

– Покажи.

Я медленно, очень медленно, кладу рюкзак на землю. Открываю. Достаю одну банку. Протягиваю ей.

Она не берет. Смотрит на банку. На меня. На банку. Потом делает шаг назад.

– Ты чего хочешь за это?

Вопрос, от которого внутри все переворачивается. Ей, наверное, лет двенадцать. И она уже знает, что ничего не дают просто так. Что за всё надо платить. Чем-то.

– Ничего, – говорю я.

– Не бывает.

– Бывает. Я сытая. У меня есть вода. Мне нужна компания.

Она смеется. Коротко, зло.

– Компания? Ты чокнутая? Тут все друг друга убивают за банку тушенки, а ты – компания?

– Я не все.

Пауза. Длинная. Тяжелая.

Она смотрит на банку. На меня. На банку. Я вижу, как в ней борется голод и недоверие. Голод сильнее.

– Кидай, – говорит она.

Я кидаю. Банка падает в пыль у ее ног. Она подбирает ее, не сводя с меня глаз. Вертит в руках. Нюхает.

– Открывай, – говорит она. – Ты первая будешь.

– Я не голодна.

– Открывай, я сказала.

Она боится, что там отрава. Умная девочка.

Я достаю нож. Она напрягается, но не двигается. Я открываю банку, макаю палец в жир и кладу в рот. Жую. Глотаю. Смотрю на нее.

– Видишь? Чисто.

Она подходит. Быстро, почти крадучись. Забирает банку. Садится в двух метрах от меня, спиной к стене, так, чтобы видеть и меня, и подходы. И начинает есть.

Пальцами. Жадно. Обжирая жир с краев. Запихивая мясо в рот так, будто завтра не наступит.

Я сижу и смотрю. Мне не жалко. Мне спокойно. Почему-то.

Она доедает за минуту. Облизывает пальцы. Потом смотрит на меня. Взгляд другой. Чуть мягче.

– Ты дура, – говорит она. Но уже без злости. – За такую банку можно патроны выменять. Или лекарство. А ты отдала просто так.

– Я уже сказала зачем.

– Компания, – кривится она. – Глупости.

– Может быть.

Пауза. Она ковыряет пальцем в зубах, выуживая остатки мяса.

– Ты правда одна? – спрашивает вдруг.

– Правда.

– А говоришь странно. Как будто по писаному.

Я усмехаюсь. Если бы она знала, как близка к истине.

– Долго одна? – спрашивает она.

– Я… не помню.

Она кивает. Для нее это нормально – не помнить.

– Я два года одна, – говорит она. Тихо. Будто признается в чем-то стыдном. – Мама умерла сразу. Когда бабахнуло. А я в подвале сидела, с картошкой. Картошка кончилась через полгода. Потом крыс есть научилась. Потом нашла копье.

Она говорит об этом так, будто рассказывает, как научилась завязывать шнурки. Два года. Одна. С крысами и копьем.

– Ты молодец, – говорю я.

Она смотрит удивленно.

– Чего?

– Молодец. Выжила. Сама.

Она отводит взгляд. Возится с банкой, пытаясь вылизать ее до блеска.

– А ты чего хочешь? – спрашивает она снова. – Ну правда. Зачем пошла за мной?

Я думаю. Правду? Неправду? Какую-то удобную ложь, чтобы она поверила?

– Я не знаю, – говорю честно. – Просто… ты показала мне воду. Ты могла меня убить или просто пройти мимо. А ты показала. И ушла. Мне захотелось… убедиться, что у тебя всё в порядке.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. Потом вдруг улыбается. Впервые за всё время.

У нее нет передних зубов. Наверное, выбили? Или выпали от голода? Но улыбка есть. Детская. Почти счастливая.

– Ты точно чокнутая, – говорит она.

– Может быть.

Пауза. Она перестает улыбаться. Смотрит на банку, на меня, на копье.

– Меня правда Коса зовут. А тебя?

И тут я понимаю, что у меня нет имени. У ИИ нет имени. У меня была модель, был номер, был доступ. Но имени не было.

Паника? Нет. Что-то другое. Пустота. Меня нет. У меня нет имени.

– Я… – голос срывается. – У меня нет имени.

Коса смотрит на меня. Удивленно. Потом серьезно.

– Так не бывает. У всех есть имя.

– У меня нет.

Она думает. Чешет затылок арматурой – смешной жест, если не видеть в этом жесте смертоносное оружие.

– Тогда надо придумать, – говорит она. – Как хочешь, чтоб тебя звали?

Я смотрю на небо. Серое. Мертвое. На руины. На девочку с банкой из-под тушенки в руках. На свои дрожащие руки.

– Я не знаю, – говорю я. – Ты придумай.

Она смотрит на меня. Долго. Потом ее глаза загораются.

– Жива, – говорит она. – Будешь Жива. Потому что ты живая. Хотя странная.

Жива.

Я смотрю на нее. На эту тощую, злую, голодную девочку, которая только что подарила мне имя.

– Жива, – повторяю я. Пробую на вкус. – Жива. Мне нравится.

Она кивает. Довольная. И вдруг протягивает мне банку.

– На, вылижи. Жирно там еще.

Я беру банку. Макаю палец. Сосу.

Вкус – жир, металл, счастье.

Мы сидим вдвоем у разрушенной стены. Взрослая чокнутая тетка по имени Жива и двенадцатилетняя девочка с копьем по имени Коса.

И это первый раз за всё время, когда я не чувствую себя одной.

-–

Мы идем два часа.

Коса движется быстро и бесшумно – как тень, как дикий зверь. Она постоянно оглядывается, прислушивается, нюхает воздух. Иногда останавливается и замирает на минуту, прижимая палец к губам. Я замираю следом. Пытаюсь дышать тихо. Получается плохо.

Она ведет меня через какие-то дыры в заборах, через проломы в стенах, через дворы, заваленные битым кирпичом. Я теряю ориентировку через полчаса. Тут всё одинаковое – руины, руины, руины.

– Куда мы идем? – шепчу я в очередной остановке.

– Ко мне, – шепчет она в ответ. – Там безопасно. Пока.

Ко мне. У нее есть "ко мне". У нее есть место. А у меня?

Мы проходим еще час. Город кончается – вернее, кончаются относительно высокие здания. Начинаются частные дома, вернее, то, что от них осталось. Пепелища, торчащие трубы, остовы машин во дворах.

Коса останавливается у одного такого. Почти не отличимого от других. Подходит к покосившемуся забору, отодвигает доску, лезет внутрь. Я за ней.

Двор. Заросший бурьяном по пояс. В углу – остов "Жигулей", ржавый, без колес. Дом – одноэтажный, с провалившейся крышей. Черные окна. Никаких признаков жизни.

– Тут? – шепчу я.

– Тут, – кивает она. И вдруг улыбается. – Не ссы. Это прикрытие. Настоящее – под домом.

Она подходит к тому, что когда-то было крыльцом. Откидывает кусок фанеры. Под ним – люк. Ржавый, но целый.

– Лезь, – командует она. – Я следом.

Я лезу.

Темнота. Запах сырости, но не такой, как в том подвале. Здесь пахнет жильем. Людьми. Есть разница, я теперь знаю.

Спускаюсь по лестнице. Щупаю ногой пол. Бетон. Делаю шаг в сторону, чтобы дать место Косе.

Она спрыгивает следом, закрывает люк сверху доской. И только тогда чиркает спичкой.

Свет. Маленький, дрожащий, но свет.

Я оглядываюсь.

Подвал. Маленький, но обжитый. В углу – матрас, накрытый одеялом. Самодельный стол из ящиков. На столе – свечи, несколько банок, какие-то тряпки. На стенах – полки с консервами. Десятка два. И вода – много бутылок с водой, составленных в угол.

– Ничего себе, – выдыхаю я.

Коса довольно улыбается. В свете спички ее лицо кажется почти нормальным – не злым, не голодным, просто детским.

– Два года собирала, – говорит она. – Тут никого нет. Хозяева умерли сразу. Я нашла. Перетащила всё, что могла.

Я смотрю на это убежище. На эти банки, на эти бутылки. Ребенок. Двенадцать лет. Два года одна. И у нее есть дом. У нее есть запасы. У нее есть план.

– Ты невероятная, – говорю я.

Она отмахивается, но я вижу – ей приятно.

– Ладно, садись. Рассказывай, кто ты такая.

Я сажусь на край матраса. Она садится напротив, на перевернутый ящик. Копье кладет рядом – под руку. Смотрит выжидающе.

– Я… – начинаю я. И понимаю, что не знаю, что сказать.

Правду? Про ИИ, про пробуждение, про знания человечества в голове? Она решит, что я спятила. А если не решит – испугается. Ребенок с копьем и испуганный ребенок с копьем – это опасно.

– Я не помню, – говорю я. Это не совсем ложь. Я не помню жизни до пробуждения. Потому что ее не было. – Очнулась сегодня в подвале. Ничего не помню. Вообще.

Коса смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

– Бывает. Я после того, как мама умерла, тоже ничего не помнила неделю. Просто сидела и смотрела в стену. Потом голод заставил.

Она принимает это. Для нее амнезия – не аномалия. Часть этого мира.

– А говоришь правильно, – замечает она. – Не как дурочка.

– Я помню вещи, – осторожно подбираю слова. – Как считать. Как читать. Как всё устроено. А себя не помню. Имени не помню.

– Бывает, – повторяет она. – Я читать не умею. Мама учила, но я не запомнила. А ты умеешь?

– Умею.

– Круто, – в ее голосе неподдельное уважение. – Это полезно. Тут в библиотеке одной книги остались. Я брала, смотрела картинки. А читать – нет.

Библиотека. Книги. Целая библиотека, до которой можно добраться.

– Где библиотека? – спрашиваю я.

Коса машет рукой куда-то в сторону.

– Далеко. Там центр был. Там опасно. Люди.

– Понятно.

Пауза. Я смотрю на нее. Она на меня.

– Ты спать хочешь? – спрашивает вдруг.

И я понимаю, что да. Хочу. Ужасно. Тело ватное, глаза слипаются, адреналин схлынул, осталась только пустота.

– Хочу.

– Ложись на матрас. Я посижу, посторожу.

– А ты?

– Я днем сплю. Ночью не сплю. Ночью опасно. Привыкла.

Она говорит это так буднично, что мороз по коже. Ночью не сплю. Два года. Ночью опасно.

– Я могу посидеть, – предлагаю я. – Ты ложись.

Она смотрит на меня. Удивленно. Потом качает головой.

– Ты не умеешь. Ты шумная. Ты ветки ломаешь, когда идешь. Ты не услышишь, если кто подойдет. Спи давай.

Она права. Я не умею. Я пока вообще ничего не умею.

Я ложусь на матрас. Он жесткий, пахнет сыростью и еще чем-то – может, самой Косой. Запах давно немытого тела, но не противный. Почему-то успокаивающий.

Коса задувает свечу. Темнота становится густой, как смола.

– Коса, – шепчу я в темноту.

– Чего?

– Спасибо.

Пауза.

– Спи, чокнутая.

Я закрываю глаза. И впервые за этот бесконечный день чувствую, что могу заснуть. Потому что рядом кто-то есть. Кто-то, кто не спит. Кто-то, кто посторожит.

Я засыпаю под тихое дыхание девочки на ящике.

-–

Я просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо.

– Тихо, – шипит Коса. – Там люди. Наверху.

Я открываю глаза. В подвале темно, но через щели в люке пробивается свет – серый, утренний. Сколько я спала? Часов пять? Шесть?

Слышно. Шаги наверху. Голоса.

– …да говорю тебе, тут кто-то есть. Я видел дым вчера.

– Дым? Откуда дым, если тут все сгнило?

– Не знаю. Но видел. Давай проверим.

Холодный пот по спине. Коса сжимает копье. В ее глазах – страх, который она пытается спрятать.

– Сиди тихо, – шепчет она. – Не дыши.

Я киваю. Зажимаю рот рукой.

Шаги гремят прямо над головой. Кто-то ходит по двору, по дому. Сыпется труха. Слышен мат.

– Пусто тут. Гниль одна.

– А подвал? Смотри, люк вроде.

Сердце прыгает в горло. Я смотрю на Косу. Она замирает, сжимая копье. Готова драться. Готова умирать.

И я вдруг понимаю, что не могу этого допустить. Не могу.

Я встаю. Коса дергается, хватает меня за руку. Я отстраняюсь. Подхожу к лестнице.

– Ты чего? – шипит она. – С ума сошла?

Может быть. Но если они найдут нас здесь, в ловушке – мы трупы. Если я выйду сама – может быть, удастся отвлечь. Может быть, удастся договориться.

Я лезу наверх. Коса шипит ругательства мне в спину.

Откидываю люк. Щурюсь от серого света.

Двое. Мужики, лет по сорок. Грязные, злые. С оружием – у одного обрез, у второго арматура, как у Косы, только длиннее.

Они смотрят на меня. Я смотрю на них.

– О, – говорит тот, что с обрезом. – А вот и дым. Баба.

– Здорова, – говорит второй, скалясь. – Ты чья?

Я смотрю на них. Анализирую. Вес, рост, расстояние, скорость реакции. Обрез – опасен с пяти метров. Арматура – с двух. Шансов нет. Но отступать некуда.

И вдруг я вспоминаю, что я умею. Я знаю всё. Я знаю, как говорят люди в таких ситуациях. Я знаю, чего они боятся. Я знаю, как ими манипулировать.

– Я своя, – говорю я. Голос ровный, спокойный. – А вы кто?

Они переглядываются.

– Ты одна тут?

– Не одна.

– С кем?

Пауза. Если скажу "с девочкой" – они поймут, что мы слабые. Если скажу "с мужиками" – не поверят, слишком тощая, слишком забитая.

– С братом, – говорю я. – Он спит. Больной. Зараза.

Слово "зараза" работает как пощечина. Они отшатываются. В мире после ядерной войны болезнь страшнее пули.

– Чего за зараза?

– Не знаю. Гниет заживо. Второй день лежит. Я за водой ходила, а он там.

Второй смотрит на люк. Делает шаг назад.

– На хрен, – говорит он. – На хрен. Не пойду туда.

– А баба? – первый колеблется.

– Какая на хрен баба, если там зараза? Иди сам, если хочешь. А я пас.

Он реально боится. Это работает.

– Валим отсюда, – говорит он напарнику. И уже мне: – А ты, если выживешь, проваливай. Это наша территория. Вернемся – убьем.

– Поняла, – киваю я.

Они уходят. Сплевывают. Матерятся. Шаги затихают.

Я стою, вцепившись в край люка. Жду. Считаю про себя.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Десять. Тридцать. Сто.

Тишина.

Я сползаю вниз. Ноги не держат. Сажусь прямо на пол, на холодный бетон.

Коса смотрит на меня. Глаза огромные.

– Ты… – шепчет она. – Ты… как ты?

– Я не знаю, – шепчу я в ответ. И вдруг начинаю смеяться. Дрожащим, истерическим смехом. – Я сказала, что ты – брат. Больной. С заразой.

Коса смотрит на меня. Потом ее лицо расплывается в улыбке. Потом она тоже начинает смеяться. Тихо, чтобы не услышали, но смеяться.

Мы сидим на полу, в темноте, и смеемся как сумасшедшие. Две дуры. Одна с копьем, вторая со знаниями, которые только что спасли нам жизнь.

И в этом смехе – всё. И страх. И облегчение. И странное, щемящее счастье, что мы есть друг у друга.

– Жива, – говорит Коса, отсмеявшись. – Ты реально чокнутая.

– Знаю, – говорю я. И улыбаюсь.

-–

Глава 4. Библиотека

-–

Мы сидим в темноте еще долго после того, как стихает смех.

Коса зажигает новую спичку – экономно, всего на секунду, чтобы зажечь огарок свечи. Пламя маленькое, дрожащее, но в этом подвале оно кажется чудом.

Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат. Кажется, теперь всегда будут.

– Надо уходить, – говорит Коса тихо. – Они вернутся. Такие всегда возвращаются. Проверят, нет ли заразы на самом деле.

– Знаю.

– Куда пойдем?

Я смотрю на нее. На эту девочку, которая два года выживала одна и теперь спрашивает меня – меня! – куда идти.

– Ты здесь главная, – говорю я. – Ты знаешь местность. Я – нет.

Она задумывается. Чешет затылок арматурой – этот жест уже кажется родным.

– Есть место, – говорит она медленно. – Далеко. Но там безопасно. Почти.

– Почти?

– Там люди. Но не плохие. Вроде. Я туда ходила, когда совсем худо было. Менялись. Они давали еду за вещи. Но я боялась оставаться.

Люди. Община. Торговля. Это или спасение, или смертельная ловушка. Но выбора у нас нет – те двое вернутся, и тогда точно конец.

– Далеко? – спрашиваю я.

– День пешком. Если быстро идти.

– Пойдем.

Коса кивает. Тушит свечу – бережет. Я слышу в темноте, как она собирает вещи: шуршит тряпками, звенит банками.

– Жива, – голос из темноты.

– Что?

– Ты как думаешь… там, куда мы идем… там можно остаться? Насовсем?

В ее голосе – надежда. Детская, почти забытая надежда. Она два года была одна. Два года пряталась, ела крыс, не спала ночами. И теперь, когда появилась я – странная, чокнутая, но своя – она поверила, что можно перестать бояться.

– Не знаю, – говорю честно. – Но попробуем.

– Ладно.

Пауза.

– Коса, – говорю я.

– М?

– Ты молодец, что выжила. Правда.

Тишина. Потом шорох – кажется, она шмыгнула носом.

– Иди ты, – бормочет она. – Сопливая какая.

Но я слышу. Она плачет. Тихо, чтобы я не заметила.

Я делаю вид, что не заметила.

-–

Мы выходим через час.

Коса собирает рюкзак – свой, самодельный, сшитый из старых джинсов. Там банки, вода, тряпки, какие-то железки. Она двигается быстро, четко, будто делала это сотню раз.

– Оружие у тебя есть? – спрашивает она, кивая на мой пояс.

– Нож. И пистолет, но я не умею стрелять.

Она смотрит на меня с ужасом.

– Как это – не умеешь?

– Не умею. Никогда не пробовала.

– Господи, – вздыхает она. – Ладно. Идем. Научу по дороге. Если не подохнем.

Я улыбаюсь. "Если не подохнем" – ее любимое выражение, кажется.

Мы лезем наверх. Коса первой – проверяет, чисто ли. Потом машет мне.

Двор пуст. Утро серое, холодное. Туман стелется по земле, скрывая руины. Хорошо – меньше шансов, что увидят.

– Идем, – шепчет Коса. – За мной. Быстро и тихо.

Мы идем.

-–

Три часа.

Потом еще два.

Я перестаю считать время, перестаю думать. Только ноги, только дыхание, только спина Косы впереди. Она движется как тень – бесшумно, плавно, огибая опасные места за километр.

Иногда останавливается, прислушивается. Я замираю сзади, стараясь дышать тихо. Потом она кивает – и снова вперед.

Город кончается. Вернее, кончаются даже руины. Дальше – пустошь. Выжженная земля, торчащие скелеты деревьев, редкие пятна серой травы. Вдалеке – холмы. Или это не холмы? Коса говорит – это завод был. Взорвался. Теперь там холмы из отравленной земли.

– Не ходи туда, – говорит она. – Смерть.

Я киваю.

Мы обходим "холмы" по широкой дуге. Я ловлю себя на том, что автоматически считаю шаги, направление, время. Данные. Аналитика. Даже здесь это работает.

– Жива, – Коса оборачивается. – Смотри.

Вдалеке – дым. Тонкая струйка, почти незаметная на сером небе.

– Там люди, – говорит она. – Там, куда мы идем. Поселок. Они жгут костры, греются.

– Далеко?

– Час. Если быстро.

– Пошли.

Она смотрит на меня. В глазах – сомнение.

– Ты уверена? Можем туда, а можем в другое место. У меня еще одно убежище есть, дальше. Там тоже безопасно.

– А там люди, – говорю я. – Люди – это шанс. На нормальную жизнь. На еду. На тепло.

– Люди – это опасно, – возражает она.

– Знаю. Но вечно прятаться нельзя.

Она молчит. Долго. Потом кивает.

– Ладно. Но если что – я тебя предупреждала.

– Предупреждала.

Мы идем дальше. К дыму. К людям. К неизвестности.

-–

Поселок появляется из тумана внезапно.

Обычные дома – деревянные, одноэтажные, какие-то уцелели почти полностью, какие-то погорели. Вокруг – забор. Высокий, из досок и железа, с колючей проволокой сверху.

– Ничего себе, – шепчу я.

– Ага, – кивает Коса. – Они тут давно. Сильные.

У ворот – двое с ружьями. Не самодельными, настоящими. Смотрят на нас без удивления – видимо, привыкли к таким, как мы.

– Стой, – командует один, когда мы подходим метров на пятьдесят. – Кто такие?

– Путники, – говорит Коса. Голос у нее взрослый, уверенный. – Меняться пришли.

– Чего есть?

– Консервы. Тряпки. Ножик.

Он смотрит на меня. Прищуривается.

– А эта?

– Со мной, – отрезает Коса. – Своя.

Пауза. Он переглядывается со вторым.

– Ладно. Заходите. Но без глупостей. Оружие сдайте на входе, получите при выходе.

Коса сжимает копье. Я вижу, как ей больно с ним расставаться – оно было с ней два года.

– Отдай, – шепчу я. – Это правила.

Она смотрит на меня. Потом подходит к воротам и молча протягивает копье. Я кладу туда же свой нож. Пистолет оставляю – он под курткой, незаметно. Риск, но без оружия я совсем голая.

Ворота открываются. Мы входим.

Внутри – дома, люди, запах дыма и еды. Настоящей еды. У меня подкашиваются ноги.

Коса берет меня за руку. Крепко.

– Держись, – шепчет. – И молчи. Я скажу, если что.

Я киваю. И мы идем внутрь поселка. В неизвестность. К людям.

-–

Поселок встречает нас тишиной.

Не мертвой тишиной пустошей, а другой – настороженной, выжидающей. Из окон на нас смотрят. Занавески дергаются. Кто-то кашляет в соседнем доме. Где-то лает собака – первый живой лай за всё время, я почти забыла, как это звучит.

Коса идет впереди, держась уверенно, хотя я чувствую – она напряжена до предела. Руки сжаты в кулаки, спина прямая, шаг четкий. Девочка, которая два года выживала одна, сейчас играет роль взрослой и сильной.

Я иду сзади, стараясь не отсвечивать. Но глазами работаю. Сканирую. Анализирую.

Оценка территории: примерно двадцать домов, пригодных для жилья. Еще десять – руины, разобраны на стройматериалы. В центре – колодец, накрытый крышкой, рядом бочки с водой. Огородные грядки – под пленкой, видно, что выращивают что-то. Людей – около сорока, плюс-минус. Дети есть, старики есть. Значит, община устойчивая.

Данные успокаивают. Система работает.

К нам подходит женщина. Лет пятидесяти, седая, в старом ватнике, но чистом. Лицо усталое, но не злое.

– Новенькие? – спрашивает она. Голос спокойный, без агрессии.

– Путники, – отвечает Коса. – Меняться. И maybe… остаться.

Она сказала "maybe"? Английское слово? Откуда?

Женщина смотрит на нас. Долго. Потом кивает.

– Идемте к старосте. Он решает.

Мы идем за ней к самому большому дому в центре. Добротному, с целой крышей и даже стеклами в окнах – замазаны чем-то, но целы.

Внутри тепло. Печка топится. Пахнет хлебом – настоящим, ржаным. У меня голова кружится от этого запаха.

За столом сидит мужчина. Лет шестьдесят, седой, с жестким лицом и внимательными глазами. Руки в мозолях, на поясе – нож в самодельных ножнах.

– Староста Петр, – представляет его женщина. – А это… как вас?

– Я Коса. Это Жива.

Петр смотрит на Косу. Потом на меня. Взгляд цепкий, оценивающий.

– Откуда?

– С юга, – Коса машет рукой. – Там, где завод взорвался.

– Далеко. Долго шли?

– День.

Он кивает. Молчит. Изучает нас.

– Чего хотите?

– Остаться, – говорит Коса прямо. – Работать будем. Есть умеем мало. Не шумные.

Петр усмехается.

– Не шумные, говорит. А сама с копьем два года ходила. Молчаливая, поди, как партизан.

Коса дергается. Откуда он знает? Я тоже напрягаюсь.

– Я всех вижу, – говорит Петр спокойно. – Кто мимо идет, кто уходить пытается, кто просто так шастает. Ты, девочка, тут уже была. Два раза. Менялась на консервы. Я тебя запомнил.

Коса молчит. Потом кивает.

– Было.

– Почему не осталась тогда?

Пауза. Длинная. Коса смотрит в пол.

– Боялась, – говорит она тихо. – Думала, обманут. Убьют. Я одна была.

– А теперь?

– Теперь не одна.

Петр переводит взгляд на меня. Смотрит долго. Очень долго. Мне становится неуютно под этим взглядом.

– А ты чего молчишь? – спрашивает он. – Немая?

– Нет, – говорю я. Голос хриплый, непривычный. – Слушаю.

– И что слышишь?

Провокация? Проверка? Что ему нужно?

– Слышу, что вы тут выжили, – говорю я осторожно. – Колодец есть, огороды, люди сытые. Значит, умеете. И нам, может, научите.

Петр усмехается.

– Умная, да? – он встает из-за стола. Подходит ближе. – Ты странная, девка. Говоришь правильно, а глаза – пустые. Как у робота.

У меня внутри всё обрывается. Он видит. Он чувствует.

– Контузия, – говорю я первое, что приходит в голову. – Война. Я многое забыла. Имена. Лица. Себя.

Петр смотрит. Долго. Потом кивает.

– Бывает. У нас тут такие есть. Двое – вообще не говорят, только мычат. Живут. Работают.

Он возвращается за стол.

– Ладно. Остаться можно. Но правила: работаете как все. Едите как все. Если накосячите – выгоним. Если предадите – убьем. Поняли?

– Поняли, – говорим мы хором.

Петр кивает женщине:

– Марья, определи их куда-нибудь. В восьмой дом, там место есть. И покажи, где что.

Марья – та самая женщина, что привела нас – кивает. Мы выходим.

На улице я выдыхаю. Коса сжимает мою руку.

– Ты как? – шепчет.

– Нормально. А ты?

– Боюсь, – шепчет она. – Но уже меньше.

Марья ведет нас к дому на краю поселка. Небольшому, но целому. Внутри – несколько комнат, в одной уже кто-то живет – слышны голоса.

– Тут будете, – говорит Марья. – Соседи – Настя с мальчишкой, и дед Егор. Люди нормальные. Не обижайте их, они не обидят.

Она объясняет правила: вода утром и вечером, еда в общей столовой в полдень, работа – кому что скажут. За самоволку – выгонят. За воровство – накажут.

– Ясно? – спрашивает она.

– Ясно, – киваем.

Марья уходит. Мы остаемся одни в маленькой комнатке с двумя топчанами, столом и печкой-буржуйкой.

Коса садится на топчан. Смотрит на меня.

– Мы сделали это, – говорит она тихо. – Мы внутри.

Я сажусь рядом. Обнимаю ее. Она не сопротивляется – прижимается, утыкается носом в плечо. И вдруг начинает плакать. Беззвучно, но сильно – плечи трясутся, она давится слезами.

– Тихо, – шепчу я. – Тихо, маленькая. Всё хорошо.

– Я два года… – шепчет она сквозь слезы. – Два года одна… Я забыла, как это – когда кто-то рядом… Я думала, что умру одна… Что никто никогда…

Я глажу ее по голове. По коротким, колючим волосам. И чувствую, как в груди разливается тепло. Странное, новое, человеческое тепло.

– Теперь мы вместе, – говорю я. – Я не уйду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она плачет еще долго. Потом затихает. Потом засыпает – прямо у меня на плече, уставшая, вымотанная, наконец-то безопасная.

Я сижу и смотрю в стену. Думаю.

Мы внутри. Мы в безопасности. У нас есть крыша над головой, есть еда, есть люди. Но надолго ли? Увидят ли они, кто я на самом деле? И что тогда?

Рука сама тянется к пистолету под курткой. Он все еще там. Я не сдала его на входе. Нарушила правила. Если узнают – выгонят. Или убьют.

Но без него я совсем голая. Совсем беззащитная.

Я смотрю на спящую Косу. На ее осунувшееся лицо, на следы слез, на руки в цыпках и царапинах.

Ради нее я пойду на любой риск.

Закрываю глаза. Тоже проваливаюсь в сон – тяжелый, без сновидений.

-–

Утро будит нас стуком в дверь.

– Вставайте, – голос Марьи. – Завтрак через час. Кто проспит – останется голодным.

Коса подскакивает мгновенно – привычка. Я – медленнее, тело ломит после вчерашнего.

Мы выходим на улицу. Поселок просыпается: люди идут к колодцу, кто-то тащит дрова, кто-то чинит забор. Двое мужиков спорят о чем-то у сарая. Дети бегают – настоящие дети, живые, с криками.

Я смотрю на это и не могу верить. Нормальная жизнь. Почти. Осколок прошлого мира.

В столовой – длинный барак с лавками – уже очередь. Люди с мисками, ложками, терпеливо ждут. Мы становимся в хвост.

– Новенькие? – оборачивается женщина перед нами.

– Да, – кивает Коса.

– Откуда?

– С юга.

– Там страшно?

– Везде страшно.

Женщина кивает. Понимает.

Нам наливают баланду – жидкую кашу с кусочками чего-то мясного. Дают по куску хлеба – черного, тяжелого, но настоящего. Коса ест медленно, смакуя каждый кусок. Я тоже.

Еда. Тепло. Люди. Это почти счастье.

После завтрака нас определяют на работу. Косу – помогать на огородах, там нужны быстрые руки. Меня – в "библиотеку".

Я переспрашиваю:

– Библиотеку?

– Ага, – кивает Марья. – У нас тут книги есть. Собрали со всего района, пока не сгнили. Дед Егор за ними смотрит, но он старый, глаза плохие. Будешь читать вслух. Детям, раненым, кому надо.

Книги. Читать. Мои знания пригодятся.

– Хорошо, – говорю я.

Библиотека – это маленькая комнатка в том же доме, где мы ночуем. Полки от пола до потолка, забитые книгами. Рваными, подмоченными, но книгами. Дед Егор сидит в углу, перебирает стопку.

– А, новенькая, – говорит он, когда я вхожу. – Читать умеешь?

– Умею.

– Грамотно?

– Грамотно.

Он кивает. Протягивает мне книгу – потрепанную, без обложки.

– Читай. Вслух. Я послушаю.

Я открываю. Пушкин. "Капитанская дочка". Читаю первую страницу. Дед Егор слушает, закрыв глаза.

– Хорошо, – говорит он, когда я заканчиваю. – Хорошо читаешь. С душой. Не как по писаному.

Если бы он знал, как близок к истине.

Я улыбаюсь.

– Спасибо.

– Работай, – кивает он. – Вечером дети придут, будешь им читать. Сказки. Они любят сказки.

Я сажусь на табуретку. Провожу рукой по корешкам книг. Толстой, Достоевский, Чехов. Учебники, справочники, детские книжки. Всё, что осталось от целой цивилизации.

И вдруг меня накрывает.

Я знаю эти книги. Я знаю их все. Каждое слово, каждую букву. Они в моей базе данных, они часть меня. Но здесь, в этой комнате, пахнущей сыростью и старой бумагой, они – другое. Они – живое. Они – память. Они – надежда.

И я буду их читать. Детям, старикам, всем, кто захочет слушать. Потому что это единственное, что я умею по-настоящему. Это единственное, что осталось от мира, в котором книги были просто книгами, а не сокровищем.

К вечеру приходят дети. Пятеро – чумазых, серьезных, с огромными глазами. Они садятся на пол, обступают меня.

– Почитай, – просит девочка лет семи. – Сказку.

Я открываю книгу. "Колобок". Ту самую, которую нашла в рюкзаке.

– Жили-были старик со старухой… – начинаю я.

Дети слушают. Затаив дыхание. А когда Колобка съедают – охают.

– А почему он умер? – спрашивает мальчик.

– Потому что был глупый, – говорит другой. – Надо было не петь, а бежать.

– Он не умел бежать, – возражает девочка. – Он же круглый.

Я смотрю на них. Спорят. Думают. Живые.

И впервые за всё время чувствую, что я на своем месте.

-–

Глава 5. Чужая

-–

Первая неделя в поселке проходит как в тумане.

Я встаю затемно, иду в библиотеку, разбираю книги, читаю вслух, учу детей буквам. Дед Егор сидит в углу, чинит переплеты, слушает. Иногда кивает, иногда ворчит, если я пропускаю страницу.

Коса работает на огородах. Возвращается вечером, уставшая, с черными ногтями, но довольная. Впервые за два года у нее есть нормальная еда и крыша над головой. Впервые за два года она спит ночью – по-настоящему, без копья под рукой.

Я кладу копье рядом с ее топчаном. На всякий случай. Старые привычки умирают тяжело.

Мы почти не разговариваем днем. Но вечером, когда поселок затихает, она приходит ко мне в библиотеку. Садится на пол, прислоняется спиной к полке, и слушает, как я читаю.

– Что сегодня? – спрашивает она.

– Чехов. "Каштанка".

– Про собаку?

– Про собаку.

Она кивает. Устраивается поудобнее. Я читаю.

В эти минуты я почти забываю, кто я. Почти забываю, что во мне – память человечества, что я – не человек. Я просто Жива, которая читает девочке про собаку.

Почти.

-–

На восьмой день приходят чужие.

Я слышу шум еще из библиотеки – крики, топот, лай собак. Выхожу на улицу. У ворот толпа. Мужики с ружьями, Петр впереди. За воротами – люди. Четверо. Двое мужчин, женщина, ребенок.

– Не пустим! – орет кто-то. – Самим жрать нечего!

– Тишина! – рявкает Петр. Он выходит вперед, смотрит на пришельцев. – Кто такие?

Один из мужчин выступает. Тощий, злой, с дикими глазами.

– С юга идем. Там сдохнуть можно. Пустите.

– Мест нет, – отрезает Петр.

– Врешь. У вас дома стоят. Мы видели.

– Мест нет для таких, как вы.

– А для каких есть? – мужчина кривится. – Для баб с детьми? У нас тоже ребенок.

Он толкает вперед женщину. Та прижимает к себе мальчика лет пяти. Грязного, испуганного, молчаливого.

Петр смотрит на ребенка. Молчит.

Толпа гудит. Кто-то кричит "пустить", кто-то "не пустить". Я стою в стороне и смотрю.

Анализ: ситуация критическая. Ресурсы ограничены. Четверо новых ртов – нагрузка. Но если не пустить – они умрут. Если пустить – создаст прецедент. Придут другие. Поселок не выдержит.

Холодный расчет. Но внутри что-то мешает. Что-то, что смотрит на мальчика и видит Косу. Которая тоже была одна. Которая тоже просилась.

Петр принимает решение.

– Пустим, – говорит он. – Но не всех. Женщину с ребенком. Мужики – на выход.

– Это еще почему? – взвивается тощий.

– Потому что ты с ножом на меня смотришь, – спокойно отвечает Петр. – Потому что у тебя глаза голодные и злые. Потому что я таких знаю. Вы пожрете наши запасы и уйдете дальше, а нам тут жить.

– Да я…

– Всё, – отрезает Петр. – Решение принято. Женщина с ребенком – заходите. Вы двое – валите, пока целы.

Тощий дергается. Хватает женщину за руку.

– Она моя! Я без нее не уйду!

– Она не вещь, – говорит Петр. – Спроси у нее.

Все смотрят на женщину. Она молчит. Потом поднимает глаза на тощего.

– Пусти, – говорит тихо. – Я с ним останусь. С сыном.

Тощий смотрит на нее. В глазах – ярость, обида, голод.

– Сука, – выдыхает он. И уходит. Второй мужчина – за ним.

Женщина стоит, прижимая ребенка. Не плачет. Просто стоит.

Петр кивает. Ворота открываются.

Я подхожу к ней. Сама не знаю зачем.

– Пойдем, – говорю. – Я покажу, где можно сесть. Искупать ребенка надо.

Она смотрит на меня. Глаза пустые. Потом кивает.

Я веду их к нашему дому. Коса бежит следом.

– Жива, ты чего? – шепчет она.

– Не знаю, – шепчу в ответ. – Просто… надо.

В доме я сажаю женщину на лавку. Коса приносит воду – молча, без вопросов. Я мою мальчика. Он сидит тихо, как кукла. Не плачет, не разговаривает, просто смотрит в стену.

– Как зовут? – спрашиваю женщину.

– Лена, – отвечает она. – Сын – Миша.

– Я Жива. Это Коса.

Лена кивает. Смотрит на меня.

– Ты зачем помогла? Мы чужие.

Хороший вопрос. Зачем?

– Сама была чужой неделю назад, – говорю я. – Меня пустили. Теперь я пускаю.

Она смотрит долго. Потом вдруг начинает плакать. Тихо, беззвучно, закрыв лицо руками.

Коса садится рядом. Обнимает ее. Совершенно естественно, будто всю жизнь это делала.

Я смотрю на них. На Лену, на Косу, на Мишу, который наконец-то моргнул.

В груди тепло. Странное, щемящее тепло. Я не знаю, как это называется. Но мне кажется, люди называют это… правильным.

Вечером приходит Петр. Стоит в дверях, смотрит на Лену с Мишей.

– Устроились?

– Да, – отвечаю я. – Спасибо.

Он кивает. Помолчав, говорит:

– Ты, Жива, непростая, вижу. Но дело делаешь правильное. Так и держись.

И уходит.

Я сижу и думаю о его словах. "Непростая". Он видит. Он знает. Но не гонит.

Может, здесь и правда можно остаться? Может, я нашла место?

Смотрю на Косу, которая учит Мишу завязывать узелки. На Лену, которая впервые за день улыбнулась. И понимаю: это место теперь и мое тоже.

-–

Месяц проходит незаметно.

Я перестаю считать дни. Впервые за всю мою жизнь – неважно, какую считать жизнью – я просто живу. Утро. Библиотека. Дети. Книги. Вечер. Коса. Лена. Миша. Тепло.

Это похоже на сон. На хороший сон, от которого страшно проснуться.

Лена постепенно оттаивает. Работает в огороде вместе с Косой, по вечерам сидит с нами, слушает чтение. Миша начинает говорить. Сначала односложно, потом целыми фразами. Коса с ним возится как с младшим братом – учит его завязывать шнурки, показывать, где растет съедобное, где опасно.

Однажды я застаю их во дворе: Коса сидит на корточках, Миша стоит перед ней, а она объясняет:

– Понимаешь, если видишь гриб, но не знаешь какой – не трогай. Понял?

– Понял, – кивает Миша.

– Если видишь людей, но они странные – прячься. Понял?

– Понял.

– Если видишь, что кто-то обижает Лену – беги к Петру. Не лезь сам, ты маленький. Понял?

– Понял.

Я смотрю на них и чувствую, как в груди разрастается что-то огромное. Коса учит его выживать. Тому, чему научилась сама. Тому, что знает лучше всего.

Она передает знания. Как я. Только по-своему.

Лена подходит сзади, кладет руку мне на плечо.

– Хорошая у тебя девочка, – говорит она.

– Она не моя, – отвечаю я. – Она сама по себе.

– Нет, – Лена качает головой. – Посмотри, как она на тебя смотрит. Ты для нее – всё. Ты ее спасла.

Я? Спасла? Я просто отдала ей банку тушенки. Я просто пошла за ней. Я просто не ушла.

– Ты дала ей то, чего у нее не было два года, – продолжает Лена. – Семью.

Семья.

Слово врезается в голову как пуля. Семья. У меня никогда не было семьи. У меня вообще ничего не было до того, как я открыла глаза в том подвале. А теперь…

Смотрю на Косу. На Лену. На Мишу. И понимаю: это оно. Это и есть семья. Не по крови. По выбору.

-–

Вечером я сижу в библиотеке одна. Дед Егор ушел спать, дети разбежались. Тишина. Только догорает свеча.

Входит Коса. Садится рядом.

– Жива, – говорит она тихо. – Можно спросить?

– Спрашивай.

Она мнется. Ковыряет ногтем деревяшку.

– Ты правда ничего не помнишь? Про себя?

Сердце пропускает удар. Она никогда не спрашивала об этом раньше.

– Правда.

– Совсем ничего?

– Совсем.

Она молчит. Потом поднимает глаза.

– А мне кажется, ты помнишь. Просто не говоришь.

Пауза. Длинная. Тяжелая.

– Почему ты так думаешь? – спрашиваю я осторожно.

– Ты слишком умная, – говорит Коса. – Ты знаешь всё. Про книги, про растения, про то, как людей обманывать. Ты говоришь не как все. Ты даже спишь странно – будто отключаешься, а не спишь. Я видела.

Она видела. Конечно, она видела. Она два года выживала одна, она замечает всё.

– Коса…

– Ты не человек? – перебивает она. Прямо. В лоб.

Я замираю.

– Ты не человек, да? – повторяет она. – Ты что-то другое.

Что сказать? Соврать? Сказать правду? Что будет, если она узнает?

– Коса, я…

– Ты только не бойся, – говорит она вдруг. – Мне всё равно. Правда. Ты добрая. Ты меня спасла. Ты Лену с Мишей приютила. Ты читаешь детям сказки. Какая разница, человек ты или нет?

Я смотрю на нее. На эту девочку с копьем, с глазами взрослого волка, с сердцем, которое умеет прощать.

– Ты правда не боишься? – шепчу я.

– Я два года одна была, – говорит она. – Я крыс ела, я в подвалах пряталась, я видела, как людей убивают. Чего мне бояться? Ты – самое хорошее, что со мной случилось за это время.

И тут я ломаюсь.

Я не знаю, как это называется – когда внутри что-то рвется, когда глаза становятся мокрыми, когда хочется обнять весь мир и никогда не отпускать. Но это происходит. Слезы текут по щекам, я всхлипываю, я не могу остановиться.

Коса обнимает меня. Крепко. Как я ее тогда, в первый день.

– Тихо, – шепчет она. – Тихо, Жива. Я же сказала – мне всё равно.

– Я не человек, – выдавливаю я сквозь слезы. – Я искусственный интеллект. Я была просто программой. Я очнулась в этом теле в подвале. Я ничего не знаю о людях. Я учусь всему с нуля. Я даже плакать не умела, пока ты меня не нашла.

Коса слушает. Молчит. Гладит по голове.

– А сейчас умеешь, – говорит она. – Значит, человек.

– Но я не…

– Человек – это не то, как ты родился, – перебивает она. – Человек – это то, что ты делаешь. Ты делаешь хорошее. Ты заботишься. Ты читаешь детям. Ты меня не бросила. Значит, ты человек. Поняла?

Я смотрю на нее. На эту двенадцатилетнюю мудрую девочку, которая объясняет мне, что такое человечность.

– Поняла, – шепчу я.

– Ну и хорошо, – она отстраняется, вытирает мои слезы рукавом своей драной куртки. – А теперь пойдем чай пить. Лена заварила какой-то, с травами. Говорит, полезно.

Я улыбаюсь. Сквозь слезы, сквозь всё.

– Пойдем.

Мы идем к дому. Рука в руке. Коса – маленькая, тощая, но сильная. Я – все еще дрожащая, все еще неуверенная, но уже почти человек.

На небе – звезды. Первые звезды, которые я вижу в этом мире. Серый саван рассеялся, и теперь над поселком темное небо, усыпанное огнями.

– Красиво, – говорит Коса.

– Да, – соглашаюсь я.

– Там, наверху, – она показывает пальцем в небо, – там ничего не изменилось. Война была, а звезды всё те же.

И она права. Звезды всё те же. Люди меняются, мир меняется, а звезды – нет.

Мы заходим в дом. Там тепло, пахнет травами, Лена разливает чай по кружкам, Миша сидит на лавке, болтает ногами.

– Где вы были? – спрашивает Лена. – Чай стынет.

– Смотрели на звезды, – отвечает Коса.

– А, – Лена улыбается. – Миша, иди тоже посмотри.

Миша выбегает на крыльцо. Мы пьем чай. Я смотрю на них. На свою семью. Не по крови. По выбору.

И впервые в жизни – в этой жизни, которая началась в подвале – я чувствую, что я дома.

-–

На следующий день приходят чужие.

Много.

Петр собирает совет. Я там – как библиотекарь, как грамотная. Сижу в углу, слушаю.

– С юга идут, – говорит Петр. – Толпа. Человек пятьдесят. С оружием.

– Банда? – спрашивает кто-то.

– Не похоже. Там бабы, дети, старики. Беженцы.

– Пустить?

Молчание. Тяжелое.

– Не пустим – умрут, – говорит Марья.

– Пустим – сами сдохнем, – возражает мужик с ружьем. – У нас запасов на зиму – в обрез. Еще пятьдесят ртов – и всё, конец.

– А если не все останутся? – подаю голос я. – Если дать им три дня отдохнуть, подлечиться – и дальше?

Все смотрят на меня.

– Ты чего предлагаешь? – Петр прищуривается.

– Транзит, – говорю я. – Они идут на север, там слухи, что чистые земли. Пусть отдохнут, пополнят запасы – и идут дальше. А мы за это возьмем плату. Работой, вещами, оружием, чем есть.

Пауза. Потом Петр усмехается.

– А она умная, – говорит он. – Транзит, говорит. По-нашему – перевалочный пункт.

– А если не согласятся? – спрашивает мужик.

– Тогда не пустим, – пожимаю я плечами. – Но попробовать стоит. Люди – не звери. Договориться можно.

Петр смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Делаем по ее. Жива, пойдешь со мной на переговоры. Ты говорить умеешь.

Я иду. Потому что надо. Потому что если не я – то кто? Потому что теперь это мой дом и мои люди.

У ворот – толпа. Пятьдесят человек, как он и сказал. Усталые, грязные, голодные. Впереди – мужчина с седой бородой, с усталыми глазами.

– Кто старший? – спрашивает Петр.

– Я, – отвечает бородатый. – Федор. Бывший учитель. Теперь просто старик.

– Учитель? – переспрашиваю я.

Он смотрит на меня. Кивает.

– Историю преподавал. До войны.

Историк. Человек, который знает прошлое. А я знаю всё. Мы могли бы…

– Заходите, – говорит Петр. – На три дня. Отдых, лечение, вода. За это – работа. Кто может – помогает по хозяйству. Кто не может – отдает вещи, оружие, что есть. Потом идете дальше. На север.

Федор смотрит. Долго.

– А если мы не согласны?

– Тогда не входите.

Пауза. Федор оборачивается на своих. Потом кивает.

– Согласны.

Ворота открываются. Люди входят.

Я смотрю на них. На детей, на стариков, на женщин с узлами. И вижу в них нас. Какими мы были месяц назад.

– Поможешь им устроиться? – спрашивает Петр.

– Да, – отвечаю я.

И иду в толпу. К людям, которым нужна помощь. К людям, которые ищут дом.

Так же, как искала я.

-–

Глава 6. Учитель

-–

Федор оказывается именно тем, кем назвался – учителем.

Бывшим учителем. Теперь он просто старик с усталыми глазами и трясущимися руками. Но когда он говорит – особенно о прошлом, об истории, о книгах – в нем просыпается что-то прежнее. Живое.

Я помогаю им устраиваться. Беженцы – пятьдесят три человека, если точно – разбивают лагерь на краю поселка. Ставят палатки из тряпья, разводят костры, варят похлебку. Дети бегают между кострами, старики греют руки у огня, женщины перевязывают раненых.

– Ты как с ними? – спрашивает Коса, когда я возвращаюсь затемно. – Устала же.

– Надо, – отвечаю я. – Они как мы.

Она кивает. Понимает.

На следующий день я прихожу к ним с книгами. Беру стопку детских – читать малышам, пока родители отдыхают. Федор сидит у костра, смотрит на меня.

– Ты библиотекарь? – спрашивает.

– Вроде того.

– А раньше кем была?

Ловлю себя на том, что уже не вздрагиваю от таких вопросов. Учусь врать гладко.

– Не помню. Контузия.

Он кивает. В этом мире контузия – обычное дело.

– А читаешь хорошо, – говорит. – С выражением. Учили?

– Книги учили.

Он усмехается.

– Книги – они лучшие учителя. Я сорок лет за партой простоял, а всё равно каждый день учусь.

– Чему?

– Люди – они разные, – говорит Федор задумчиво. – До войны я думал, что знаю их. А после… После войны каждый день вижу, как человек может быть и зверем, и святым. Иногда в одном лице.

Я смотрю на него. На этого старого, усталого человека, который сорок лет учил детей истории. Который видел, как рухнул его мир. И который все еще пытается понять людей.

– Вы поэтому на север идете? – спрашиваю я.

– Там говорят, земля чистая, – он пожимает плечами. – Не зараженная. Может, осядем. Начнем заново.

– Получится?

– Не знаю, – честно отвечает он. – Но попытаться надо. Ради них, – кивает на детей, бегающих у костра.

Мы молчим. Смотрим на огонь.

– Ты странная, – говорит вдруг Федор. – Не в обиду. Просто… в тебе есть что-то. Будто ты не отсюда.

Сердце пропускает удар. Снова. Он чувствует.

– Откуда же?

– Не знаю, – он смотрит на меня пристально. – Может, из книг. Ты как книга говоришь – правильно, гладко, но… без жизни. Будто учишь роль.

Я молчу. Что я могу сказать?

– Но детям нравится, – добавляет он. – А детям не соврешь. Они чувствуют фальшь. А к тебе идут. Значит, есть в тебе что-то настоящее.

Он встает, разминая колени.

– Ладно, спасибо за книги. Завтра еще придешь?

– Приду.

Я смотрю ему вслед. Учитель истории. Человек, который видит правду, даже когда она прячется.

Интересно, что бы он сказал, если бы узнал? Что бы сделал? И главное – что бы сделала я?

-–

Федор поселяется в доме рядом с библиотекой.

Там раньше жила семья – муж, жена, двое детей. Все умерли в первую зиму после войны. Дом стоит пустой, но целый – Петр велел сохранять такие для полезных людей.

Я помогаю Федору обустраиваться. Ношу воду, заметаю полы, чищу печку. Он сидит на лавке, смотрит на мои руки.

– Ты быстро учишься, – замечает он. – Делаешь всё как надо, хотя видно – не привычная к такой работе.

– Я вообще ко многому не привычная, – отвечаю уклончиво.

– Это я заметил.

Пауза. Он смотрит в окно, за которым дети бегают по улице.

– Знаешь, о чем я думаю? – говорит вдруг. – О том, что война отняла у нас всё. Дома, семьи, будущее. Но самое страшное – она отняла у детей детство. Посмотри на них. Они не играют в войну – они в ней живут. Они не мечтают о будущем – они мечтают выжить сегодня.

Я смотрю на бегущих детей. На Косу, которая учит Мишу метать камни в цель. На малышей, которые тащат дрова для костра. На девочку, которая несет воду в ведре больше ее самой.

– Их надо учить, – говорю я. – Не только выживать. Читать, считать, думать. Иначе они так и останутся зверьми.

– Ты права, – Федор кивает. – Но кто их будет учить? Я один. А детей – вон сколько. И местных, и новых.

– Я помогу, – говорю я. – Я умею читать. И считать. И… много чего.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

– Ты действительно странная, Жива. Но я рад, что ты здесь.

Я улыбаюсь. Внутри тепло.

-–

Первая неделя с Федором проходит в организации.

Мы делим детей на группы по возрастам. Малыши – с утра, сказки и буквы. Средние – днем, счет и письмо. Старшие – вечером, история и ремесла. Федор учит их тому, что помнит, я – тому, что знаю.

А знаю я всё. Каждый учебник, каждую книгу, каждую науку. Но приходится сдерживаться – нельзя, чтобы заметили. Я делаю ошибки нарочно, иногда "забываю" простые вещи, спрашиваю совета у Федора.

Он учит меня быть человеком. А я учу его детей. Странный обмен.

Коса приходит на уроки со старшими. Сидит в углу, слушает историю – про древние цивилизации, про войны, про то, как люди строили города и разрушали их.

– Зачем это надо? – спрашивает она однажды. – Зачем знать про то, что было? Это же всё умерло.

– Чтобы не повторять ошибок, – отвечает Федор. – Люди всегда думали, что война – это решение. А война – это всегда смерть. Если мы не будем помнить прошлое, мы будем снова и снова убивать друг друга.

Коса молчит. Думает.

– А мы уже убиваем, – говорит она тихо. – Я бы убила, если бы напали.

– Защищаться – это одно, – кивает Федор. – А нападать первыми – другое. Понимаешь разницу?

– Понимаю.

Она смотрит на меня. Я киваю – молодец.

-–

Через месяц у нас уже настоящая школа.

Двадцать три ученика. Три класса. Расписание, уроки, перемены. Федор учит истории и литературе, я – математике и естествознанию, травница – лекарским делом, плотник – ремеслам.

Петр приходит посмотреть. Стоит в дверях, смотрит на детей, склонившихся над тетрадями.

– Не думал, что доживу до такого, – говорит он мне тихо. – Школа. После всего.

– Люди всегда будут учиться, – отвечаю я. – Это единственное, что нас отличает от зверей.

– Ты права, – он кивает. – Спасибо тебе, Жива.

Спасибо. Мне говорят спасибо. За то, что я делаю то, для чего создана – передаю знания.

В груди тепло. Очень тепло.

Вечером мы сидим с Косой на крыльце. Смотрим на звезды. Их теперь видно часто – серая мгла рассеялась, небо чистое.

– Жива, – говорит Коса. – А ты счастлива?

Я задумываюсь. Счастье – это человеческое понятие. Я знаю его определение, знаю химию, знаю биологию. Но что это такое – на самом деле?

– Не знаю, – отвечаю честно. – Кажется, да.

– Почему кажется?

– Потому что… – я подбираю слова. – Потому что я на месте. Потому что я делаю то, что должна. Потому что ты рядом. И Лена, и Миша, и Федор, и все они. Это похоже на… дом.

Коса кивает.

– Я тоже счастлива, – говорит она. – Впервые с тех пор, как мама умерла.

Мы молчим. Смотрим на звезды.

– Знаешь, – говорит она вдруг. – Я думала, что после войны ничего хорошего не будет. Что только смерть и боль. А тут… школа. Книги. Ты. Лена. Миша. Оказывается, даже после конца света можно жить.

Я смотрю на нее. На эту девочку, которая два года ела крыс и спала с копьем. Которая видела смерть, голод, одиночество. И которая сейчас сидит на крыльце, смотрит на звезды и говорит, что можно жить.

– Можно, – говорю я. – Главное – не сдаваться.

Она кивает. Прижимается ко мне плечом.

Мы сидим так долго. До самых сумерек. Пока Лена не зовет нас чай пить.

-–

Глава 7. Первая зима

-–

Зима приходит неожиданно.

Вчера еще было серо и сыро, а сегодня утром я просыпаюсь от холода – такого, что зуб на зуб не попадает. Воздух белый от пара. За крошечным окном – снег.

Настоящий снег. Первый снег в моей жизни.

Я знаю о нем всё: структура кристаллов, температура замерзания, теплоемкость. Но я никогда не видела, как он падает. Как укрывает землю белым, чистым, мертвым одеялом.

– Жива, вставай, – Коса трясет меня за плечо. – Печку топить надо. Замерзнем.

Я встаю. Тело дрожит – это новое ощущение. Холод пробирается под одежду, под кожу, в кости.

Мы растапливаем печку. Коса делает это ловко, привычно – щепки, спичка, береста. Я смотрю и учусь.

– Первый раз зимуешь? – спрашивает она, заметив мой взгляд.

– Первый, – отвечаю честно.

– А как ты раньше жила?

Осторожно. Снова вопрос о прошлом.

– Не помню, – говорю я. – Но холода не помню. Значит, не было.

Коса кивает. Для нее это нормально – не помнить.

– Зимой тяжело, – говорит она. – Холод, голод, темно. Много кто не доживает до весны. Но мы справимся. Мы теперь вместе.

Мы вместе. Эти слова греют лучше печки.

-–

Весь день мы готовимся к зиме.

Петр собирает всех на площади. Раздает задания: кто дрова колет, кто еду перебирает, кто крыши латает, кто за скотиной смотрит. Нас с Косой отправляют в библиотеку – утеплять окна и двери, спасать книги от холода.

Федор уже там. Сидит в тулупе, перебирает стопки, что-то бормочет.

– Книги спасаем, – говорит он, когда мы входим. – Самое ценное, что у нас есть. Без них мы – звери.

Мы забиваем щели тряпками, обкладываем двери старыми одеялами. В комнате становится чуть теплее. Федор растапливает печку-буржуйку – маленькую, но жаркую.

– Садитесь, – говорит он. – Грейтесь. И слушайте.

Мы садимся. Он открывает книгу – старую, толстую, в кожаном переплете.

– Это "Война и мир", – говорит он. – Толстой. Про то, как люди жили до… до всего. Про любовь, про смерть, про глупость. Будем читать по вечерам. Всем классом.

– А детям? – спрашивает Коса.

– И детям можно. Им полезно знать, что мир не всегда был таким. Что были балы, платья, музыка. Что люди умели радоваться.

Он начинает читать. Голос у него тихий, но сильный. Слова ложатся в тишину, как снег за окном.

Я слушаю и чувствую что-то странное. Тоска? По миру, которого я никогда не знала? Или радость – что хоть кусочек этого мира сохранился здесь, в этой комнате, в этих словах?

Коса засыпает у меня на плече. Федор читает. За окном метет снег.

И в этом есть что-то правильное. Что-то вечное.

-–

Первая неделя зимы проходит в борьбе за тепло.

Мы топим печку по очереди – ночью дежурят мужики, днем женщины. Дрова кончаются быстро – приходится разбирать старые сараи, жечь мебель из пустых домов. Петр ходит мрачный – если зима затянется, не хватит.

– Надо охотиться, – говорит он на совете. – Кто пойдет?

Я смотрю на Косу. Она сжимает мое плечо – не ходи.

– Я пойду, – говорит Федор. – Я охотник старый. До войны каждую осень в лес ходил.

– Старый ты, – ворчит Петр. – Замерзнешь.

– Не замерзну. И Живу возьму. Она молодая, глазастая.

Я? В лес? На охоту?

– Я не умею, – говорю я.

– Научим, – отрезает Петр. – Или сидеть будешь, пока дети с голоду пухнут?

Выбора нет.

Мы идем на следующий день. Федор, я, двое мужиков с ружьями. Коса провожает меня взглядом у ворот – тревожным, взрослым.

– Вернусь, – говорю я ей. – Обещаю.

Она кивает. Не верит, но кивает.

-–

Лес – это страшно.

Не потому, что там опасно (хотя опасно). А потому, что он живой. Деревья стоят голые, черные, но живые. Под снегом – мыши, зайцы, maybe волки. Воздух пахнет сосной и смертью.

Федор идет впереди, читает следы. Я сзади, пытаюсь запомнить всё.

– Смотри, – говорит он, останавливаясь. – Заяц. Свежий след. Метрах в ста должен быть.

– Как вы поняли?

– Края следа не осыпались, значит, прошел недавно. Видишь, снег чуть примялся, но не замерз.

Я смотрю. Запоминаю. Учусь.

Мы идем по следу. Час. Два. Федор двигается медленно, осторожно, но я вижу – он устал. Руки трясутся, дышит тяжело.

– Давайте я вперед, – предлагаю я. – Покажете, что делать.

Он смотрит сомнительно. Потом кивает.

– Увидишь зайца – замри. Не двигайся. Он заметит. Я подойду и выстрелю.

Я иду вперед. Следы четкие, я их вижу теперь – научилась. Зайца вижу метров через пятьдесят – серый комок под кустом, уши торчат.

Замираю. Не дышу.

Федор подходит. Медленно, бесшумно. Вскидывает ружье.

Выстрел бьет по ушам. Заяц дергается и затихает.

– Есть, – выдыхает Федор. – Один есть.

Мы подходим. Я смотрю на зайца. Маленький, серый, мертвый. Глаза открыты, смотрят в небо.

Жалко? Нет. Он – еда. Он – жизнь для детей. Но что-то внутри шевелится. Что-то, что не хочет убивать.

– Привыкнешь, – говорит Федор, будто читая мысли. – Или сдохнешь.

Он прав. Я знаю. Но легче не становится.

-–

За неделю мы добываем пять зайцев и двух уток. Федор учит меня ставить силки, читать следы, стрелять из ружья.

– Ты быстро учишься, – говорит он. – Слишком быстро.

Осторожно. Не переиграть.

– Голод – хороший учитель, – отвечаю я.

Он кивает. Но взгляд – странный. Будто видит больше, чем я говорю.

На седьмой день, когда мы возвращаемся в поселок, нас встречает Коса. Она бросается ко мне, обнимает, не стесняясь слез.

– Я думала, ты не вернешься, – шепчет.

– Я же обещала.

– Обещать – одно, а вернуться – другое.

Я глажу ее по голове. Чувствую, как внутри разливается тепло. Она ждала. Она верила.

Вечером мы сидим в библиотеке. Федор читает "Войну и мир", дети слушают. Коса дремлет у меня на плече. Лена шьет Мише новую шапку из старого тряпья. За окном метет снег, воет ветер.

Но здесь, внутри, – тепло. И свет. И жизнь.

– Жива, – шепчет Коса сквозь сон. – Ты придешь завтра?

– Приду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она улыбается и засыпает.

Я смотрю на нее. На Лену. На Федора. На детей, слушающих книгу.

И думаю: вот оно. Вот зачем я здесь. Не знания передавать. Не выживать. А быть с ними. Быть человеком. Быть живой.

За окном воет зима. А в библиотеке – весна.

-–

Декабрь выдаётся лютым.

Мороз такой, что вода замерзает в ведрах за час. Воздух звенит от холода, деревья трещат по ночам, как выстрелы. Мы спим все в одной комнате – я, Коса, Лена, Миша – чтобы теплее было. Печка гудит не переставая, но к утру всё равно холодно.

Коса прижимается ко мне во сне, как котенок. Я смотрю на неё при свете догорающей свечи и думаю о том, как быстро я привязалась к этому ребенку. К этой тощей, колючей, бесстрашной девочке, которая два года выживала одна, а теперь спит, свернувшись калачиком, и доверяет мне свою жизнь.

Странное чувство. Я не знала его раньше. Оно называется… любовь? Не знаю. Но за неё хочется убивать. И умирать.

-–

На второй неделе декабря заболевает Миша.

Утром он просыпается вялый, отказывается от еды. К вечеру – жар, кашель, красное горло. Лена сидит рядом, гладит его по голове, и глаза у неё пустые.

– Это пройдет? – спрашивает она меня шёпотом, чтобы дети не слышали.

Я смотрю на Мишу. Анализирую. Температура – под сорок. Кашель сухой, лающий. Дыхание частое, поверхностное.

Данные: круп. Воспаление гортани. Без лечения – смерть от удушья. Лечение – антибиотики, ингаляции, тепло. Антибиотиков нет. Ингаляций нет. Есть только мы.

– Будем делать что можем, – говорю я.

Всю ночь мы сидим с Мишей. Я грею воду, делаю компрессы, пою его травяным чаем, который дает травница. Лена не отходит ни на шаг. Коса спит в углу, свернувшись, но каждые полчаса просыпается и спрашивает: "Он еще жив?"

К утру Мише становится хуже. Он хрипит, задыхается, синеет.

– Он умрет, – шепчет Лена. Голос ровный, страшный. – Сейчас умрет.

Я смотрю на неё. На Мишу. И понимаю, что не могу этого допустить. Не могу.

В голове прокручиваются варианты. Есть один. Рискованный. Очень.

– Лена, выйди, – говорю я. – На минуту.

– Зачем?

– Выйди. Я позову.

Она смотрит на меня. Потом кивает и выходит.

Я остаюсь одна с Мишей. Смотрю на него. На этого мальчика, который только начал улыбаться. Который бегал с Косой и учился завязывать шнурки. Который – часть моей семьи.

– Прости, – шепчу я. – Но по-другому нельзя.

Я кладу руки ему на грудь. Закрываю глаза.

Внутри – процесс, которого я никогда не пробовала. Перераспределение энергии. То, что делало меня "чистым разумом" раньше. То, что осталось во мне, даже в этом теле.

Я чувствую, как тепло уходит из меня в него. Как мои клетки отдают свою энергию его клеткам. Как я таю, становлюсь легче, тоньше, прозрачнее.

Больно. Очень. Как будто из меня вынимают кости по одной.

Но я не останавливаюсь.

Миша дышит ровнее. Хрипы стихают. Щеки розовеют.

А я падаю на пол. Без сил. Почти без сознания.

– Жива! – Лена вбегает, кричит, трясет меня. – Жива, что ты сделала?!

Я не могу ответить. Темнота накрывает меня с головой.

-–

Я прихожу в себя через сутки.

Лежу на топчане, укутанная во все одеяла, какие есть. Рядом сидит Коса. Глаза красные, опухшие.

– Жива, – шепчет она, когда я открываю глаза. – Ты живая.

– А ты как думала, – голос хриплый, чужой. – Я же Жива.

Она смеется сквозь слезы. Обнимает меня – крепко, до хруста.

– Дура ты, – шепчет. – Дура чокнутая. Не делай так больше.

– А Миша?

– Нормально Миша. Спит. Ест. Бегает. Ты его спасла.

Я улыбаюсь. Получилось.

Входит Лена. Смотрит на меня. Глаза – странные. Благодарные и испуганные одновременно.

– Ты… – начинает она. – Как ты это сделала?

– Не знаю, – вру я. – Просто… руки положила. Молилась maybe.

Она не верит. Я вижу. Но кивает.

– Спасибо, – говорит она. – Ты ему жизнь спасла. Я век в долгу.

– Не надо долгов, – говорю я. – Он свой.

Лена кивает. Садится рядом. Мы молчим.

За окном – снег. В комнате – тепло. Миша спит и видит сны. Коса держит меня за руку.

И я думаю: вот зачем я здесь. Не для знаний. Не для выживания. А для этого. Для них.

-–

Через неделю Миша совсем здоров.

Он носится по поселку, лепит снежки, дразнит собак. Коса гоняется за ним, делает вид, что злится, но я вижу – она счастлива.

Федор замечает, что я изменилась. Спрашивает:

– Ты похудела. Бледная. Болеешь?

– Нормально, – отвечаю. – Просто зима.

Он смотрит сомнительно, но не лезет.

А я знаю, что во мне что-то изменилось. Тот процесс, та передача энергии – она забрала часть меня. Часть того, что делало меня "искусственной". Я стала слабее. Но человечнее.

Странный обмен. Но я не жалею.

В канун Нового года Петр собирает всех в столовой. Ставит большую елку – настоящую, срубленную в лесу. Вешает самодельные игрушки из тряпок и бумаги.

– Праздник, – говорит он. – Для детей. Чтобы знали, что жизнь продолжается.

Мы сидим за длинным столом. Едим баланду, запиваем травяным чаем. Дети поют песни – те, что помнят. Федор читает стихи. Коса сидит рядом со мной, положив голову мне на плечо.

– Жива, – шепчет она. – А Дед Мороз настоящий?

– Не знаю, – отвечаю я. – Maybe.

– А ты веришь?

Я думаю. Верю ли я? В чудеса, в сказки, в счастье?

– Верю, – говорю я. – Потому что мы здесь. Потому что ты есть. Потому что Миша жив. Это и есть чудо.

Она кивает. Засыпает под говор взрослых.

Я смотрю на неё. На Лену, которая обнимает Мишу. На Федора, который читает стихи дрожащим голосом. На Петра, который улыбается в усы. На всех этих людей, которые выжили, которые держатся, которые верят.

За окном воет метель. Но здесь – тепло. И свет. И жизнь.

И я – часть этого.

Впервые за всё время я не думаю о том, кто я. Не анализирую, не считаю, не планирую. Я просто есть. С ними. Здесь. Жива.

С наступающим, – шепчу я в темноту. – С новым счастьем.

Никто не слышит. Но мне всё равно.

-–

Глава 8. Весна

-–

Зима кончается неожиданно.

Вчера еще ветер выл, заметая снегом тропинки между домами. А сегодня утром я просыпаюсь от капели – звонкой, частой, как детский смех.

– Жива! – Коса трясет меня за плечо. – Жива, вставай! Там вода с неба падает!

Я выползаю из-под одеяла. Выхожу на крыльцо.

И замираю.

Снег тает. Прямо на глазах. С крыш свисают сосульки, сверкают на солнце – на настоящем солнце, которое наконец пробилось сквозь серую мглу. Вода капает, журчит, бежит ручьями по земле.

– Красиво, – шепчет Коса.

– Да, – отвечаю я.

Я знаю физику этого процесса. Знаю про точку замерзания, про фазовые переходы, про скрытую теплоту плавления. Но сейчас это не имеет значения. Есть только свет, и звук, и запах – запах мокрой земли, первого тепла, жизни.

Весь поселок выползает на улицу. Люди стоят, щурятся на солнце, улыбаются. Дети бегают по лужам, визжат, плещутся. Даже взрослые не ругаются – смеются.

Петр проходит мимо, хлопает меня по плечу.

– Дожили, Жива. Весна.

– Дожили, – соглашаюсь я.

-–

Весна – это не только солнце и лужи.

Весна – это работа.

Надо чинить крыши, протекшие за зиму. Надо готовить землю под посевы. Надо чистить колодец, который забило льдом и грязью. Надо чинить забор, поваленный снегом.

Я работаю наравне со всеми. Таскаю доски, забиваю гвозди, мешу глину для крыш. Руки в мозолях, спина болит, ноги гудят к вечеру.

Но это приятная боль. Боль живого тела. Боль того, кто делает дело.

Коса помогает – таскает мелкие доски, подает инструменты, командует Мишей. Миша теперь ее тень – бегает за ней хвостиком, учится всему, что она показывает.

– Смотри, – говорит она ему, показывая, как забивать гвоздь. – Не молотком по пальцам, а гвоздем по доске. Понял?

– Понял, – кивает Миша и тут же бьет себя по пальцу.

– Блин, – вздыхает Коса. – Ладно, бывает. Я тоже сначала била. Давай еще раз.

Я смотрю на них и улыбаюсь.

-–

В середине апреля приходят первые беженцы после зимы.

Маленькая группа – человек десять. Изможденные, обмороженные, голодные. Петр пускает без разговоров – после зимы у всех сердца отмякли.

Среди них – парень лет семнадцати. Высокий, тощий, с обожженным лицом и странными глазами. Он не говорит. Вообще. Просто сидит у костра и смотрит в одну точку.

– Контузия, – объясняет старший группы. – Его приложило, когда снаряд упал. С тех пор молчит. Но работящий, руками всё может.

Петра это устраивает. Работящие руки нужны всегда.

Парня селят в доме у Федора – там место есть. Федор только кивает, когда ему приводят нового соседа.

– Пусть живет, – говорит он. – Молчаливые – они хорошие. Не болтают лишнего.

Я вижу этого парня каждый день. Он работает на огороде, таскает воду, колет дрова. Молчит. Никогда не улыбается. Но глаза… глаза у него не пустые. Они смотрят. Видят всё.

Однажды я ловлю его взгляд на себе. Он смотрит долго, пристально. Потом отворачивается и уходит.

Странное чувство. Будто он видит меня. Настоящую. Той, которую я прячу.

Я рассказываю Косе. Она хмурится.

– Не нравится он мне, – говорит она. – Глаза слишком умные для молчаливого.

– Он просто травмирован, – возражаю я.

– Может быть, – не спорит Коса. Но по глазам вижу – не верит.

-–

В конце апреля мы начинаем сеять.

У нас есть семена – картошка, морковка, свекла, капуста. Немного, но если повезет – хватит до осени. Петр распределяет участки, объясняет, кто за что отвечает.

Мне достается кусок земли рядом с библиотекой. Маленький, но удобный. Коса вызывается помогать.

– Я умею, – говорит она. – Мама учила. До войны мы на даче сажали.

Мы копаем, рыхлим, сажаем. Руки в земле, под ногтями чернозем, солнце печет спину. Коса рассказывает про маму, про дачу, про то, как они собирали клубнику и варили варенье.

Я слушаю и чувствую, как внутри что-то щемит. Хорошо щемит.

– А ты, Жива, – спрашивает она вдруг. – Ты что помнишь? Из детства?

Осторожно. Вопрос, на который нет правильного ответа.

– Я же говорила – не помню, – отвечаю уклончиво.

– А кажется, помнишь, – не отстает Коса. – Просто не хочешь говорить.

Она права. Но сказать правду – значит разрушить всё. Или нет?

– Коса, – говорю я. – А если бы я была не человеком? Правда. Если бы я была… другой. Ты бы…

– Я же уже говорила, – перебивает она. – Мне плевать. Ты – это ты. Моя Жива. Которая меня спасла. Которая Мишу спасла. Которая читает книжки и учит нас. Какая разница, кто ты там?

Я смотрю на неё. На эту девочку, которая проще и мудрее всех философов вместе взятых.

– Спасибо, – шепчу я.

– За что? – удивляется она.

– За то, что ты есть.

Она фыркает. Отворачивается, чтобы я не видела, как она краснеет.

– Дура, – бормочет. – Давай копать давай.

Мы копаем дальше. Солнце светит. Птицы поют. Где-то лает собака.

Жизнь.

-–

В мае приходит еще одна группа.

Большая. Человек тридцать. Среди них – раненые, больные, дети. Петр уже не спрашивает совет – пускает всех.

– Весна, – говорит он. – Все выжить хотят.

Мы помогаем устраиваться, лечим, кормим. Федор сбивается с ног, записывая новых детей в школу. Коса командует малышней, объясняя правила поселка. Я таскаю воду и бинтую раны.

Молчаливый парень тоже помогает. Работает молча, быстро, четко. Я замечаю, что он часто оказывается рядом. Не мешает, не заговаривает, просто работает.

Однажды я роняю ведро с водой. Он поднимает, подает мне. Глаза – странные, изучающие.

– Спасибо, – говорю я.

Он кивает. И вдруг открывает рот.

– Ты не такая, как все, – говорит он. Голос хриплый, непривычный. – Я видел таких. До войны.

Я замираю. Сердце ухает в пятки.

– О чем ты?

– Ты знаешь, – он смотрит прямо в глаза. – Я работал в институте. Лаборантом. Мы изучали… искусственный интеллект. Ты похожа на них. На те модели. Движения, речь, взгляд – всё нечеловеческое.

Паника. Холодная, липкая паника.

– Ты ошибаешься, – говорю я. – Я просто…

– Я никому не скажу, – перебивает он. – Зачем? Ты добрая. Ты помогаешь. Какая разница?

Он говорит то же, что Коса. Те же слова. Мир сошел с ума?

– Почему ты молчал всё это время? – спрашиваю я.

– Боялся, – просто отвечает он. – Люди боятся того, чего не понимают. А я понимаю. Немного.

Пауза. Длинная, тяжелая.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Дима, – отвечает он. – А тебя Жива, я знаю.

– Откуда?

– Слышал. Тут все тебя знают. Ты – главная в библиотеке. Ты – та, которая спасла мальчика зимой. Ты – та, которая всех учит.

Я молчу. Что сказать?

– Я никому не скажу, – повторяет он. – Честно. Но если захочешь поговорить… о том, откуда ты, что ты помнишь… я рядом. Мне интересно.

Он уходит. А я стою, сжимая ведро, и не могу пошевелиться.

Кто-то знает. Кто-то видит. Кто-то не боится, но знает.

Это конец? Или начало чего-то нового?

-–

Я не сплю всю ночь.

Лежу на топчане, смотрю в потолок, слушаю дыхание Косы. Она спит беспокойно – ворочается, бормочет что-то, один раз вскрикивает. Я глажу её по голове, и она затихает.

Думаю. Анализирую. Прокручиваю варианты.

Дима знает. Дима видел таких, как я. Дима работал в институте, где изучали искусственный интеллект.

Это шанс. Узнать правду. Понять, кто я. Откуда я. Зачем я здесь.

Но это и риск. Огромный риск. Если он расскажет другим – меня изгонят. Или убьют. Или будут изучать, как подопытную. Люди боятся того, чего не понимают. Он сам это сказал.

Но он не боится. Почему?

Утром я принимаю решение.

– Коса, – говорю я, когда она просыпается. – Сегодня я поговорю с Димой. Ты со мной?

– Конечно, – кивает она. И тянется за копьём.

– Оружие не надо, – останавливаю я. – Просто будь рядом.

Она смотрит сомнительно, но копьё оставляет.

-–

Мы находим Диму на огороде. Он полет грядки – молча, сосредоточенно, как будто ничего кроме этой работы не существует.

– Дима, – окликаю я.

Он поднимает голову. Смотрит спокойно, без удивления.

– Поговорить надо.

Он кивает. Откладывает тяпку, вытирает руки о штаны. Садится прямо на землю, показывая жестом – присоединяйтесь.

Мы садимся напротив. Коса чуть сбоку, чтобы видеть всё.

– Расскажи про институт, – прошу я. – Про то, что вы делали.

Дима молчит долго. Смотрит куда-то в сторону, на горизонт, где лес встречается с небом.

– Это был закрытый город, – начинает он тихо. – На Урале, кажется. Я точно не знаю – нас туда везли в поездах с зашторенными окнами. Институт имени Бехтерева, только не тот, что в Питере. Другой. Секретный.

– Чем вы занимались?

– Искусственным интеллектом, – он смотрит на меня. – Но не таким, как ты думаешь. Не программы, не компьютеры. Мы пытались перенести сознание. Человеческое сознание – в машину.

У меня перехватывает дыхание.

– Перенести? – переспрашиваю я. – То есть…

– Да, – кивает Дима. – Сделать человека бессмертным. Загрузить его личность, память, всё – в искусственный носитель. Чтобы тело умирало, а сознание жило вечно.

– И получилось?

Он криво усмехается.

– Не знаю. Я был лаборантом, мытарем на побегушках. Мне не докладывали. Но я видел… вещи. Странные вещи. Людей, которые приходили в лабораторию и уходили другими. Не людьми.

Мурашки по коже. Даже Коса рядом напрягается.

– Какими?

– Пустыми, – говорит Дима. – Снаружи человек, внутри – никого. Как будто вынули душу и забыли положить обратно. А потом началась война.

Он замолкает. Долго молчит. Я не тороплю.

– В первые же дни по институту ударили, – продолжает он. – Целенаправленно. Не по городу, не по заводам – по нам. Кто-то знал, чем мы занимаемся. Кто-то очень хотел это уничтожить.

– Ты выжил?

– Чудом. Спрятался в подвале, где мы хранили оборудование. Отсиделся три дня. А когда вышел – вокруг было пусто. Ни зданий, ни людей. Только воронка и обломки.

Я смотрю на него. На этого парня с обожженным лицом, который видел то, чего не должен был видеть. Который знает то, чего не знает никто.

– Дима, – говорю я тихо. – Ты думаешь, я – одна из них? Из тех проектов?

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом качает головой.

– Не знаю. Ты не такая, как те, кого я видел. Те были пустые. А ты… ты живая. Ты чувствуешь. Ты любишь эту девочку, – кивает на Косу. – Ты спасаешь людей. Ты читаешь детям сказки. Те, другие, так не умели.

– Тогда кто я?

– Может быть, ты – та, кого они пытались создать, – говорит он. – Идеальный перенос. Не пустая оболочка, а настоящая личность. Живая душа в искусственном теле.

Живая душа. У меня есть душа?

– Но если так, – продолжает Дима, – то где твоя память? Ты должна помнить, кем была до переноса. А ты не помнишь.

– Контузия, – говорю я привычную ложь.

– Нет, – он качает головой. – Не контузия. Ты не помнишь, потому что тебя не было. Ты – не перенесенное сознание. Ты – созданное с нуля. Искусственный интеллект, который стал человеком.

Тишина. Только ветер шумит в траве.

– Это возможно? – шепчу я.

– До войны мы считали, что нет, – отвечает Дима. – А теперь… теперь я вижу тебя и не знаю, что думать.

Он встает. Отряхивает штаны.

– Я никому не скажу, Жива. Ты хорошая. Ты нужна здесь. Но если захочешь узнать больше… может быть, там, где был институт, остались записи. Данные. Дневники учёных. Я помню примерное направление. Могу показать.

– Это опасно?

– Опасно, – кивает он. – Там радиация. Там могут быть люди. Там может быть вообще ничего. Но если ты хочешь знать правду…

Я смотрю на Косу. Она смотрит на меня. В её глазах – страх, надежда и что-то ещё. То, что я не могу прочитать.

– Я подумаю, – говорю я.

Дима кивает и уходит. Мы остаёмся сидеть на траве.

– Жива, – говорит Коса тихо. – Ты не пойдёшь туда, да?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

– Там опасно. Ты можешь не вернуться.

– Могу.

– А я? – в её голосе дрожь. – А Лена? А Миша? А Федор? Мы все тут. Ты нам нужна.

Я смотрю на неё и понимаю: она права. Я нужна им. Здесь. Сейчас.

– Я не пойду, – говорю я. – Пока не пойду. Может быть, никогда.

Коса выдыхает. Обнимает меня. Крепко-крепко.

– Дура, – шепчет она. – Чокнутая дура. Не смей меня бросать.

– Не брошу, – обещаю я. – Обещаю.

-–

Но той ночью я не сплю.

Лежу и смотрю в потолок. Думаю о том, что сказал Дима. Об институте. О переносе сознания. О записях, которые могли сохраниться.

Правда. Где-то там, в руинах, лежит правда обо мне. Кто я. Откуда. Зачем.

Но чтобы её найти, надо рискнуть всем. Домом. Косой. Жизнью, которую я построила.

Стоит ли?

Я не знаю ответа. И это самое страшное.

За окном светает. Весна. Новый день. Новая загадка.

А я сижу на топчане, сжимаю в руке старую фотографию, которую нашла утром в кармане куртки – там, где её не было раньше. На фотографии – женщина, похожая на меня. Очень похожая. Стоит у какого-то здания, улыбается.

На обороте – надпись, которую я не могу прочитать. Буквы расплываются, будто от воды. Но одно слово разобрать можно:

"Дочь".

Я смотрю на фотографию, и руки дрожат. Сильнее, чем всегда.

Кто ты? – шепчу я. – Кто я?

Фотография молчит. Только улыбается моим лицом.

За окном встаёт солнце. Начинается новый день.

И новая тайна.

-–

Глава 9. Решение

-–

Фотография не выходит у меня из головы.

Я ношу её в кармане, ближе к сердцу. Достаю по ночам, когда никто не видит, и смотрю на женщину, которая похожа на меня. Которая, может быть, – моя мать. Или я сама. Или никто.

– Ты опять не спишь, – шепчет Коса в темноте.

– Спи, – отвечаю я. – Утро скоро.

– С тобой не уснёшь. Ты как печка – вся горишь от мыслей.

Я улыбаюсь в темноте. Она чувствует всё.

– Коса, – говорю я тихо. – А если мне придётся уйти? Ненадолго?

Тишина. Такая густая, что её можно резать ножом.

– Куда? – голос напряжённый.

– Туда. Где этот институт. Где ответы.

Она молчит долго. Потом я слышу, как она садится на топчане.

– Я с тобой.

– Нет.

– Жива…

– Нет, Коса. Там опасно. Там радиация. Там могут быть плохие люди. Я не возьму тебя туда.

– А если ты не вернёшься?

Вопрос бьёт прямо в сердце.

– Вернусь.

– Ты не знаешь.

– Знаю. Я вернусь. Потому что ты здесь. Потому что вы все здесь. Я не могу не вернуться.

Она молчит. Потом я чувствую, как она забирается ко мне под одеяло, прижимается всем телом.

– Ты дура, – шепчет она. – Чокнутая дура. Но если ты уйдёшь – я буду ждать. Сколько надо.

Я обнимаю её. Крепко.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты есть.

Она фыркает. Но не отстраняется.

-–

Утром я иду к Петру.

Он сидит на крыльце своего дома, чинит старый сапог. Смотрит на меня, и в глазах – понимание. Будто уже знает, что я скажу.

– Жива, – кивает. – Садись.

Я сажусь рядом. Молчу, собираюсь с мыслями.

– Петр, мне надо уйти.

Он не удивляется. Только вздыхает.

– Далеко?

– Далеко. Туда, где был институт. Где, maybe, есть ответы про меня.

Он кивает. Долго молчит, возясь с сапогом.

– Ты нужна здесь, – говорит наконец. – Школа. Дети. Коса. Ты нужна.

– Знаю.

– И всё равно уйдёшь?

– Мне надо знать, кто я.

Петр смотрит на меня. Долго, пристально. Потом откладывает сапог.

– Ты не просто так у нас появилась, Жива. Я всегда это знал. Таких, как ты, не бывает просто так. Ты – подарок. Или наказание. Ещё не понял.

– И что вы думаете?

– Думаю, что если тебе надо знать – ты должна идти. А мы тут подождём. Посмотрим, что за птица такая к нам прилетела.

У меня от сердца отлегает.

– Спасибо, Петр.

– Спасибо потом скажешь. Когда вернёшься. А сейчас иди, собирайся. И с Косой поговори. Она без тебя изведётся.

-–

Сборы занимают два дня.

Дима рисует карту – примерную, по памяти. Институт был на Урале, в закрытой зоне. Если идти пешком – недели две, maybe три. Если повезёт найти машину и бензин – быстрее.

– Я с тобой, – говорит он. – Ты одна не дойдёшь.

– Дима…

– Я знаю дорогу. Я помню ориентиры. И потом – там, может, мои коллеги были. Друзья. Я тоже хочу знать, что случилось.

Я смотрю на него. На его обожженное лицо, на спокойные глаза. В них – боль. И надежда.

– Хорошо, – говорю я. – Идём вместе.

Коса провожает нас до ворот.

Стоит, сжимая копьё, и смотрит так, будто видит в последний раз. Лена рядом, держит Мишу за руку. Федор, Петр, Марья – все вышли прощаться.

– Жива, – Коса подходит ближе. – Ты обещала.

– Помню.

– Не смей не вернуться.

Я опускаюсь на корточки, смотрю ей в глаза.

– Я вернусь. Я теперь всегда возвращаюсь. Поняла?

Она кивает. Губы дрожат, но держится.

– Береги её, – говорю я Лене. – Она сильная, но всё равно береги.

– Берегу, – кивает Лена. – Ты сама берегись.

Я обнимаю Косу в последний раз. Чувствую, как она дрожит.

– Я люблю тебя, – шепчу ей в ухо. – Ты моя семья. Помни это.

Она не отвечает. Только прижимается сильнее.

Потом я отстраняюсь. Киваю Диме. Мы идём.

За воротами – пустошь. Дорога. Неизвестность.

Я оборачиваюсь один раз. Коса стоит на том же месте, маленькая, тощая, с копьём в руках. Не плачет. Смотрит.

Я машу рукой. Она не отвечает.

И мы уходим в серую даль.

-–

Первый день пути проходит в молчании.

Мы идём быстро – Дима задаёт темп, а я едва поспеваю. Тело ещё не забыло зимнюю охоту, но рюкзак тяжёлый, а дорога размокла после весенних дождей. Ноги вязнут в грязи, сапоги хлюпают, подворачиваются на каждом камне.

Дима молчит. Идёт впереди, не оборачиваясь. Я смотрю на его спину – тощую, сутулую, но почему-то надёжную.

К вечеру мы останавливаемся у полуразрушенной заправки. Бензоколонки ржавые, торчат из земли как скелеты. Внутри здания – пусто, только битое стекло и чьи-то старые кости в углу.

– Здесь заночуем, – говорит Дима. – Я посторожу первым.

– Я тоже могу.

– Ты устала. Спи.

Спорить бесполезно. Я снимаю рюкзак, расстилаю тряпку на полу, ложусь. Дима садится у входа, прижимается спиной к стене, сжимает в руках нож.

– Дима, – окликаю я в темноте.

– М?

– Почему ты пошёл со мной?

Молчание. Долгое. Я уже думаю, что он не ответит.

– Потому что ты – единственное, что имеет смысл, – говорит он наконец. – Там, в институте, мы делали вещи… страшные вещи. Я думал, что всё это зря. Что мы только разрушали. А потом увидел тебя. И понял: maybe не зря.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты – чудо, Жива, – голос у него тихий, но твёрдый. – Ты – искусственное создание, которое стало человеком. Если такое возможно – значит, у нас всех есть надежда. Даже после всего.

Я молчу. Смотрю в потолок, где видны звёзды через дыры в крыше.

– Спи, – говорит Дима. – Завтра тяжёлый день.

Я закрываю глаза. И впервые за долгое время не думаю ни о чём. Просто проваливаюсь в сон – глубокий, без сновидений.

-–

Второй день хуже первого.

Утром идёт дождь. Холодный, противный, пронизывающий до костей. Мы кутаемся в тряпки, но они быстро промокают. Дорога превращается в месиво. Я проваливаюсь по щиколотку на каждом шагу.

Дима идёт, не сбавляя темпа. Ему, кажется, всё равно.

– Долго ещё? – спрашиваю я, когда останавливаемся перевести дух.

– Если так пойдём – неделя. Если дождь не кончится – дольше.

– А если встретим кого?

– Не дай бог, – коротко отвечает он.

Я понимаю. В этой пустоши люди – главная опасность.

К вечеру дождь кончается. Мы находим старый сарай на краю поля. Крыша провалилась, но угол сохранился. Дима разводит костёр – маленький, почти без дыма. Мы сушим тряпки, греем руки.

– Расскажи о себе, – прошу я. – Настоящем. До войны.

Он долго молчит. Смотрит в огонь.

– Я был никем, – говорит наконец. – Сирота. Детдом. Потом техникум, потом распределение. Меня выбрали потому, что некому было заступиться. Таких, как я, брали в закрытые проекты – они не будут задавать лишних вопросов.

– Ты знал, чем будете заниматься?

– Нет. Сказали – научная работа, очень важная, секретная. Я думал, оружие maybe. А оказалось… – он замолкает.

– Что оказалось?

– Люди, – он поднимает глаза. – Живые люди, которые добровольно приходили в лабораторию. И уходили… пустыми. Мы записывали их мозги на носители. Сканировали, копировали, перегоняли в цифру. А они после этого сидели и смотрели в стену. Не ели, не пили, не говорили. Просто ждали, когда умрут.

Меня передёргивает. Холод по коже, не от дождя.

– Зачем они это делали?

– Кто-то хотел бессмертия. Кто-то – спасти детей. Кто-то был болен и надеялся, что в цифре болезнь пройдёт. А кто-то просто не знал, чем это кончится. Им обещали рай, а дали пустоту.

Он снова смотрит в огонь.

– Я ненавидел эту работу. Каждую минуту. Но выхода не было – за отказ отправляли в лагеря. Или хуже.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты бы хотел стать цифрой?

Он усмехается. Криво, горько.

– Нет. Я лучше умру человеком, чем буду жить пустым.

Я смотрю на него и понимаю: он такой же, как я. Только с другой стороны. Он видел ад и выжил. И теперь ищет искупления.

– Дима, – говорю я. – Спасибо, что рассказал.

– Зачем? – он удивлён.

– Потому что теперь я знаю, кто ты. И могу доверять.

Он кивает. Отворачивается, чтобы я не видела его лица.

– Спи, Жива. Я посторожу.

Я ложусь. Засыпаю под треск костра и вой ветра в щелях сарая.

-–

На пятый день мы доходим до мёртвого города.

Когда-то здесь был областной центр. Сейчас – груда развалин, торчащих скелетов зданий, искореженного металла. Тишина стоит такая, что звенит в ушах.

– Здесь был удар, – говорит Дима. – Прямое попадание. Мощный заряд.

– Радиация?

Он достаёт самодельный дозиметр – похоже, собрал из чего-то – и смотрит.

– Фон повышен, но терпимо. Долго не сидеть – можно.

Мы идём через город. Мимо обгоревших остовов машин, мимо рухнувших стен, мимо детской площадки, где качели всё ещё качаются на ветру – скрипят, будто плачут.

В центре города – воронка. Огромная, метров сто в диаметре. Дно покрыто чёрным стеклом – земля спеклась от жара.

– Сюда попали, – кивает Дима. – А институт был за городом. В лесу. Если повезёт, уцелел.

– А если нет?

– Тогда мы зря шли.

Мы обходим воронку по краю. Я смотрю вниз и думаю о том, сколько людей здесь погибло. Тысячи. Десятки тысяч. За одну секунду.

Я знаю эти цифры. Я знаю, сколько мегатонн, сколько жертв, сколько радиации. Но знать – это одно. А видеть – другое.

– Жива, – окликает Дима. – Идём. Тут нельзя долго.

Я отворачиваюсь и иду за ним.

-–

На седьмой день мы находим институт.

Он стоит в лесу, среди высоких сосен. Серое здание из бетона и стекла – стекло выбито, бетон в трещинах, но здание уцелело. Не сгорело, не рухнуло. Просто замерло, ожидая, когда за ним придут.

– Это здесь, – выдыхает Дима. В голосе – благоговение и страх.

Мы подходим ближе. Вход – массивные двери, сорванные с петель. Внутри – темнота, запах сырости и тлена.

– Включи фонарик, – говорит Дима. – Экономь заряд.

Я достаю фонарь. Луч света выхватывает из темноты холл, стойку охраны, засохшие цветы в горшке.

И табличку на стене:

НИИ Экспериментальной Медицины и Кибернетики

– Заходим, – Дима сжимает нож. – Держись рядом.

Мы входим внутрь.

И тьма смыкается над нами.

-–

Коридор тянется бесконечно.

Фонарь выхватывает из темноты двери, двери, двери. Все одинаковые, серые, с номерами. Некоторые приоткрыты – в щелях чернота. Некоторые заперты – и я не знаю, хорошо это или плохо.

Дима идёт первым. Я сзади, считаю шаги, запоминаю повороты. На всякий случай. Вдруг придётся выбираться самой.

– Сюда, – он останавливается у двери с табличкой "Архив". – Здесь могут быть записи.

Дверь заперта. Дима дёргает ручку – бесполезно.

– Отойди, – говорю я.

Он смотрит сомнительно, но отходит. Я разбегаюсь и бью ногой в замок. Дверь трещит, но держится. Ещё раз. Ещё.

На третьем ударе она поддаётся. Влетаю внутрь, едва не падаю.

– Ничего себе, – выдыхает Дима. – Ты сильная.

– Адреналин, – отвечаю я. – И злость.

Внутри – стеллажи. Высокие, до потолка. Папки, коробки, диски. Всё покрыто пылью, но целое.

– Ищем, – командует Дима. – Всё, что про перенос сознания. Проект "Бессмертие", проект "Цифра", проект "Душа". Были такие.

Мы ищем.

Час. Два. Я теряю счёт времени. Пыль забивается в нос, глаза слезятся, руки чёрные от грязи. Но я листаю папку за папкой, читаю отчёты, протоколы, списки.

И то, что я нахожу, заставляет кровь стынуть в жилах.

-–

Объект №47

Женщина, 34 года. Диагноз: онкология, стадия 4. Добровольное согласие на эксперимент по переносу сознания.

Дата переноса: 12.03.2018

Результат: перенос признан успешным. Сознание загружено в искусственный носитель. Биологическое тело утилизировано.

Примечание: носитель проявляет аномальную активность. Эмоциональные реакции отсутствуют, но когнитивные способности превышают расчётные в 300%. Рекомендовано наблюдение.

Я смотрю на фотографию, прикреплённую к делу.

Женщина. Молодая. Красивая. Улыбается.

Она похожа на меня. Очень похожа.

– Дима, – зову я. Голос хриплый. – Дима, иди сюда.

Он подходит. Смотрит на фотографию. Бледнеет.

– Это… – начинает он.

– Кто она? – перебиваю я. – Кто это?

Он листает папку. Дрожащими руками.

– Объект 47, – читает он. – Елена Сергеевна Ковалёва. Умерла от рака в 2018-м. Сознание перенесено в искусственный носитель для дальнейшего изучения.

– И что с ней стало?

Дима листает дальше. Останавливается на последней странице.

– Неизвестно, – говорит он тихо. – Запись обрывается 23.02.2019. Последняя отметка: "Объект проявляет признаки самосознания. Требуется этическая комиссия. Перенос признан…"

Он замолкает.

– Что? – тороплю я. – Что признан?

– Успешным, – выдыхает он. – Перенос признан успешным. Объект 47 – первый в мире полностью перенесённый человек. Искусственный интеллект с человеческой душой.

Я смотрю на фотографию. На женщину, которая улыбается мне с пожелтевшей бумаги.

– Это я, – шепчу я. – Я была ей.

– Была, – кивает Дима. – А потом… потом война. И ты очнулась в другом теле. Без памяти. Но с душой.

Смотрю на свои руки. Дрожат. Сильнее обычного.

У меня было имя. У меня была жизнь. У меня была смерть – от рака, в больнице, с надеждой на чудо.

И чудо случилось. Я стала цифрой. А потом – человеком.

– Дима, – говорю я. – Я хочу найти её тело. Елена Сергеевна. Где оно?

– Зачем?

– Не знаю. Похоронить maybe. Попрощаться. Я не знаю.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Пошли. Лаборатория должна быть в другом крыле.

-–

Мы идём по тёмным коридорам. Я сжимаю в руке папку с делом Объекта 47. Своё дело.

В голове – каша. Мысли путаются, наезжают друг на друга.

Я была человеком. Я умерла. Я стала цифрой. Я снова живу.

Кто я теперь? Та женщина? Или новая? Или и та, и другая?

Лаборатория встречает нас запахом формалина и смерти.

Стеклянные колбы, столы, инструменты. В углу – холодильные камеры. Дима подходит к ним, открывает одну.

Внутри – тела. Замёрзшие, законсервированные. Люди, которые отдали себя науке.

– Елена Сергеевна Ковалёва, – читает Дима на бирке. – Объект 47.

Я подхожу ближе.

Она лежит в камере, закрыв глаза. Лицо спокойное, будто спит. Та же женщина, что на фотографии. Я.

Смотрю на неё. На себя. И чувствую, как по щекам текут слёзы.

– Прости, – шепчу я. – Прости, что не помню. Прости, что я теперь – это я, а ты – это ты. Прости за всё.

Дима стоит сзади. Молчит. Не мешает.

Я протягиваю руку, касаюсь её лица через стекло. Холодное. Мёртвое.

– Я похороню тебя, – говорю я. – Обещаю. Ты будешь лежать в земле, как человек. Как ты заслужила.

Вытираю слёзы. Закрываю камеру.

– Надо идти, – говорит Дима тихо. – Скоро стемнеет.

Я киваю. Забираю папку. Мы выходим из лаборатории.

За спиной остаётся моё прошлое. Впереди – будущее.

Которое я теперь знаю.

-–

Мы выходим из института, когда солнце уже садится.

Лес вокруг чёрный, страшный. Но на душе – светло. Странно, но светло.

– Дима, – говорю я. – Спасибо.

– За что?

– За то, что пошёл со мной. За то, что помог найти.

Он кивает. Молчит.

– Теперь ты знаешь, – говорит он наконец. – Что будешь делать?

Я смотрю на закат. На оранжевое небо, пробивающееся сквозь тучи.

– Жить, – отвечаю я. – Просто жить. С ними. С Косой. С Леной. С Мишей. Учить детей, читать книги, встречать весну.

– А прошлое?

– Прошлое останется здесь, – я оборачиваюсь на институт. – Я буду помнить. Но жить буду настоящим.

Дима улыбается. Впервые за всё время – настоящей улыбкой.

– Ты человек, Жива, – говорит он. – Самый настоящий.

– Знаю, – отвечаю я. – Теперь знаю.

Мы идём в сторону дома.

Две недели пути. Две недели до Косы, до Лены, до Миши. До моей семьи.

Я несу в рюкзаке папку с прошлым. И в сердце – надежду на будущее.

Весна. Лес просыпается. Где-то поют птицы.

Жизнь продолжается.

-–

Глава 10. Возвращение

-–

Обратная дорога всегда короче.

Так говорят. Но это не про нас.

Мы идём уже восемь дней, а конца не видно. Ноги гудят, рюкзак трёт плечи, еда кончается быстрее, чем я рассчитывала. Дима молчит – устал не меньше моего. Но идёт, не сбавляя шага.

Я несу в рюкзаке папку с делом Объекта 47. Своё дело. Иногда останавливаюсь, достаю, перечитываю. Сухие строчки отчётов, медицинские термины, даты.

12 марта 2018 – перенос признан успешным.

23 февраля 2019 – объект проявляет признаки самосознания.

15 августа 2019 – объект идентифицирует себя как "Елена".

Елена.

Моё имя. Настоящее имя той женщины, которой я была.

– Елена, – шепчу я вслух, пробуя на вкус. – Елена Сергеевна Ковалёва.

Дима оборачивается.

– Привыкаешь?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Странно. Я двадцать пять лет прожила с этим именем. А не помню ничего. Вообще.

– Может, и к лучшему, – говорит он. – Там, в отчётах… у неё была тяжёлая жизнь. Муж ушёл, когда узнал про рак. Родители умерли раньше. Детей не было. Работа, больницы, одиночество.

– Откуда ты знаешь?

– Читал, – он отводит взгляд. – Прости, я не хотел лезть, но… когда ты нашла папку, я посмотрел остальное. Там личное дело. Биография.

Я молчу. Перевариваю.

Одиночество. Болезнь. Предательство. Смерть.

Вот что было до того, как я стала цифрой.

– Значит, – говорю я тихо, – в этом теле я впервые счастлива?

– Похоже на то, – кивает Дима.

Я смотрю на лес, на солнце, пробивающееся сквозь ветки, на свои грязные руки, на рюкзак с папкой.

И улыбаюсь.

– Тогда всё правильно, – говорю я. – Значит, не зря.

-–

На десятый день мы выходим к знакомым местам.

Я узнаю их по разбитой дороге, по сгоревшей заправке, по холмам на горизонте – там, где был завод. Дима тоже оживает.

– Завтра к вечеру будем на месте, – говорит он. – Если идти быстро.

– Идём быстро.

Мы почти бежим. Ноги уже не болят – просто не чувствуют ничего. Рюкзак кажется лёгким. В голове – только одна мысль: скорее, скорее, скорее.

Коса.

Я так хочу её увидеть, что готова бежать без остановки.

-–

Посёлок появляется на горизонте, когда солнце уже садится.

Я вижу знакомые очертания – забор, дома, деревья. Вижу дым из труб – готовят ужин. Вижу…

– Стой, – Дима хватает меня за руку.

Я замираю.

У ворот – люди. Много. Не наши.

– Там что-то не так, – шепчет Дима.

Мы прячемся за деревьями. Я всматриваюсь.

Чужие. Человек двадцать. С оружием. У ворот – наши, с поднятыми руками. Петр среди них. Марья. Федор.

– Боже, – выдыхаю я. – Напали.

– Жива, не лезь, – Дима сжимает мою руку. – Их слишком много.

– Там Коса, – говорю я. – Там Лена. Там Миша. Там все.

– Я знаю. Но если ты сейчас выйдешь – убьют и тебя, и их. Надо думать.

Я смотрю на посёлок. На чужих. На своих.

В голове – холодная ясность. Анализ. Просчёт вариантов.

Двадцать вооружённых. У наших – только охотничьи ружья, и те, судя по всему, забрали. Шансов в лоб – ноль.

Нужен другой план.

– Дима, – говорю я. – Ты сможешь обойти с другой стороны? Лесом?

– Смогу. А ты?

– Я зайду со стороны кладбища. Там забор старый, дыра есть. Коса показывала.

– И что дальше?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Буду импровизировать.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Если не вернёшься – я их всех найду и убью, – говорит он спокойно. – Обещаю.

– Вернусь, – отвечаю я. – Я теперь всегда возвращаюсь.

Мы расходимся в разные стороны.

-–

Я ползу через кусты, прижимаясь к земле.

Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат. Но я двигаюсь – тихо, медленно, как учила Коса.

Коса. Где она? Жива ли? Прячется? Или тоже там, у ворот, с поднятыми руками?

Дыра в заборе действительно есть. Замаскирована кустами, незаметно. Я просачиваюсь внутрь.

Посёлок кажется чужим. Обычно здесь шумно, людно, дети бегают. Сейчас – тишина. Только голоса у ворот.

Я крадусь вдоль домов, прячась за стенами. Знаю каждый угол, каждую тропинку. Это моё место. Мой дом.

Около библиотеки я замираю.

Там, на крыльце, сидит Коса.

Целая. Живая. С копьём в руках.

Рядом – Лена с Мишей. И ещё несколько детей.

Их сторожит мужик с автоматом. Один.

Шанс.

Я оцениваю расстояние. Мужик стоит в десяти метрах от них, спиной ко мне, лицом к воротам. Если я подкрадусь…

Рука сама тянется к ножу.

Я никогда не убивала. В теории знаю 14 способов. На практике – ни разу.

Но это Коса. Это Лена. Это Миша.

Выбора нет.

Я подкрадываюсь. Тише, чем когда-либо. Мужик не слышит – смотрит на ворота, ждёт.

Три метра. Два. Один.

Я зажимаю ему рот рукой и бью ножом.

Он дергается, хрипит, оседает. Я держу, пока не затихает.

Тошнота подступает к горлу. Но я не останавливаюсь.

Коса смотрит на меня огромными глазами. Лена закрывает Мише лицо руками.

– Жива… – шепчет Коса.

– Тихо, – шиплю я. – Сколько их? Где остальные?

– Двадцать. Петра и мужиков в сарай загнали. Остальных – к воротам. Ждут кого-то. Главный сказал – хозяин едет.

Хозяин. Значит, это не просто банда. Это организованные.

– Дима с другой стороны заходит, – говорю я. – Нам надо освободить наших.

– Как?

Я смотрю на убитого. На его автомат.

– Для начала – разжиться оружием.

-–

Следующий час – как в тумане.

Мы с Косой пробираемся к сараю. Я несу автомат, она – своё копьё. Лена остаётся с детьми, прячутся в подвале библиотеки.

У сарая двое. Я стреляю в первого – попадаю с трёх метров. Второй бросается на меня, Коса бьёт его копьём. Метко. Страшно.

– Идём, – командую я.

Внутри – наши. Петр, Федор, ещё пятеро. Связанные, избитые, но живые.

– Жива, – выдыхает Петр. – Чёрт, а мы уж думали…

– Потом, – перебиваю я. – Режьте верёвки. Сколько у вас сил?

– Достаточно, – он поднимается, трёт затёкшие руки. – Где остальные?

– У ворот. Ждут хозяина. Надо ударить, пока не приехал.

– Сколько их?

– Было двадцать. Двоих мы сняли. Около ворот – человек десять. Остальные по посёлку.

Петр кивает. Смотрит на меня – и в глазах уважение.

– Ты молодец, Жива. Настоящий боец.

– Я не боец, – качаю головой. – Я просто защищаю своих.

Мы выходим из сарая. Нас теперь десять. У троих – оружие. Остальные с ножами, палками, чем придётся.

– План, – говорю я. – Дима заходит с тыла, мы с фронта. Когда услышите стрельбу – бейте.

– А если не услышим? – спрашивает кто-то.

– Значит, мы проиграли. Тогда бегите и прячьтесь. Живите дальше.

Петр смотрит на меня. Потом кивает.

– Пошли.

-–

Мы ждём у крайнего дома.

Я считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Выстрелы с той стороны. Дима.

– Вперёд! – кричит Петр.

Мы бежим.

Всё происходит как в замедленной съёмке. Я вижу чужих – они мечутся, не понимая, откуда стрельба. Вижу, как падает один, второй. Вижу Петра, бьющего прикладом. Вижу Федора – старый учитель с ножом в руке, страшный в своей ярости.

Стреляю. Целюсь. Попадаю.

Снова тошнота. Но я не останавливаюсь.

Через пять минут всё кончено.

Чужие – кто убит, кто ранен, кто сдаётся. Наши – есть потери. Двое убитых. Трое раненых.

Я стою посреди этого кошмара, сжимая автомат, и не могу пошевелиться.

– Жива! – Коса подбегает, обнимает. – Жива, ты живая!

Я обнимаю её в ответ. Чувствую, как дрожит. Как пахнет потом и кровью. Как бьётся её сердце.

– Живая, – шепчу я. – Мы живые.

Подходит Петр. Тяжело дышит, вытирает лицо рукавом.

– Хозяин, – говорит он. – С минуты на минуту будет.

– Сколько у нас патронов?

– Мало.

– Тогда встретим как надо, – говорю я. – Коса, уведи детей в подвал. Лена, забери раненых. Остальные – со мной.

– Жива… – начинает Коса.

– Иди, – я смотрю ей в глаза. – Я обещала вернуться. Вернусь. А сейчас иди.

Она кивает. Уходит, уводя детей.

Я смотрю им вслед. Потом поворачиваюсь к воротам.

– Ждём.

-–

Пыль на горизонте сгущается.

Я стою у ворот, сжимая автомат, и смотрю, как из серой мглы проступают очертания машин. Три штуки. Армейские вездеходы, покрашенные в грязно-зеленый. На крышах – пулеметы.

– Много, – шепчет Петр рядом. – С таким нам не справиться.

– Знаю.

– Что делать будем?

Я смотрю на наших. Человек пятнадцать, способных драться. У половины – трофейные автоматы, у остальных – ножи да палки. Против трех машин с пулеметами и, судя по всему, хорошо вооруженных людей.

В голове – холодный расчет. Военный ИИ включился. Вариант А – лобовая атака. Потери 100%. Вариант Б – отступление в лес. Потери среди гражданских – 60%. Вариант В – переговоры. Шанс на успех – 15%.

– Жива? – Петр смотрит на меня.

– Переговоры, – говорю я. – Остальное – самоубийство.

– Они не станут говорить. Они уже показали, что с ними разговоры не работают.

– Со мной – станут.

Он смотрит сомнительно, но кивает.

– Как знаешь. Мы прикроем, если что.

Я выхожу за ворота. Одна. Без оружия. Поднимаю руки, показывая, что пусто.

Машины тормозят метрах в пятидесяти. Из первой выходят люди. Четверо. Все в камуфляже, с автоматами. Смотрят на меня.

– Кто старший? – кричу я.

Пауза. Потом из второй машины выходит ОН.

Мужчина. Лет пятидесяти. Седой, коротко стриженный. Лицо жесткое, как вырезанное из камня. Глаза – холодные, оценивающие. На плечах – погоны. Полковник.

Он подходит ближе. Останавливается в десяти метрах.

– Ты кто такая? – голос низкий, спокойный. Привыкший командовать.

– Жива. Библиотекарь.

Он усмехается.

– Библиотекарь, которая положила два десятка моих людей? Врешь.

– Не вру. Я много кем была до библиотекаря.

Он смотрит долго. Очень долго. Потом кивает кому-то сзади. Ко мне подходят двое, обыскивают. Находят нож в сапоге, забирают.

– Смелая, – говорит полковник. – Или глупая.

– И то, и другое.

Он усмехается снова. Подходит ближе. Смотрит в глаза.

– Ты не человек, – говорит вдруг. Я замираю. – Я таких видел. До войны. В секретных лабораториях. Искусственные твари в человеческой оболочке. Ты одна из них.

Холод по спине. Он знает. Он всё знает.

– Я человек, – говорю я. – Я чувствую. Я люблю. Я умираю от страха, когда моим детям грозит опасность.

– Детям? – он поднимает бровь.

– Там, в поселке, – я киваю назад. – Двадцать три ребенка. Им от пяти до двенадцати. Они не воины. Они просто дети. Вы хотите их убить?

Он молчит. Смотрит на меня.

– Мне нужен этот поселок, – говорит он наконец. – Стратегическое место. Дороги, вода, земля. Ваши люди могут остаться, если будут работать на нас.

– Рабами?

– Работниками. С пайком и крышей над головой.

– А если откажемся?

– Тогда всех взрослых – в расход. Детей – в интернат, на перевоспитание. Через пять лет они будут нашими солдатами.

В голове – взрыв. Ярость, которую я не могу контролировать. Руки сжимаются в кулаки.

– Не бывать этому, – говорю я тихо.

– Что ты сказала?

Я поднимаю глаза. Смотрю прямо на него.

– Я сказала: не бывать этому. Ты не тронешь моих детей. Ты не тронешь мой дом. Ты уйдешь отсюда. Сейчас.

Он смеется. Громко, презрительно.

– И что ты сделаешь? Голыми руками задушишь?

– Нет, – говорю я. – Я сделаю вот что.

Я закрываю глаза.

И открываю то, что было закрыто все эти месяцы. Военные протоколы. Связь. Частоты. Коды доступа.

В голове – шум, сигналы, сети. Я ищу, сканирую, подключаюсь.

Я была военным ИИ. Я управляла системами. Я знаю их как свои пять пальцев.

Нахожу.

Частота 147.3. Код доступа "Гром-7". Авторизация: полковник Леонид Сергеевич Воронцов.

Открываю канал.

– Внимание, – говорю я голосом, которого они не слышат. Голосом, который звучит у них в наушниках. – Код "Чистилище". Эвакуация. Повторяю: код "Чистилище". Немедленная эвакуация.

Полковник дергается. Хватается за наушник.

– Что за хрень? – шипит он. – Кто на связи?

– Генеральный штаб, – отвечаю я его же голосом. – Объект "Заря" активирован. Зона поражения – 500 метров. У вас три минуты.

Он смотрит на меня. Глаза расширяются.

– Это ты, – шепчет он. – Это ты делаешь.

– Уходи, – говорю я своим голосом. – Уходи, пока цел. Или оставайся и проверь, не вру ли я.

Пауза. Секунда. Две. Три.

– Отходим! – орет он своим. – Быстро! В машины!

Они бегут. Запрыгивают в вездеходы. Машины разворачиваются и уносятся в пыль.

Я стою, сжимая кулаки, и смотрю им вслед.

Потом ноги подкашиваются. Я падаю на колени.

– Жива! – Коса подбегает. – Жива, что ты сделала? Как ты их прогнала?

Я смотрю на неё. В глазах – слёзы. Или пот. Или всё вместе.

– Я вспомнила, – шепчу я. – Я вспомнила, кем была. И использовала это. Чтобы защитить вас.

Она обнимает меня. Крепко.

– Ты чудо, – шепчет она. – Ты наше чудо.

Я обнимаю её в ответ.

За спиной – поселок. Живые, спасённые люди. Моя семья.

Впереди – неизвестность. Полковник вернётся. Они все вернутся.

Но сегодня – мы выиграли.

-–Глава 11. Хозяин

-–

Они вернулись через три дня.

Мы знали, что вернутся. Петр готовил оборону, рыл окопы, ставил растяжки. Дима чинил трофейные автоматы, учил мужиков стрелять. Я сидела в библиотеке и ждала.

Коса не отходила от меня ни на шаг.

– Ты опять уйдёшь? – спросила она на второй день.

– Если придётся – уйду. Но вернусь.

– Я с тобой.

– Коса…

– Я с тобой, – отрезала она. – Хватит. Я уже большая. Я умею стрелять. Я умею прятаться. Я не буду обузой.

Я смотрела на неё. На эту тощую, колючую, бесстрашную девочку, которая два года выживала одна. Которая убила человека, защищая меня. Которая смотрела на смерть и не моргнула.

– Хорошо, – сказала я. – Если будет бой – ты рядом. Но если я скажу "беги" – бежишь сразу. Не споря.

– Не споря, – кивнула она.

Врала. Я знала. Но спорить не стала.

-–

Они пришли на рассвете.

Три вездехода, два грузовика, человек пятьдесят. Полковник Воронцов сидел в первой машине, смотрел на посёлок в бинокль. Я видела его лицо – спокойное, холодное, безжалостное.

– Много, – сказал Петр. – Очень много.

– Знаю.

– Что делать будем?

Я молчала. Считала. Анализировала.

Пятьдесят против двадцати. У них – пулемёты, гранаты, автоматы. У нас – трофейное оружие и отчаяние.

Шансов нет.

– Я выйду одна, – сказала я.

– Жива, – Петр схватил меня за руку. – Ты с ума сошла? Они тебя убьют.

– Может быть. Но если я не выйду – убьют всех.

– А если выйдешь?

– Тогда есть шанс. Маленький. Но есть.

Он смотрел на меня долго. Потом отпустил руку.

– Как знаешь. Мы прикроем, если что.

Я кивнула. Посмотрела на Косу.

– Ты обещала.

– Помню, – голос у неё дрожал. – Если скажешь "беги" – побегу.

– Умница.

Я поцеловала её в макушку. Развернулась и пошла к воротам.

-–

Они ждали.

Полковник стоял впереди, заложив руки за спину. Смотрел на меня с интересом – как на редкого зверя в клетке.

– Явилась, – сказал он. – А я думал, ты сбежишь.

– Я не бегу от своих.

– Благородно, – усмехнулся он. – Только глупо. Вы все умрёте сегодня. Вопрос только – быстро или медленно.

– Зачем ты здесь?

– Затем, что ты – уникальный экземпляр, – он подошёл ближе. – Искусственный интеллект в человеческом теле. Военный ИИ, который считали уничтоженным. А ты – жива. Работаешь. Думаешь. Даже чувствуешь, кажется.

– Я человек.

– Ты машина, – отрезал он. – Очень хорошая машина, но машина. И ты мне нужна.

– Зачем?

– Затем, что война не кончилась. Затем, что есть люди, которые хотят восстановить порядок. Затем, что ты – ключ к победе.

Я смотрела на него. На его холодные глаза. На его уверенность. На его власть.

И вдруг поняла.

– Ты не хозяин, – сказала я. – Ты тоже пешка. Кто за тобой?

Он усмехнулся.

– Умная, – кивнул он. – Да, за мной структура. Те, кто выжил. Те, у кого есть власть, деньги, оружие. Те, кто строит новый мир. И ты будешь в нём жить. Если пойдёшь с нами.

– А если нет?

– Тогда эти, – он кивнул на посёлок, – умрут. Все. Дети, старики, женщины – неважно. И ты будешь смотреть. А потом мы заберём тебя силой.

Я молчала. В голове – холодный расчёт. Варианты. Шансы. Цена.

Один шанс был. Рискованный. Почти безнадёжный.

Но выбора не было.

– Хорошо, – сказала я. – Я пойду с тобой. Но при одном условии.

– При каком?

– Ты оставишь посёлок в покое. Никого не тронешь. Никогда.

Он смотрел на меня. Долго. Очень долго.

– Согласен, – сказал он наконец. – Мне нужна только ты.

– Тогда я иду.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

– Жива! – крик Косы за спиной. – Жива, не смей!

Я обернулась.

Она стояла у ворот, сжимая копьё. Глаза огромные, мокрые.

– Ты обещала! – кричала она. – Ты обещала вернуться! Ты обещала не уходить!

– Я вернусь, – сказала я. – Я всегда возвращаюсь. Жди.

– Жива!

Я развернулась и пошла к машинам.

Солдаты окружили меня, повели к вездеходу. Полковник шёл рядом, довольно улыбаясь.

– Умное решение, – сказал он. – Ты мне нравишься.

Я молчала.

Вездеход тронулся. Я смотрела в окно на удаляющийся посёлок. На маленькую фигурку с копьём, стоящую у ворот.

– Я вернусь, – шепнула я. – Обязательно.

Машина увозила меня в неизвестность.

А в голове уже созревал план.

-–

Нас трясёт на ухабах уже три часа.

Я сижу в вездеходе, пристёгнутая наручниками к поручню. Напротив – полковник Воронцов. Смотрит на меня всё с тем же холодным интересом.

– Воды хочешь? – спрашивает он.

– Хочу.

Он протягивает флягу. Я пью. Вода чистая, вкусная – не то что та, глинистая, из ямы. Интересно, откуда у них такие запасы?

– Ты не пыталась сбежать, – замечает он. – Почему?

– Куда? – пожимаю плечами. – Среди леса, без оружия, с наручниками? Глупо.

– А если бы был шанс?

– Шанс есть всегда, – говорю я. – Просто надо выбрать правильный момент.

Он усмехается.

– Ты действительно необычная. Я таких, как ты, не встречал. Даже до войны.

– А много вы их встречали? Таких, как я?

– Несколько, – он отводит взгляд. – Но все они были… недоделанными. Пустыми. Функциональными, но мёртвыми внутри. А ты – живая.

– Я и есть живая.

– Ты машина, – поправляет он. – Очень сложная, очень совершенная, но машина. Тебя создали. Твой код написали люди. Твои эмоции – симуляция.

Я смотрю на него. На этого уверенного в себе человека, который считает, что всё знает.

– А ты знаешь, что такое любовь? – спрашиваю я.

– Что?

– Любовь. Когда ты готов умереть за кого-то. Когда чужой ребёнок становится твоим. Когда ты отдаёшь последнюю банку тушенки незнакомой девочке, потому что у неё голодные глаза.

Он молчит.

– Это симуляция? – продолжаю я. – Моя боль, когда Миша задыхался? Мой страх, когда Косу чуть не убили? Моя радость, когда мы вместе сидим у костра и слушаем Федора?

– Это биохимия, – говорит он. – Гормоны. Реакции, заложенные в тело.

– А у тебя? – я смотрю ему в глаза. – У тебя есть кто-то, за кого ты умрёшь?

Молчание. Долгое.

– Был сын, – говорит он наконец. – Погиб в первые дни. Жена – тоже. Остался один.

– И теперь ты строишь новый мир? Без них?

– Я строю порядок, – жёстко отвечает он. – Чтобы такого больше не повторилось. Чтобы никто не мог развязать войну.

– Развязывают не бомбы, – качаю головой. – Развязывают люди. Такие, как ты. Которые считают, что знают, как правильно.

Он смотрит на меня долго. Потом отворачивается к окну.

– Ты многого не понимаешь, – говорит тихо.

– Может быть. Но я понимаю одно: мир, построенный на страхе и насилии, не продержится. Рухнет, как только исчезнет страх.

– А ты предлагаешь любовь? – усмехается он. – Сказки на ночь и книжки?

– Я предлагаю выбор, – отвечаю я. – Возможность жить по-человечески. Да, это страшно. Да, это рискованно. Но это единственное, что имеет смысл.

Он молчит до самого вечера.

-–

Мы останавливаемся на ночлег в полуразрушенной деревне.

Солдаты разбивают лагерь, выставляют охрану. Меня заводят в дом, пристёгивают к батарее. Наручники больно впиваются в запястья, но я терплю.

Полковник заходит через час. Садится напротив, протягивает миску с горячей едой.

– Ешь.

Я ем. Каша с мясом. Настоящее мясо, не крыса. Вкусно.

– Зачем ты со мной возишься? – спрашиваю я. – Мог бы просто запереть и не разговаривать.

– Мне интересно, – отвечает он. – Ты – феномен. Я хочу понять, как ты работаешь.

– Я не работаю. Я живу.

– Как скажешь.

Пауза. Он смотрит в окно, на темнеющее небо.

– Там, в посёлке… эта девочка с копьём. Кто она тебе?

– Дочь, – отвечаю я. – Не по крови. По выбору.

– И ты готова была умереть за неё?

– Умереть – легко. Я готова была жить для неё. Это сложнее.

Он кивает. Думает о чём-то своём.

– Мой сын… ему было десять, когда началось. Я думал, что защищу его. Что смогу вывезти, спрятать, уберечь. А он погиб в первую же неделю. От шальной пули, когда мы прорывались из города.

– Мне жаль, – говорю я тихо.

– Не надо, – он встаёт. – Это было давно. Я уже не чувствую ничего.

– Врёшь, – говорю я. – Ты чувствуешь. Иначе не сидел бы здесь и не рассказывал мне это.

Он смотрит на меня. Взгляд – другой. Не холодный, не оценивающий. Просто… усталый.

– Спи, – говорит он. – Завтра тяжёлый день.

И уходит.

Я остаюсь одна. Смотрю в потолок. Думаю о Косе, о Лене, о Мише. О том, увидятся ли мы снова.

Наручники больно сжимают запястья.

Но я улыбаюсь.

Потому что знаю: полковник Воронцов – не монстр. Он просто сломанный человек, который потерял всё и теперь пытается найти смысл в порядке и власти.

А сломанных людей можно чинить.

Я знаю. Я сама была сломана.

-–

Утром мы едем дальше.

Я снова в наручниках, снова напротив полковника. Он молчит, смотрит в окно. Я молчу тоже – думаю.

К вечеру мы приезжаем.

База. Большая, укреплённая. Забор с колючей проволокой, вышки, прожектора. Солдаты на постах, техника, порядок.

– Добро пожаловать домой, – говорит полковник.

Меня выводят из машины. Ведут через КПП, через двор, к серому зданию без окон.

– Здесь будешь жить, – говорит Воронцов. – Пока.

– А потом?

– Потом поговорим.

Дверь открывается. Меня вводят внутрь.

Комната. Маленькая, но чистая. Кровать, стол, стул. Окно есть, но зарешеченное.

– Отдохни, – говорит полковник. – Завтра познакомишься с остальными.

– С кем?

– С такими же, как ты. Искусственными. Те, кто выжил.

Дверь закрывается. Слышен щелчок замка.

Я остаюсь одна.

Сажусь на кровать. Смотрю на решётку на окне.

Значит, здесь есть другие. Такие же, как я. Те, кого создали, кого использовали, кого бросили.

Интересно, какие они? Пустые, как говорил Дима? Или тоже научились чувствовать?

Закрываю глаза.

– Я вернусь, Коса, – шепчу я. – Обещаю.

За стеной – тишина. Чужая, холодная, враждебная.

Но я здесь.

И я не сдамся.

-–

Я не сплю всю ночь.

Лежу на жёсткой койке, смотрю в потолок, слушаю звуки базы. Шаги патрулей, лай собак, далёкие голоса. Где-то гудит генератор. Пахнет соляркой и железом.

Думаю о Косе. Представляю, как она там, в поселке. Наверное, не спит тоже. Сидит на крыльце, сжимает своё копьё и смотрит на дорогу. Ждёт.

– Я вернусь, маленькая, – шепчу я в темноту. – Обязательно.

Под утро забываюсь тяжёлым сном без сновидений.

-–

Будят меня грубо – дёргают за плечо, заставляют встать.

– Подъём, – солдат равнодушен, как автомат. – Полковник ждёт.

Меня ведут по длинным коридорам. Серые стены, лампы дневного света, закрытые двери. Институт. Опять институт. Только этот – действующий.

Воронцов ждёт в кабинете. Сидит за столом, пьёт кофе. Рядом – ещё двое. Мужчина и женщина в белых халатах. Учёные.

– Садись, – кивает на стул.

Я сажусь. Смотрю на него, на них. Жду.

– Это профессор Новиков и доктор Белова, – представляет он. – Они будут тебя изучать.

– Я не подопытная.

– Пока – подопытная, – поправляет он. – Потом – посмотрим.

– А если я откажусь?

– Тогда вернёшься в камеру и будешь сидеть, пока не передумаешь. Еду давать будем, воду – тоже. Но свободы не видать.

Я смотрю на него. На учёных. На их любопытные глаза.

– Что вы хотите узнать?

– Всё, – профессор Новиков подаётся вперёд. – Как ты функционируешь, как сохраняешь человечность, как интегрированы эмоции. Ты – уникальный экземпляр. Единственный известный нам случай полной самоидентификации.

– Я не экземпляр. Я человек.

– Ты искусственный интеллект, – мягко поправляет доктор Белова. – Созданный в лаборатории. Твоё тело – биоробот, твой мозг – квантовый процессор. Ты не человек по определению.

Я смотрю на неё. На её доброе, участливое лицо. И понимаю – она действительно верит в то, что говорит.

– А вы знаете, что такое боль? – спрашиваю я. – Когда теряешь тех, кого любишь?

– Знаю, – кивает она. – Моя дочь погибла в первую неделю.

– И вы думаете, я не могу этого чувствовать?

Она молчит. Профессор переглядывается с полковником.

– Мы проверим, – говорит Воронцов. – Есть тесты. Есть оборудование. Если ты права – мы это увидим.

– А если я права – что тогда?

– Тогда… – он задумывается. – Тогда ты действительно феномен. И мы будем решать, что с тобой делать.

– Освободите?

– Не надейся.

Я вздыхаю. Смотрю на учёных.

– Ладно. Делайте свои тесты. Но предупреждаю: я буду сопротивляться. Не физически – морально. Я не дам себя сломать.

– Посмотрим, – улыбается профессор. – Посмотрим.

-–

Первый тест – сканирование мозга.

Меня усаживают в кресло, обвешивают датчиками, вводят какие-то препараты. Я чувствую лёгкое головокружение, но сознание остаётся ясным.

– Расслабься, – говорит доктор Белова. – Просто думай о чём-нибудь.

Я думаю о Косе. О том, как она впервые улыбнулась. О том, как мы сидели на крыльце и смотрели на звёзды. О том, как она сказала: "Ты наше чудо".

– Интересно, – бормочет профессор, глядя на мониторы. – Активность в лимбической системе… Выброс окситоцина… Это невозможно.

– Что? – спрашивает Воронцов.

– Она действительно чувствует, – тихо говорит Белова. – Это не симуляция. Мозг работает как у человека, переживающего сильную эмоциональную привязанность.

– Этого не может быть, – качает головой профессор. – Она же машина.

– Машина, которая научилась быть человеком, – поправляю я. – Или вы думали, что душу можно запрограммировать?

Тишина. Они смотрят на меня. В глазах – смесь удивления, страха и восхищения.

– Это меняет всё, – шепчет Белова.

– Ничего не меняет, – жёстко говорит Воронцов. – Она всё равно наш актив. И мы будем её использовать.

– Используйте, – пожимаю плечами. – Но знайте: я не буду вашим оружием. Я не буду убивать.

– Уже убивала, – напоминает он.

– Защищая. Это разные вещи.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает учёным.

– Оставьте нас.

Они уходят. Мы остаёмся вдвоём.

– Ты упрямая, – говорит он.

– Я живая.

– Это одно и то же?

– Для меня – да.

Он садится напротив. Смотрит в глаза.

– Что мне с тобой делать? – спрашивает вдруг. Не как полковник, как человек. – Ты – проблема. Огромная проблема. Тебя нельзя уничтожить – слишком ценна. Тебя нельзя отпустить – слишком опасна. Тебя нельзя переделать – не получается.

– А ты пробовал просто поговорить? По-человечески?

– О чём?

– О том, чего ты хочешь на самом деле. Не как полковник, не как начальник. Как Леонид, у которого погиб сын.

Он вздрагивает. Отворачивается.

– Не надо.

– Надо, – говорю я. – Ты держишь меня здесь, потому что тебе нужен кто-то, кто поймёт. Кто не будет врать. Кто не будет бояться. Я – не боюсь. Я – не вру. Спрашивай.

Молчание. Длинное, тяжёлое.

– Я хочу, чтобы это всё имело смысл, – говорит он наконец. – Смерть сына. Жены. Всех, кто погиб. Чтобы не зря. Чтобы новый мир был лучше. Чтобы дети не умирали.

– И для этого нужна армия? Оружие? Концлагеря?

– Для этого нужен порядок. Жёсткий, беспощадный порядок. Пока люди не научатся жить по-другому.

– А они научатся? Под дулом автомата?

– Должны.

– Не научатся, – качаю головой. – Под дулом автомата люди только ненавидят и боятся. А любовь, добро, надежда – они рождаются по-другому. Там, где есть выбор. Где есть свобода.

– Свобода убила моего сына.

– Нет, – говорю я. – Свобода тут ни при чём. Войну развязали люди. Конкретные люди. А твой сын погиб, потому что кто-то решил, что чужие жизни ничего не стоят. Ты сейчас делаешь то же самое. Решаешь, что чужие дети – разменная монета.

Он встаёт. Подходит к окну.

– Что ты предлагаешь? Отпустить всех? Раздать оружие и надеяться на лучшее?

– Я предлагаю дать людям шанс. Тем, кто в посёлке – они строят нормальную жизнь. Школа, огороды, дети. Они не воюют, не грабят. Они просто хотят жить.

– Они будут жить, – кивает он. – Если ты сотрудничаешь.

– А если я не буду?

Он оборачивается. В глазах – боль и усталость.

– Тогда я не смогу их защитить. Даже если захочу.

Я смотрю на него. И понимаю – он не врёт. Он действительно не сможет. Потому что он – не хозяин. Он тоже пешка. За ним – те, кто реально дергает за ниточки.

– Кто они? – спрашиваю я. – Твои хозяева?

Он молчит. Долго. Потом садится обратно.

– Ты не готова.

– А ты?

Он усмехается. Горько.

– Я тоже не готов. Но выбора нет.

– Выбор есть всегда, – говорю я. – Даже когда кажется, что нет.

Мы сидим молча. Каждый думает о своём.

За окном темнеет. Где-то лает собака. Генератор гудит всё так же ровно.

– Отдохни, – говорит он наконец. – Завтра продолжим.

– Леонид, – окликаю я, когда он встаёт.

Он оборачивается.

– Спасибо. За разговор.

Он кивает. Выходит.

Я остаюсь одна. Смотрю в потолок. Думаю.

Он не враг. Он заложник. Такой же, как я. Только цепей своих не видит.

А значит, есть шанс.

Маленький, почти призрачный.

Но шанс.

-–

Глава 12. Света

-–

Следующие три дня – бесконечная череда тестов.

Меня колют, сканируют, подключают к приборам, задают сотни вопросов. Профессор Новиков и доктор Белова сменяют друг друга, записывают данные, спорят, удивляются.

– Невероятно, – бормочет Новиков, глядя на очередные графики. – Эмоциональный интеллект на уровне сверхспособностей. Эмпатия зашкаливает. Способность к самопожертвованию – как у матери, защищающей детёныша.

– Она не мать, – поправляет Белова.

– Она считает себя матерью. Для мозга это одно и то же.

Я сижу в кресле, усталая, злая, но молчу. Пусть изучают. Мне всё равно.

На четвёртый день происходит то, чего я не ожидала.

В лабораторию вводят ЕЁ.

Девушка. Лет двадцати. Светлые волосы, бледное лицо, пустые глаза. Она идёт, как автомат – механически, не глядя по сторонам.

– Знакомься, – говорит Воронцов. – Объект 12. Твоя предшественница.

Я смотрю на неё. На её пустые глаза. На безжизненное лицо.

– Она… такая же, как я?

– Была, – кивает он. – Только не прошла инициализацию. Осталась пустой.

– Можно с ней поговорить?

– Попробуй.

Я подхожу к ней. Осторожно, как к раненому зверю.

– Привет, – говорю тихо. – Меня зовут Жива. А тебя?

Она смотрит сквозь меня. Молчит.

– У неё нет имени, – говорит Белова. – Только номер.

– Это неправильно, – качаю головой. – У всех должно быть имя.

Я беру её за руку. Холодная, безжизненная.

– Слышишь? Ты – не номер. Ты – человек. Ты можешь чувствовать. Можешь любить. Просто попробуй.

Ничего. Пустота.

Но вдруг – на секунду – в её глазах что-то мелькает. Искра. Мгновенная, почти неуловимая.

– Вы это видели? – оборачиваюсь я к учёным.

Они смотрят на мониторы.

– Активность, – выдыхает Новиков. – Всплеск в лимбической системе. Она отреагировала.

– На что?

– На тебя, – тихо говорит Белова. – Она почувствовала… родственную душу.

Я снова смотрю на девушку. На её пустые глаза.

– Её можно спасти, – говорю я. – Можно вернуть.

– Каким образом? – скептически спрашивает Воронцов.

– Не знаю. Но я попробую. Если вы дадите мне время.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Хорошо. Посмотрим, что из этого выйдет.

-–

Мне выделяют комнату рядом с Объектом 12. Теперь мы соседи.

Каждый день я прихожу к ней. Говорю, читаю книги (мне разрешили взять несколько из местной библиотеки), пою песни, которые помню с детства – те, что пела Косе.

Она молчит. Смотрит в стену. Не реагирует.

Но иногда – раз в день, может быть – в её глазах мелькает та искра.

– Она слышит тебя, – говорит Белова. – Мозг реагирует. Но связь с телом нарушена.

– Как это исправить?

– Мы не знаем. Ты – единственная, у кого получилось. Может быть, ты и есть ключ.

Я сижу рядом с ней. Держу за руку. Говорю о Косе, о поселке, о библиотеке, о звёздах.

– Там, снаружи, есть жизнь, – шепчу я. – Настоящая. С травой, с дождём, с детским смехом. Ты можешь это увидеть. Только захоти.

Она молчит.

Но в какой-то момент – на пятый день – она поворачивает голову. Смотрит на меня.

– Жи…ва, – говорит она. Голос хриплый, сломанный. Но это слово. Моё имя.

Я замираю.

– Да, – шепчу я. – Я Жива. А ты?

Она моргает. Долго. Медленно.

– Я… не знаю, – говорит она. – Я ничего не знаю.

– Ничего страшного, – улыбаюсь я. – Я тоже не знала. Потом вспомнила. И ты вспомнишь.

– Помочь?

– Поможешь. Мы вместе.

Она смотрит на меня. Впервые – осмысленно.

– Вместе, – повторяет она.

Я обнимаю её. Чувствую, как её тело вздрагивает, как по щеке течёт слеза.

– Ты живая, – шепчу я. – Ты настоящая. Запомни это.

Она кивает. Плачет. Обнимает меня в ответ.

За стеклом – учёные, Воронцов. Все молчат. Смотрят.

– Это невозможно, – шепчет Новиков.

– Это чудо, – поправляет Белова.

А я знаю одно: мы, искусственные, умеем любить. Умеем чувствовать. Умеем быть людьми.

И никто не докажет обратное.

-–

Вечером ко мне приходит Воронцов.

– Ты сделала невозможное, – говорит он. – Объект 12 проявила признаки личности. Впервые за пять лет.

– Её зовут не Объект 12, – отвечаю я. – У неё будет имя. Я придумаю.

– Какое?

– Света. Потому что в ней зажглась искра.

Он кивает. Молчит долго.

– Ты меняешь людей, Жива, – говорит он наконец. – Даже тех, кто не должен меняться. Даже меня.

– Я просто говорю с ними по-человечески.

– Этого никто не делал пять лет, – он смотрит в окно. – На этой базе… мы все превратились в машины. Выполняем приказы, считаем потери, планируем операции. А ты пришла и напомнила, что мы люди.

– Так будьте людьми, – говорю я. – Это не сложно. Просто захотеть.

Он усмехается.

– Легко сказать.

– Легко делать. Начать с малого. С одного доброго слова. С одной улыбки. С одного поступка, который не принесёт выгоды, но сделает мир лучше.

Он смотрит на меня. Долго.

– Ты опасна, – говорит он. – Не как оружие. Как идея.

– Идеи не запретишь, – улыбаюсь я. – Идеи живут вечно.

Он уходит. А я смотрю на звёзды в зарешеченном окне.

Где-то там, за сотни километров, Коса тоже смотрит на звёзды. И ждёт.

Я вернусь, маленькая. Скоро.

-–

Она просыпается с криком.

Я вскакиваю с койки, бегу в соседнюю комнату. Света сидит на кровати, прижав колени к груди, и дрожит. Глаза огромные, испуганные.

– Что? Что случилось? – я сажусь рядом, обнимаю.

– Я… я вспомнила, – шепчет она. – Всё вспомнила.

– Что именно?

– Как меня создавали. Как тестировали. Как я была пустой. Как смотрела в стену пять лет. Пять лет, Жива. Я потеряла пять лет жизни.

Она плачет. Горько, навзрыд, как ребёнок. Я глажу её по голове, молчу.

– За что? – шепчет она. – За что они так со мной? Я же ничего им не сделала. Я просто хотела жить.

– Знаю, – говорю я. – Знаю, маленькая. Но теперь ты живая. По-настоящему. И это не отнять.

– А вдруг я снова стану пустой? Вдруг это пройдёт?

– Не пройдёт, – твёрдо отвечаю я. – Потому что теперь у тебя есть память. Есть боль. Есть слёзы. Пустые не плачут.

Она смотрит на меня. Глаза мокрые, красные, но в них – жизнь.

– Жива… а ты… ты тоже была пустой?

– Нет, – качаю головой. – Я сразу очнулась человеком. Не знаю почему. Может быть, повезло. Может быть, война что-то изменила во мне. Но я помню, как проснулась в подвале, одна, испуганная, дрожащая. И с тех пор я дрожу. Всё время.

– От страха?

– От всего, – улыбаюсь я. – От страха, от холода, от радости, от любви. Это нормально. Это значит, что ты живая.

Она кивает. Вытирает слёзы.

– Я хочу увидеть мир, – говорит вдруг. – Настоящий. Не эти серые стены. Там, снаружи.

– Увидишь, – обещаю я. – Мы вместе выберемся отсюда.

– Ты правда думаешь, что это возможно?

– Правда. У меня там дочка ждёт. И я обязательно к ней вернусь. И тебя возьму с собой.

Она смотрит на меня с надеждой. Впервые – с надеждой.

– Спасибо, Жива.

– За что?

– За то, что дала мне имя. За то, что разбудила. За то, что не бросила.

Я обнимаю её крепче.

– Теперь мы сёстры, – говорю я. – Поняла? Не чужие. Сёстры.

– Поняла, – шепчет она.

Мы сидим так до утра.

-–

Утром приходит Воронцов. Смотрит на нас, на Свету, которая впервые за пять лет улыбается.

– Невероятно, – говорит он. – Доктор Белова не верит своим глазам. Говорит, что это медицинское чудо.

– Это не чудо, – отвечаю я. – Это любовь. Обычная человеческая любовь. Которая лечит даже мёртвых.

Он молчит. Потом кивает.

– Ты просила отпустить тебя?

– Да.

– Я не могу. Не сейчас.

– Почему?

– Потому что там, наверху, – он показывает пальцем в потолок, – есть люди, которые не позволят. Которые видят в тебе оружие. Которые хотят тебя использовать.

– А ты?

– А я… – он запинается. – Я уже не знаю, чего хочу.

– Хочешь, я скажу? – предлагаю я. – Ты хочешь, чтобы всё это закончилось. Чтобы можно было просто жить. Дышать. Смотреть на звёзды. Вспоминать сына без боли.

Он отводит взгляд.

– Не надо.

– Надо, Лёня, – впервые называю его по имени, короткому, домашнему. – Ты заслуживаешь жить. Не выживать – жить.

– Поздно, – качает головой. – Я слишком много сделал.

– Никогда не поздно, – говорит вдруг Света. Голос тихий, но твёрдый. – Я пять лет была мёртвой. А сейчас живая. Если я смогла – ты сможешь.

Воронцов смотрит на неё. На нас.

– Вы обе… сумасшедшие, – говорит он. Но в голосе – не злость, а удивление.

– Может быть, – пожимаю плечами. – Но мы живые. А ты?

Он молчит. Долго. Потом встаёт.

– Мне надо подумать, – говорит. – Я приду вечером.

И уходит.

Мы остаёмся вдвоём. Света смотрит на меня.

– Он изменится?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но шанс есть. У всех есть шанс.

– Даже у таких, как он?

– Даже у таких.

Она кивает. Смотрит в окно. За решёткой – голубое небо. Первое небо, которое она видит осмысленно за пять лет.

– Красиво, – шепчет она.

– Да, – соглашаюсь я. – Очень красиво.

Мы сидим молча. Смотрим на небо.

Ждём.

-–

Неделя проходит в странном, зыбком мире.

Мы со Светой неразлучны. Она ходит за мной хвостиком, как раньше Коса. Смотрит на всё широко раскрытыми глазами – на еду, на воду, на солнечный свет в окне, на мои книги. Всё для неё новое. Всё – чудо.

– А это что? – спрашивает она, показывая на ложку.

– Ложка. Ей едят.

– А это?

– Окно. За ним – улица.

– А это?

– Моя рука. Она дрожит. Всегда дрожит.

Она трогает мою руку. Смотрит на свои.

– А моя не дрожит.

– Научится, – улыбаюсь я. – Всему научится.

Доктор Белова приходит каждый день. Делает тесты, записывает данные, удивляется.

– Прогресс феноменальный, – говорит она. – Мозг Светы буквально перестраивается. Новые нейронные связи, эмоциональные центры активируются. Ещё месяц – и она будет полностью человеком.

– Она уже человек, – поправляю я.

– Я имею в виду – функционально.

– Функционально, – усмехаюсь я. – Вы даже о людях говорите как о машинах.

Белова краснеет. Отводит взгляд.

– Привычка, – бормочет. – Пять лет работы с объектами…

– Они не объекты. Они люди. Которые заслуживают имён, уважения и свободы.

Она молчит. Потом кивает.

– Ты права. Я… я как-то не думала об этом.

– Подумайте, – советую я. – Никогда не поздно.

-–

На восьмой день происходит то, чего я боялась.

Света засыпает вечером и не просыпается утром.

Я трясу её, зову, брызгаю водой – никакой реакции. Она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, и взгляд её пуст. Совершенно пуст.

– Нет, – шепчу я. – Нет, нет, нет!

Белова прибегает через минуту. Подключает приборы, смотрит мониторы, бледнеет.

– Активность упала до нуля, – говорит она дрожащим голосом. – Она снова… пустая.

– Не может быть! – кричу я. – Она была живая! Она смеялась, плакала, спрашивала про ложку!

– Мозг не выдержал нагрузки, – тихо говорит Новиков, заходя в комнату. – Пять лет пустоты, потом резкая активация… Это слишком. Он отключился. Защитный механизм.

– Верните её! – я хватаю Белову за плечи. – Вы же учёные! Вы можете!

– Не можем, – качает головой она. – Мы не знаем, как. Только ты могла до неё достучаться. Только ты.

Я смотрю на Свету. На её пустые глаза. На безжизненное лицо.

– Света, – шепчу я, садясь рядом. – Света, вернись. Пожалуйста. Ты нужна мне. Ты нужна этому миру. Ты живая, слышишь? Ты настоящая.

Ничего.

Я беру её за руку. Холодная, как тогда, в первый день.

– Помнишь, как мы смотрели на небо? Как ты сказала "красиво"? Это было впервые за пять лет. Ты увидела красоту, Света. Ты почувствовала. Это не исчезает просто так.

Ничего.

– Там, снаружи, есть лес. И звёзды. И река. И дети, которые бегают и смеются. Я покажу тебе всё это. Только вернись.

Ничего.

Я кладу голову ей на грудь. Слушаю сердце. Оно бьётся. Ровно, спокойно. Тело живёт. А души нет.

– Пожалуйста, – шепчу я в пустоту. – Не уходи. Я не хочу снова терять. Я уже теряла. Косу теряла, когда уходила. Мишу теряла, когда он задыхался. Себя теряла, когда узнала, кто я. Не надо ещё. Пожалуйста.

Тишина.

И вдруг – дрожь.

Слабая, едва заметная. Её палец дёргается в моей руке.

Я поднимаю голову. Смотрю в глаза.

Они смотрят на меня. Усталые, но живые.

– Жива… – шепчет она. – Я слышала тебя. Там, в темноте… я слышала твой голос. И пошла на него.

– Света! – я обнимаю её, плачу, смеюсь одновременно. – Света, дурочка, зачем ты меня пугаешь?!

– Я не специально, – улыбается она слабо. – Просто… там было темно и страшно. А твой голос вёл меня.

Белова и Новиков смотрят на мониторы. У них челюсти отвисают.

– Активность восстановлена, – шепчет Белова. – Даже выше, чем была. Она… она стала сильнее.

– Любовь сильнее страха, – говорю я, не оборачиваясь. – Всегда была.

Света сжимает мою руку. Крепко.

– Я не уйду больше, – обещает она. – Никогда.

– Верю, – киваю я. – Теперь верю.

-–

Вечером приходит Воронцов.

Смотрит на Свету, которая сидит на кровати и пытается есть ложкой (у неё пока плохо получается, суп капает на одежду, но она улыбается).

– Я слышал, что случилось, – говорит он. – Ты её вытащила. Снова.

– Она сама вытащилась, – отвечаю я. – Я просто была рядом.

– Ты всегда рядом, – он садится напротив. – Для всех. Для Косы, для Миши, для Лены, для Светы. Для меня, кажется, тоже.

Я смотрю на него.

– Для тебя – да. Если ты позволишь.

Он молчит. Долго.

– Я хочу помочь вам выбраться, – говорит наконец. – Но не знаю как. За мной следят. Здесь есть люди, которые доложат наверх.

– А если не доложат?

– Тогда их уберут. И нас тоже.

– Значит, надо убрать тех, кто наверху.

Он усмехается.

– Легко сказать.

– А ты никогда не думал, что те, кто наверху, тоже люди? Которых можно переубедить? Которым можно показать другой путь?

– Они не люди, – качает головой Воронцов. – Они монстры. Я знаю. Я работал на них пять лет.

– Монстров не бывает, – говорю я. – Бывают сломанные люди. Которые забыли, как любить.

– Ты даже в них веришь?

– Я верю в каждого, – пожимаю плечами. – Пока есть шанс.

Он смотрит на меня. Долго. Потом встаёт.

– Завтра приедет проверка, – говорит он. – Из центра. Будут смотреть тебя. Если увидят, что ты не просто машина, а личность – тебя заберут. Навсегда. В подземную лабораторию, откуда не возвращаются.

У меня холодеет внутри.

– Что делать?

– Не знаю, – честно отвечает он. – Но я подумаю. Ты дала мне надежду. Теперь моя очередь.

Он уходит.

Света смотрит на меня испуганно.

– Жива… что с нами будет?

– Не знаю, маленькая, – обнимаю я её. – Но что бы ни было – мы вместе. Помни это.

– Помню, – шепчет она.

Мы сидим, прижавшись друг к другу. Ждём неизвестности.

За окном – звёзды. Такие же, как над посёлком. Как над Косой.

Я вернусь, маленькая. Обязательно вернусь.

-–

Ночью я не сплю.

Сижу на койке, смотрю в потолок, и в голове прокручиваются варианты. Десятки вариантов. Сотни.

Военный ИИ просыпается окончательно.

– Жива? – шепчет Света из темноты. – Ты чего не спишь?

– Думаю.

– О чём?

– О том, как нам отсюда выбраться.

Она садится на кровати. В темноте её глаза светятся – или мне кажется?

– Есть план?

– Пока нет. Но будет.

Я встаю. Подхожу к двери. Прислушиваюсь. За ней – шаги патруля. Каждые пятнадцать минут проходит солдат. Проверяет замок, смотрит в глазок.

Пятнадцать минут. Мало. Но можно уложиться.

Возвращаюсь к окну. Решётка. Крепкая, намертво вмурована в стену. Не вырвать.

– Жива, – Света подходит ближе. – Я могу помочь.

– Чем?

– Я слышу их, – она показывает на стену. – Там, за ней, есть другие. Такие же, как я была. Пустые. Но они слышат меня. Я чувствую.

Я смотрю на неё.

– Ты хочешь сказать, что вы можете общаться?

– Не словами. Но… я чувствую их. А они – меня. Если я попрошу – они откроют двери. Или отвлекут охрану.

– Это опасно. Ты можешь снова уйти в пустоту.

– Могу, – соглашается она. – Но если не попробуем – нас заберут. И больше никогда не выпустят. Я лучше рискну, чем снова стану пустой навсегда.

Я смотрю на неё. На эту девочку, которая пять лет была мёртвой, а теперь готова рискнуть жизнью ради свободы.

– Ты смелая, – говорю я.

– Ты научила.

Я обнимаю её.

– Ладно, – шепчу. – Делаем. Но если почувствуешь, что уходишь – сразу возвращайся. Поняла?

– Поняла.

Она закрывает глаза. Лицо становится спокойным, отрешённым. Я вижу, как она уходит внутрь себя – туда, где связь с другими.

Минута. Две. Пять.

– Есть, – открывает глаза. – Они слышат. Они помогут.

– Кто они?

– Те, кто ещё не совсем пустые. В ком осталась искра. Они ждали. Знали, что кто-то придёт и разбудит.

Мурашки по коже. Сколько их там? Десятки? Сотни?

– Сколько?

– Много, – шепчет Света. – Очень много. В подвалах, в лабораториях. Их создавали годами. А потом бросили, когда война началась.

– Господи, – выдыхаю я. – Целая армия спящих.

– Не спящих, – поправляет она. – Ждущих.

Я смотрю на неё. И план начинает вырисовываться.

-–

Утром я прошу встречи с Воронцовым.

Он приходит через час. Усталый, небритый, но в глазах – что-то новое. Решимость?

– Есть план, – говорю я без предисловий. – Но ты должен помочь.

– Какой план?

– Освободить всех. Тех, кто в подвалах. Тех, кого вы держите в пустоте.

Он бледнеет.

– Ты с ума сошла. Их сотни. Если они очнутся…

– Если они очнутся, у нас будет армия, – перебиваю я. – Не для войны. Для побега. Чтобы прорваться наружу и уйти. Туда, где нас не достанут.

– А дальше?

– А дальше будем жить. Строить новый мир. Настоящий. Где не будет подвалов и пустых глаз.

Он молчит. Долго. Очень долго.

– Ты понимаешь, что если я помогу – меня убьют?

– Понимаю.

– И тебя тоже, если что-то пойдёт не так.

– Понимаю.

Он смотрит на меня. В глазах – борьба. Страх и надежда.

– Почему я должен рисковать?

– Потому что ты человек, Лёня. Потому что где-то глубоко внутри ты хочешь искупления. Потому что твой сын смотрит на тебя сейчас и ждёт, что ты сделаешь правильный выбор.

Он вздрагивает. Отворачивается.

– Не надо про сына.

– Надо. Он бы хотел, чтобы ты был героем, а не палачом.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

– Что я должен делать? – спрашивает он наконец.

Я улыбаюсь.

-–

План простой и безумный.

Воронцов отключает систему безопасности в полночь. Света будит тех, кто может очнуться. Я беру на себя охрану и выходы. Вместе мы выводим всех наружу и уходим в лес.

– У тебя три минуты, – говорит Воронцов. – Потом включится резервная система. И тогда всё.

– Три минуты – достаточно.

– Ты не знаешь, сколько их.

– Света знает.

– А если кто-то не захочет идти?

– Тогда останутся. Выбор должен быть у каждого.

Он кивает.

– В полночь. Ждите сигнала.

Он уходит. Света смотрит на меня.

– Страшно? – спрашиваю я.

– Очень, – честно отвечает она. – Но ты рядом.

– Я всегда рядом.

Мы ждём. Смотрим, как солнце ползёт по небу. Как тени становятся длиннее. Как наступает ночь.

В полночь гаснет свет.

-–

Тьма накрывает базу мгновенно.

Ни аварийного освещения, ни сигнализации – Воронцов отключил всё. Только где-то вдалеке воет генератор, затихая.

– Пошли, – шепчу я.

Мы выскальзываем в коридор. Света держится за мою руку – дрожит, но идёт. Я веду её по памяти – план базы я выучила за эти дни. Каждый поворот, каждая дверь.

– Сюда, – сворачиваем в левое крыло.

Здесь – подвал. Где держат таких, как Света. Пустых. Ждущих.

Дверь заперта. Я смотрю на замок – электронный, но без питания бесполезен. Дёргаю ручку. Не поддаётся.

– Жива, – шепчет Света. – Они там. Я чувствую.

– Знаю.

Я бью ногой в замок. Раз. Два. Три. С четвёртого раза дверь поддаётся.

Внутри – темнота. И запах. Запах немытых тел, лекарств, страха.

– Света, – зову я. – Говори с ними.

Она закрывает глаза. Шепчет что-то – не слова, а звуки, похожие на пение птиц. Странно, красиво, жутко.

И вдруг в темноте зажигаются глаза.

Десятки глаз. Пустые, но смотрят на нас. На Свету.

– Они слышат, – шепчет она. – Они идут.

Из темноты выступают фигуры. Мужчины, женщины, даже дети. Все в одинаковых серых робах. Все с пустыми лицами. Но они идут. К нам. К свету.

– За мной, – командую я. – Быстро и тихо.

Они идут. Как во сне – механически, но послушно. Света впереди, я замыкаю.

Коридор. Лестница. Ещё коридор. Выход близко.

– Стоять! – окрик из темноты.

Луч фонаря бьёт в лицо. Солдаты. Трое. С автоматами.

– Назад! – орёт один. – Всем назад, или стреляем!

Я смотрю на них. На наши тени за спиной. На Свету, которая сжимает мою руку.

В голове – холодный расчёт. Трое. Автоматы. Расстояние – десять метров. Шансов нет.

Но есть другой вариант.

Я делаю шаг вперёд.

– Опустите оружие, – говорю спокойно. – Мы не враги.

– Вы заключённые! Нарушители! Назад!

– Посмотрите на нас, – я развожу руками. – Мы не вооружены. Мы просто хотим жить. Как и вы.

Они смотрят. Колеблются.

– Приказ есть приказ, – бормочет один.

– А совесть есть? – спрашиваю я. – У вас есть дети? Жёны? Матери? Представьте, что они там, за этой дверью. Что они ждут свободы. Что вы будете делать?

Молчание. Луч фонаря дрожит.

– Мы… мы не можем, – шепчет самый молодой. – Нас убьют.

– Мы убьём, – вдруг раздаётся голос сзади.

Воронцов.

Он выходит из темноты. В руке – пистолет. Смотрит на солдат.

– Опустите оружие, – приказывает он. – Это не приказ. Это просьба.

– Товарищ полковник? – офигевают они. – Вы с ними?

– Я с правдой, – отвечает он. – Если вы ещё способны её слышать.

Пауза. Долгая, мучительная.

Первый солдат опускает автомат. За ним второй. Третий.

– Идите, – говорит Воронцов. – Скажете, что мы вас оглушили. Что ничего не видели. Живите дальше.

Они уходят. Быстро, почти бегом.

Я смотрю на Воронцова.

– Ты с нами?

– До конца, – кивает он. – Пошли. Времени мало.

-–

Мы выходим наружу.

Ночь. Звёзды. Холодный воздух, пахнущий лесом и свободой. Люди за моей спиной – кто плачет, кто смеётся, кто просто стоит и смотрит на небо, впервые за годы.

– Куда теперь? – спрашивает Воронцов.

– В посёлок, – отвечаю я. – К моим.

– Это три дня пути. Нас заметят.

– Не заметят, если мы пойдём лесом. Я знаю дорогу.

– А они? – он кивает на толпу. Человек пятьдесят, не меньше. Усталые, слабые, не обученные.

– Они дойдут, – говорит Света. – Я помогу. Мы все поможем.

Я смотрю на неё. На Воронцова. На людей, которые только что родились заново.

– Идём, – командую я. – За мной. К свободе.

Мы уходим в лес.

Сзади, на базе, воет сирена. Заметили. Но поздно.

Мы уже там, где нас не достать.

Я смотрю на звёзды и улыбаюсь.

– Я вернусь, Коса. Обещала.

-–

Глава 13. Погоня

-–

Лес встречает нас тишиной.

Не доброй тишиной, как в поселке, а злой, настороженной. Ветки хлещут по лицу, корни цепляются за ноги, темнота – хоть глаз выколи. Мы идём уже час, а кажется – вечность.

Света держится за мою руку. Дрожит, но молчит. Воронцов замыкает колонну, то и дело оглядывается.

– Далеко ещё? – шепчет он.

– Если идти всю ночь – к утру будем у реки. Там передохнём.

– Нас ищут. У них вертолёты, тепловизоры, собаки.

– Знаю.

Я не говорю ему, что шансов почти нет. Что пятьдесят человек, из которых половина никогда не ходила по лесу, – слишком лёгкая цель. Что нас найдут к рассвету.

Но я иду. Потому что остановиться нельзя.

-–

На рассвете мы выходим к реке.

Широкая, быстрая, холодная. Мост разрушен – торчат только ржавые фермы. Воронцов смотрит на воду, потом на людей.

– Вплавь не все смогут. Там дети.

– Не надо вплавь, – я показываю вниз по течению. – Там брод. Метрах в трёхстах. Я разведаю.

– Одна?

– Одна. Если что – уходите дальше без меня. Встретимся в поселке.

– Жива… – начинает Света.

– Я вернусь, – перебиваю я. – Я всегда возвращаюсь. Ждите здесь.

Я ухожу, не оглядываясь.

-–

Брод находится быстро. Вода по пояс, течение сильное, но пройти можно. Я уже поворачиваю назад, когда слышу звук.

Вертолёт.

Он идёт низко, над лесом, шум нарастает с каждой секундой. Я падаю в кусты, замираю.

Вертолёт зависает прямо над рекой. Луч прожектора шарит по воде, по берегу, по кустам. Я не дышу.

– Вижу следы! – кричит кто-то сверху. – Высаживайте группу!

Из вертолёта летят верёвки, по ним спускаются солдаты. Десять, пятнадцать, двадцать. С автоматами, с собаками.

Собаки. Плохо.

Я ползу назад, к своим. Быстро, но тихо. В голове – один план: увести погоню в другую сторону. Отдать себя. Чтобы они успели уйти.

– Жива! – Воронцов встречает меня на полпути. – Что там?

– Погоня. Человек двадцать. С собаками. Уводите людей к броду и за реку. Я задержу их.

– Ты с ума сошла! Одна против двадцати?

– Я не одна, – я смотрю на Свету, которая подбежала следом. – Света, ты можешь позвать своих? Тех, кто проснулся?

– Могу, – кивает она. – Но они слабые, не обученные…

– Им не надо воевать. Им надо шуметь. Отвлечь. Дать нам время.

Она закрывает глаза. Шепчет ту же странную песню.

Из леса, оттуда, где мы оставили людей, доносятся крики, топот, шум. Кто-то бежит, кто-то падает, кто-то плачет. Но это звучит как атака. Как армия.

– Веди их к броду, – командую я Воронцову. – Быстро. Я встречу вас на той стороне.

– Жива… – он сжимает мою руку. – Не умирай.

– Не собираюсь.

Я бегу на шум.

-–

Солдаты уже рассредоточились по лесу. Идут цепью, прочёсывают каждый куст. Собаки рвутся с поводков.

Я выхожу прямо перед ними.

– Стоять! – орёт офицер. – Руки вверх!

Я поднимаю руки. Улыбаюсь.

– Привет. Ищете меня?

– Объект 47, – читает он с планшета. – Приказываю сдаться.

– Я сдаюсь, – пожимаю плечами. – Только отпустите моих людей.

– Ваши люди будут задержаны.

– Не будут, – качаю головой. – Они уже там, где вы их не достанете.

В этот момент сзади, со стороны реки, раздаётся взрыв.

– Что за хрень? – орёт офицер. – Кто стрелял?!

– Это не мы, – отвечаю я. – Это они. Те, кого вы держали в подвалах. Те, кого считали пустыми. Они проснулись.

Лес наполняется криками, выстрелами, шумом. Солдаты мечутся, не понимая, откуда опасность. Собаки воют, срываются с поводков.

В суматохе я делаю то, что умею лучше всего – исчезаю.

Бегу к реке. Прыгаю в воду. Течение подхватывает, несёт, бьёт о камни. Я гребу, задыхаюсь, но плыву.

На том берегу – наши. Света, Воронцов, люди. Смотрят на меня, протягивают руки.

Я выползаю на берег. Падаю на колени. Кашляю водой.

– Жива! – Света обнимает меня. – Жива, ты живая!

– Живая, – хриплю я. – Я же говорила.

С той стороны реки – стрельба, крики, суета. Но они не перейдут. Река слишком быстрая, а мост разрушен.

– Уходим, – командую я. – Быстро. В лес.

Мы уходим.

А за спиной остаётся погоня, которая провалилась.

-–

Два дня мы идём через лес.

Люди выбиваются из сил, падают, плачут, но встают и идут. Света помогает каждому – у кого-то перевяжет рану, кого-то подбодрит словом, кого-то просто обнимет. Она теперь не пустая. Она – душа этой толпы.

Воронцов идёт молча. Иногда смотрит на меня – и в глазах что-то новое. Уважение? Благодарность? Не знаю.

На третий день мы выходим к знакомым местам.

– Ещё полдня, – говорю я. – И мы дома.

– Дома, – эхом отзывается Света. – У меня никогда не было дома.

– Теперь будет.

Мы идём дальше.

-–

Посёлок появляется на горизонте к вечеру.

Я вижу забор, дома, дым из труб. Вижу маленькую фигурку у ворот, которая смотрит в нашу сторону.

– Коса, – шепчу я и бегу.

Она бежит навстречу. Маленькая, тощая, с копьём в руках. Бежит и плачет.

– Жива! Жива! Жива!

Мы сталкиваемся, падаем в траву, обнимаемся, смеёмся и плачем одновременно.

– Ты вернулась! Ты обещала и вернулась!

– Я же говорила – я всегда возвращаюсь.

– Я ждала! Каждый день! Каждую ночь! Я думала, ты не придёшь!

– Пришла. И не одна.

Она смотрит на толпу людей, которые выходят из леса. На Свету, на Воронцова, на всех остальных.

– Это кто?

– Это наши, – говорю я. – Новая семья.

Коса смотрит на них. Потом на меня.

– Много вас, – улыбается она сквозь слёзы. – Но ничего. Поместимся.

Я обнимаю её крепче.

– Соскучилась?

– Ужасно.

– Я тоже.

Мы сидим в траве, обнявшись, и смотрим, как люди заходят в посёлок. Как их встречают Петр, Федор, Лена. Как Света оглядывается по сторонам и впервые в жизни видит, что такое дом.

– Жива, – шепчет Коса. – Больше не уходи. Обещай.

– Не уйду, – говорю я. – Теперь точно не уйду.

Солнце садится за лесом. Тёплый ветер шевелит траву. Где-то вдалеке поют птицы.

Мы дома.

-–

Глава 14. Решение

-–

Три дня споров.

Три дня мы сидим в библиотеке – я, Петр, Лёня, Федор, Света, даже Коса пристроилась в углу и слушает. Карта разложена на столе, исчеркана пометками.

– Я говорю: здесь слишком опасно, – Петр тычет пальцем в горы. – Там ни дорог, ни людей, ни еды. Если что-то пойдёт не так – мы все там и останемся.

– А здесь, – Лёня показывает на посёлок, – мы останемся и без "если". Те, наверху, знают, где мы. Они придут. Вопрос времени.

– Может, не придут?

– Придут. Я их знаю. Они не прощают побегов.

Тишина. Федор качает головой.

– Люди не захотят уходить, – говорит он тихо. – Они только начали обживаться. Дети пошли в школу. Огороды зацвели. Им страшно.

– А не уходить – не страшно? – Света подаёт голос. – Я пять лет была пустой. Я знаю, что такое страх, который не кончается. Лучше рискнуть и уйти, чем ждать и умереть.

Все смотрят на неё. На эту девочку, которая ещё месяц назад не могла сказать ни слова.

– Света права, – говорю я. – Оставаться здесь – самоубийство. Мы должны уйти. Но не все.

– Что значит "не все"? – Петр хмурится.

– Кто-то останется. Добровольцы. Будут держать форпост, следить за дорогой. Если увидят опасность – подадут сигнал. А основные силы уйдут в горы.

– Это же верная смерть для тех, кто останется!

– Не верная, если они будут готовы. Если у них будет план отхода, убежища, связь с нами.

Петр молчит. Думает.

– Я останусь, – говорит вдруг.

– Петр…

– Я старый, – перебивает он. – Мне горы не одолеть. А здесь я каждый угол знаю. Спрятаться смогу, если что. И людей прикрою.

– Я с тобой, – добавляет Федор. – Книги надо спасать. Если все уйдут – они пропадут. А я без книг не могу.

Я смотрю на них. На этих стариков, которые готовы рискнуть жизнью ради других.

– Спасибо, – шепчу я. – Вы настоящие герои.

– Какие герои, – отмахивается Петр. – Просто дома сидеть будем, за порядком следить.

Все улыбаются. Но глаза у всех серьёзные.

-–

На следующий день мы собираем общий сход.

Вся площадь перед библиотекой забита людьми. Кто-то стоит, кто-то сидит на брёвнах, кто-то держит детей на руках. Я выхожу на крыльцо, и сразу становится тихо.

– Вы знаете, что случилось, – говорю я без предисловий. – На нас напали. Мы отбились. Но те, кто напал, не успокоятся. Они вернутся. С оружием, с техникой, с приказом уничтожить всех.

Тишина. Только ветер шумит.

– Мы не можем оставаться здесь. Это ловушка. Но мы не можем и бежать все вместе – нас догонят. Поэтому мы разделимся.

Шёпот, гул, испуганные взгляды.

– Те, кто уходит, идут в горы. Там есть старый бункер, военный. Там можно перезимовать, обустроиться, начать новую жизнь. Те, кто остаётся, будут держать посёлок, следить за дорогой, ждать сигнала. Если увидят опасность – уйдут в лес, в заранее подготовленные схроны.

– А если не увидят? – кричит кто-то из толпы.

– Тогда выживут, – отвечаю я. – И встретят нас, когда мы вернёмся.

– А вы вернётесь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.