Сона Скофилд
Сын его лучшего друга

Глава 1. Ночь, после которой нельзя вернуться

– Ты хоть раз в жизни можешь не устраивать драму? – сказал Андрей так устало, будто это не он только что разбил ей сердце, а она мешала ему жить своим существованием.

Лена медленно подняла на него глаза.

Иногда боль приходит не от крика. Не от оскорбления. Не от пощечины словом. Иногда она входит тихо, ровно, буднично – в тот момент, когда человек, которого ты любила десять лет, смотрит на тебя как на проблему, от которой устал.

За окном шел мокрый мартовский снег. По стеклу ползли тусклые капли, свет фонаря размазывался по кухне желтой грязной полосой. На столе остывал ужин, к которому никто так и не притронулся. Пахло жареным луком, вином и чем-то пережженным. Наверное, это и был их брак – внешне еще похожий на еду, а внутри уже сгоревший.

– Драму? – переспросила Лена. Голос у нее прозвучал неожиданно спокойно. Даже для самой себя. – Я спросила, где ты был.

– Я уже ответил.

– Нет. Ты сказал: «По делам».

– Этого недостаточно?

Она сжала пальцами край стола так сильно, что побелели костяшки.

– Когда муж приходит домой в половине первого, пахнет чужими духами и смотрит на жену так, будто она мешает ему снять ботинки, – да, этого недостаточно.

Андрей раздраженно выдохнул, снял пиджак и бросил его на спинку стула.

Красивый. Собранный. Ухоженный. Все еще тот самый мужчина, за которого она выходила замуж с ощущением, что ей повезло больше всех на свете. Высокий, уверенный, с тем самым голосом, от которого когда-то дрожали колени. На людях – безупречный. Из тех, про кого говорят: надежный, серьезный, состоявшийся. Из тех, кому многое прощают просто потому, что рядом с ними удобно стоять.

Только дома с него слетало все это благородство, как дорогая рубашка. И оставалось то, что давно жило под ней: холод, скука, привычка. Уверенность, что она никуда не денется.

– Лена, мне сорок один год, – сказал он, открывая холодильник и даже не глядя на нее. – Я не обязан отчитываться, где был каждую минуту.

– Перед женой – обязан.

Он усмехнулся.

Не зло. Хуже. Устало и снисходительно.

– Ты сейчас серьезно это произносишь?

Она смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри нее поднимается что-то темное, липкое, давно копившееся. Не ревность даже. И не обида. Скорее, страшная ясность.

Он уже давно не боялся ее потерять.

– Я сейчас серьезно спрашиваю, – сказала Лена. – У тебя кто-то есть?

Холодильник хлопнул. Андрей медленно обернулся.

И на одну короткую секунду – едва заметную, почти неуловимую – она увидела в его лице не раздражение, а настороженность.

Значит, попала.

Значит, не сошла с ума.

Сердце ударилось о ребра так сильно, что у нее потемнело в глазах.

– Господи, – произнес он, потирая переносицу. – Ты вообще слышишь себя? Ты из любой задержки можешь сделать мексиканский сериал.

– Ответь.

– Нет.

Слишком быстро.

Слишком ровно.

Лена вдруг встала из-за стола. Так резко, что ножка стула скрипнула по полу. Андрей чуть заметно напрягся, но не отступил. Он вообще давно перестал отступать перед ней. Знал, что она всегда первая начинает мириться. Первая ищет слова. Первая сдает назад. Потому что любила. Потому что берегла. Потому что не умела рушить до конца то, во что вложила жизнь.

– Посмотри мне в глаза и повтори, – сказала она.

Он посмотрел.

Спокойно. Холодно. Почти вежливо.

– У меня никого нет.

Ложь.

Лена не знала, как это определяется. По морщинке у губ? По слишком ровному голосу? По тому, как он не возмутился, не обиделся, не вспыхнул? Или потому, что женщина, живущая с мужчиной десять лет, однажды просто начинает чувствовать момент, когда ее перестают считать равной – и начинают считать удобной дурой.

– Ты врешь, – шепотом сказала она.

– Хватит.

– Ты мне врешь.

– А ты опять хочешь скандал.

Она засмеялась.

Нехорошо. Почти хрипло.

– Скандал? Это так теперь называется? Я спрашиваю, почему мой муж приходит среди ночи с запахом женских духов, а он говорит, что я устраиваю скандал?

– Это не женские духи, а запах из ресторана. Там полно людей.

– Не держи меня за идиотку.

– Тогда не веди себя как идиотка.

Стало тихо.

Так тихо, что Лена услышала, как на батарее щелкнул металл.

Андрей и сам понял, что сказал. На лице мелькнуло что-то вроде досады. Не вины – досады. Будто сорвался чуть резче, чем собирался.

Но было поздно.

Лена медленно кивнула.

Она не заплакала. И не закричала. И именно это его, кажется, насторожило сильнее всего.

– Значит, так, – сказала она очень тихо. – Хорошо. Давай без драмы. Без сцен. Без истерик, которых ты так боишься. Ответь мне только на один вопрос. Когда ты перестал меня любить?

Андрей отвел взгляд.

И этот взгляд – в сторону, в пустоту, мимо нее – оказался страшнее любого признания.

– Я не хочу сейчас это обсуждать, – сказал он.

Лена почувствовала, как что-то внутри обрывается.

Не рвется с треском. Не взрывается. Именно обрывается – тяжело, глухо, как старый канат над водой.

– Потому что уже нечего обсуждать? – спросила она.

Он молчал.

– Или потому что ты давно все решил, только мне забывал сказать?

– Лена…

– Нет, подожди. Мне даже интересно. В какой момент я стала для тебя мебелью? Когда гладила тебе рубашки? Когда сидела ночью с твоей температурой? Когда отказалась от своей работы, потому что ты сказал, что нам так будет удобнее? Или когда три года подряд делала вид, что не замечаю, как ты на меня смотришь – как на женщину, которая уже никуда не денется?

– Ты опять переворачиваешь все так, будто ты жертва.

Она уставилась на него.

– А кто я?

– Ты человек, с которым невозможно жить.

Он сказал это резко. Почти зло. Словно и сам устал сдерживаться.

И тут уже она почувствовала, как по-настоящему немеют пальцы.

– Что?

– Ты слышала.

Андрей провел рукой по волосам и вдруг заговорил быстро, жестко, будто давно носил это в себе и только ждал повода.

– Вечно напряженная. Вечно недовольная. Вечно смотришь так, будто я тебе что-то должен каждый день. Дома невозможно дышать. Любой разговор – претензия. Любой вечер – разбор. Любая пауза – повод подозревать. Ты сама не заметила, как превратилась в женщину, рядом с которой хочется задерживаться на работе.

Каждое слово попадало точно в мягкое место.

Лена смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, впервые узнавала слишком хорошо.

– Вот как, – прошептала она.

– Да, вот так.

– И давно ты это во мне ненавидишь?

– Я не говорил, что ненавижу.

– Не надо. Я не маленькая.

Он открыл рот, но она уже не хотела слышать.

В голове вдруг всплыло странное, почти нелепое воспоминание: лето, море, маленькая съемная квартира в Геленджике, им по тридцать, они едят арбуз прямо руками и смеются над тем, как сок течет по локтям. Андрей тогда целовал ей мокрые пальцы и говорил: «Ты у меня такая настоящая». Она тогда поверила, что это на всю жизнь.

Как люди доходят от арбуза на балконе до фразы «с тобой невозможно жить»?

Когда именно любовь превращается в долг, а потом – в раздражение?

– У тебя есть кто-то, – сказала она уже не вопросом, а усталым знанием.

Андрей отвернулся к окну.

– Я не буду продолжать этот разговор.

Вот и все.

Не признал. Не опроверг. Просто ушел в свой привычный холодный туман, где она бьется, а он делает вид, что все это ниже его достоинства.

Лена вдруг поняла: если сейчас останется в этой кухне, в этой квартире, в этой жизни еще хоть на час – она унизится. Начнет доказывать, спрашивать, плакать, ловить его за рукав. А он уже внутри ушел. Возможно, не сегодня. Возможно, давно.

Она развернулась и пошла в спальню.

– Ты куда? – донеслось из кухни.

Не ответив, Лена вытащила из шкафа свитер, джинсы, белье, косметичку. Руки дрожали так, что молния на сумке не сразу застегнулась. Внутри все гудело.

Андрей появился в дверях через минуту.

– Ты серьезно?

– Более чем.

– Среди ночи?

– А что, мне нужно дождаться утра, чтобы тебе было удобнее?

– Прекрати этот театр.

Она вскинула на него глаза.

– Это не театр, Андрей. Театр у нас был последние три года. Когда я делала вид, что у нас брак, а ты делал вид, что я тебе еще не противна.

Он сжал челюсть.

– Ты перегибаешь.

– Нет. Впервые нет.

Она перекинула сумку через плечо, прошла мимо него в прихожую и начала натягивать сапоги. Пальцы не слушались. От злости, от боли, от унижения.

Андрей стоял у стены, скрестив руки на груди.

Даже сейчас не остановил. Не схватил. Не сказал: останься. Не испугался.

И именно это было последним доказательством.

– Лена, – произнес он наконец, – если ты сейчас уйдешь, потом не нужно будет делать вид, что это все из-за меня.

Она замерла.

Медленно выпрямилась.

– А из-за кого?

Он пожал плечами.

– Ты давно искала повод.

Несколько секунд она просто смотрела на него.

Потом тихо спросила:

– Ты правда сейчас хочешь убедить меня, что это я разрушила наш брак?

– Я хочу тишины хотя бы на одну ночь.

Она кивнула. Раз. Второй.

И вдруг улыбнулась. Страшно. Почти спокойно.

– Получишь.

Лена открыла дверь и вышла.

На лестничной площадке пахло пылью, сыростью и чьим-то табаком. Дверь за спиной закрылась не сразу. Андрей, наверное, еще стоял в коридоре. Может, ждал, что она вернется через минуту. Может, был уверен, что она посидит в машине, поплачет и поднимется обратно. Она и сама много лет так делала – уходила сердцем, оставалась телом.

Но в этот раз что-то было иначе.

Лифт ехал медленно. Слишком медленно. Лена смотрела на тусклую цифру этажей и чувствовала, как по щекам текут слезы – горячие, злые, запоздалые. Она смахнула их ладонью, будто они оскорбляли ее еще сильнее, чем слова мужа.

На улице было сыро и холодно. Снег вперемешку с дождем летел в лицо, фонари дрожали в лужах. Машину она не взяла – Андрей перекрыл ее своим внедорожником еще вечером, как обычно, не подумав, что кому-то может понадобиться выехать. Маленькая деталь их брака, в которой было больше правды, чем в семейных фотографиях: он всегда ставил себя так, что ей приходилось обходить.

Лена пошла пешком.

Сумка била по бедру. Волосы сразу намокли. В груди тянуло так, словно там действительно что-то порвалось.

Телефон в кармане завибрировал.

Она достала его на ходу.

Кирилл.

Лучший друг Андрея.

Лена остановилась под фонарем и несколько секунд просто смотрела на экран.

Кирилл редко звонил ей напрямую. Почти никогда. Обычно – если не мог дозвониться до Андрея, если речь шла о празднике, подарке, каком-то общем деле. Он вообще был из тех мужчин, которые чувствуют чужие границы лучше, чем собственные желания. Спокойный. Сдержанный. Слишком внимательный, чтобы быть удобным.

Телефон продолжал вибрировать.

Она ответила.

– Да?

– Лена? – Его голос был низкий, собранный. – Ты где?

Она выдохнула, и этот выдох неожиданно сорвался.

– А что?

Пауза.

– Я позвонил Андрею по работе. Он сказал, что ты… ушла.

Даже сейчас. Даже своему лучшему другу Андрей формулировал это так, будто она просто психанула и хлопнула дверью.

– Ну, значит, ушла, – сказала Лена.

– Где ты?

– Не знаю.

И только произнеся это, она поняла, что сказала правду.

Она действительно не знала, где она. Не на улице даже. Не в районе. Не в городе. А в своей жизни.

Где находится женщина в сорок лет, когда выходит из брака посреди мокрой ночи без плана, без квартиры, без уверенности, что ее вообще кто-то еще может любить?

– Лена, – мягче сказал Кирилл, – ты одна?

Она коротко засмеялась сквозь слезы.

– Теперь да.

– Скинь геолокацию.

– Не надо.

– Надо.

– Кирилл…

– Ты замерзнешь. Скинь.

В его голосе не было ни жалости, ни суеты. Только то спокойствие, на которое у нее в эту минуту не осталось сил сопротивляться.

Лена прислонилась к мокрой стене дома и закрыла глаза.

– Я не хочу домой, – прошептала она.

На том конце провода стало тихо.

Потом он ответил:

– Я и не везу тебя домой.

Она медленно открыла глаза.

По щеке снова скатилась вода. Наверное, слеза. А может, снег.

Лена отправила геолокацию.

И еще не знала, что именно в этот момент – не на кухне, не во время ссоры, не когда хлопнула дверь – ее жизнь действительно свернула туда, откуда уже не будет дороги назад.

Глава 2. Утро чужого стыда

Кирилл приехал быстро.

Слишком быстро для человека, которому она написала всего один раз в жизни – короткое, сухое: «Ты можешь забрать меня?»

Только сейчас это была даже не просьба. Скорее, признание поражения.

Лена стояла под козырьком закрытой аптеки, обнимая себя за плечи. Пальцы замерзли так, что телефон едва не выскользнул из рук. Вода стекала по волосам за воротник, джинсы намокли до колен, сапоги хлюпали на каждом шаге. Ночной город был редким, пустым, серым – таким, каким бывает только после полуночи, когда все приличные люди уже дома, а остальные стараются не смотреть друг другу в глаза.

Черный автомобиль Кирилла притормозил у обочины почти бесшумно.

Он вышел из машины сразу, не заставив ее идти под дождем к двери. В темном пальто, без шапки, с мокрыми от сырости висками. Лицо спокойное, собранное, но в глазах – та сосредоточенность, которая появляется у людей, увидевших чужую беду и уже принявших решение не задавать лишних вопросов.

– Ты совсем ледяная, – сказал он негромко.

И прежде чем Лена успела возразить, снял с себя шарф и накинул ей на плечи.

От его рук пахло холодом, кожей салона и едва уловимым древесным парфюмом – чистым, сухим, мужским. Не сладким. Не навязчивым. Нормальным. Настоящим. От этого почему-то стало еще хуже.

– Не надо, – машинально сказала она. – Я сама…

– Не сама, – отрезал он спокойно. – Садись.

Она подняла на него глаза.

Кирилл был из тех мужчин, которые никогда не повышают голос. Никогда не играют в спасателя. Никогда не давят. Просто говорят так, будто мир уже выстроен по их внутреннему порядку и сопротивляться этому порядку бессмысленно.

Лена молча села в машину.

В салоне было тепло. Слишком тепло после улицы. Лобовое стекло запотело по краям, печка тихо гудела, на приборной панели мягко горели цифры. Как только дверь закрылась, в голову ударил запах сухого тепла, и ее вдруг мелко затрясло – сильно, стыдно, некрасиво.

Кирилл сел за руль, бросил на нее быстрый взгляд и молча увеличил обдув.

– Куда тебя отвезти? – спросил он через минуту.

Лена уставилась в окно.

В темном стекле отражалось ее лицо – размазанное тушью, бледное, с чужими глазами. Не женщина, а остаток женщины.

– Не знаю.

Он кивнул, будто и этого ответа было достаточно.

– К Марине?

Марина – ее подруга, еще со студенческих времен. Два развода, трое детей, железные нервы и привычка говорить правду в лицо. Нормальный вариант. Правильный. Женский.

Но Лена представила, как звонит среди ночи, как Марина открывает дверь в пижаме, как начинает задавать вопросы, как смотрит этим внимательным взглядом, от которого всегда хочется или признаться, или сбежать.

– Нет, – сказала она слишком быстро. – Не к Марине.

– К маме?

Лена даже тихо усмехнулась.

Мама в другом городе. И самое страшное – она бы обрадовалась. Не злорадно, нет. С тихим материнским ужасом, в котором пряталось бы старое: «Я же говорила, он слишком холодный для тебя».

– Тоже нет.

Кирилл несколько секунд молчал, следя за дорогой.

– Тогда ко мне.

Она повернула голову резко.

– Нет.

– Это не предложение с подтекстом, Лена.

От его спокойствия хотелось встряхнуть его за плечи. Или ударить. Или заплакать. Лучше бы он сказал что-то глупое. Что-то мужское, неудобное, скользкое – и ей стало бы легче, потому что тогда можно было бы разозлиться.

Но Кирилл просто вел машину и говорил ровно.

– У меня есть гостевая комната. Чистое белье. Утром решишь, что делать дальше.

– Андрей…

Он коротко взглянул на нее.

– Что Андрей?

– Это твой лучший друг.

– Да.

– И ты считаешь нормальным везти его жену к себе среди ночи?

После этих слов в машине стало особенно тихо.

Дворники прошли по стеклу – раз, второй. Где-то вдалеке мигающим желтым загорелся светофор.

– Я считаю ненормальным оставить тебя на улице, – сказал Кирилл. – Все остальное можешь считать как хочешь.

Лена отвернулась к окну.

Город расплывался в воде и свете, будто его нарисовали мокрой кистью. Она вдруг ощутила такую усталость, что стало все равно – правильно, неправильно, что подумают, кто виноват, кто кому кем приходится. В эту минуту ей хотелось только одного: чтобы ее перестало трясти.

– Он тебе сказал, из-за чего мы поругались? – спросила она.

– Нет.

– И ты не спросил?

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты сейчас не в том состоянии, чтобы я собирал версии.

Она прикрыла глаза и откинулась на подголовник.

Слова Андрея все еще сидели в ней, как осколки под кожей. С тобой невозможно жить.

Удивительно, как одна фраза может перечеркнуть годы. Не убить любовь – нет, любовь умирает раньше. Но именно перечеркнуть: заставить увидеть прошлое в другом свете, будто кто-то резко повернул картину и ты понял, что все это время смотрел на изнанку.

– Он, наверное, уже спит, – сказала Лена.

– Возможно.

– Умеет.

Кирилл ничего не ответил.

Лена открыла глаза и посмотрела на его руки на руле. Крупные, уверенные, без суеты. На безымянном пальце – ничего. Она знала, что он давно разведен. Несколько лет назад была какая-то тихая, неприятная история, о которой Андрей рассказывал скупо и без подробностей. Кажется, жена ушла первой. Кажется, детей у них не было. Кажется, Кирилл переживал это не криком, а тем самым пугающим мужским молчанием, когда друзья рядом неловко пьют виски и делают вид, что все нормально.

Он вообще всегда казался ей человеком, у которого внутри есть какая-то глубина, но закрытая крышкой. Не мрачный. Не тяжелый. Просто слишком собранный, чтобы вываливать себя наружу.

Машина свернула во двор современного дома с подземной парковкой и темными окнами. Лена только сейчас поняла, куда он ее везет. Она бывала у Кирилла однажды – лет пять назад, на дне рождения, большой компанией. Просторная квартира, много воздуха, минимум вещей, дорогой, почти мужской порядок.

– Мы приехали, – сказал он.

Она не двинулась.

– Лена.

– Это плохая идея.

– Возможно.

– Тогда зачем мы здесь?

Кирилл заглушил мотор. Повернулся к ней вполоборота.

В салоне стало еще тише.

– Потому что сегодня ночью тебе нужно пережить не идею, а холод. А моралью займемся утром.

Что-то в этой фразе было таким взрослым, таким непошлым, таким не про соблазнение, что Лена вдруг почувствовала, как у нее снова щиплет глаза.

Она отвернулась, чтобы он не увидел.

Но, конечно, увидел.

Кирилл вышел первым, открыл ей дверь, взял ее сумку. Ни одного лишнего движения. Ни одного касания, которое можно было бы счесть двусмысленным. Только когда они вошли в лифт, он все же посмотрел на нее внимательнее, и в этом взгляде было то, чего Лена от мужчин уже давно не чувствовала, – не желание и не жалость, а бережность.

И именно она оказалась опаснее всего.

Квартира встретила их теплым полумраком и тихой музыкой из умной колонки – кажется, джаз, еле слышный, как фон чужой спокойной жизни. Кирилл сразу выключил звук, повесил пальто, поставил ее сумку у стены.

– Ванная направо, – сказал он. – Я принесу полотенце и футболку. Свою одежду можешь бросить в сушку.

– Не надо, я…

– Лена.

Она подняла голову.

– Просто перестань сейчас все делать сама.

И снова этот его тон. Не приказ. Не назидание. Как будто он говорит с человеком, который слишком долго нес тяжесть и уже не замечает, как согнулся.

Она ушла в ванную и только там, закрыв дверь, позволила себе опереться ладонями о раковину и глубоко вдохнуть.

Отражение было ужасным.

Мокрые волосы прилипли к щекам, тушь размазалась темными тенями, губы посинели от холода. Вид женщины, которую выгнали из своей собственной жизни. Или которая сама из нее вышла, даже не зная, куда идет дальше.

Лена открыла кран.

Теплая вода ударила по пальцам, и вместе с этим пришла отсроченная дрожь. Она начала снимать свитер, мокрый, тяжелый, пахнущий улицей, слезами и чужим шарфом. Потом джинсы, белье, носки. Все это вдруг показалось таким унизительно бытовым – стоять голой в ванной у друга мужа среди ночи, после ссоры, которая, возможно, и была концом всего.

В дверь тихо постучали.

– Я оставлю вещи у порога, – сказал Кирилл. – Не торопись.

– Спасибо, – ответила она, и собственный голос показался ей чужим.

Под душем стало легче только телу.

Голова, наоборот, прояснилась слишком сильно.

Андрей. Кухня. Холодильник. Его: «С тобой невозможно жить».

Ее чемоданное оцепенение. Лифт. Мокрая улица. И теперь – ванная Кирилла, его футболка за дверью, его дом, его тишина.

Это уже было чем-то, что нельзя будет объяснить просто. Даже если ничего не произойдет. Даже если она сейчас выйдет, выпьет чай, ляжет в гостевой комнате и утром уедет. Все равно сама ночь уже сделалась слишком хрупкой, слишком опасной. Как будто жизнь подвела ее к краю и сказала: дальше аккуратнее, там темно.

Когда она вышла, в коридоре никого не было.

На кровати в гостевой комнате лежала темно-серая футболка и спортивные штаны, аккуратно сложенные. На тумбочке – стакан воды, упаковка салфеток и блистер с таблетками от головной боли. Рядом мягко горел ночник.

Лена несколько секунд просто стояла в дверях, глядя на эту трезвую, почти безличную заботу, и чувствовала, как что-то в груди болезненно отзывается.

Андрей бы не догадался про таблетки.

Эта мысль была такой мелкой и такой предательской, что Лена сразу разозлилась на себя.

Она надела одежду Кирилла. Футболка пахла им – не ярко, едва уловимо, но достаточно, чтобы кожу у ключиц обдало странным жаром. Рукава пришлось подвернуть, штаны держались на бедрах только благодаря шнурку. Смешной вид. Почти подростковый. Но легче от этого не стало.

Когда она вышла на кухню-гостиную, Кирилл стоял у столешницы и наливал чай.

Без пальто и пиджака он выглядел иначе – ближе, живее, опаснее. Черная футболка подчеркивала широкие плечи, на предплечьях темнели вены, волосы были чуть влажными, будто он успел умыться холодной водой. Он повернулся на звук ее шагов и на секунду замер.

Взгляд скользнул по ней – быстро, почти незаметно. Но Лена увидела. И он понял, что она увидела.

Первым отвел глаза Кирилл.

– Чай с мятой. Нормально?

– Да.

– Есть еще ромашка.

– Я не собираюсь у тебя успокаиваться ромашкой.

Уголок его рта чуть дрогнул.

– Уже лучше.

Он поставил перед ней кружку. Лена села за стол, обхватила ее ладонями. От тепла защипало пальцы. Несколько секунд они молчали.

Квартира была тихой, большой, взрослой. За окном темнел город. В холодильнике что-то глухо щелкнуло. И в этой тишине присутствие Кирилла ощущалось слишком отчетливо – не давяще, а именно отчетливо. Как масса, как температура, как внимание.

– Ты можешь рассказать, – сказал он наконец. – А можешь не рассказывать.

Лена смотрела в чай.

Пар поднимался мягкими кольцами, запотевали очки кружки, руки понемногу отогревались. И именно это простое человеческое тепло вдруг подрезало ее изнутри. Она ощутила, что еще немного – и начнет говорить все. Не только про ссору. Про месяцы. Про годы. Про унижение, которое нельзя предъявить как измену, потому что оно состоит из мелочей: из интонаций, из взгляда мимо, из усталого раздражения, из того, как тебя перестают замечать женщиной, а начинают воспринимать функцией.

– Он сказал, что со мной невозможно жить, – произнесла она.

Кирилл молчал.

Лена подняла на него глаза.

– И знаешь, что самое мерзкое? Не то, что сказал. А то, что сказал спокойно. Будто давно так думает. Будто просто сегодня наконец перестал притворяться.

– Андрей умеет говорить жестко.

Она сухо усмехнулась.

– Да нет. Он умеет говорить удобно. Жестко – это когда в лицо и честно. А у него все всегда так, чтобы потом можно было сделать вид, будто ты сама слишком чувствительная.

Кирилл сел напротив.

– Он тебя обидел.

– Нет, – сказала Лена и тут же покачала головой. – Это слишком маленькое слово. Обидеть можно соседку в очереди. А когда человек, с которым ты прожила десять лет, говорит, что рядом с тобой невозможно дышать, – это не обида.

Она замолчала, чувствуя, как дрожит подбородок.

– Он тебе изменяет, – добавила она через силу. – Или уже почти. Я не знаю. Но это есть. Я это чувствую.

Кирилл не двинулся. Только взгляд стал тяжелее.

– Он не признался?

– Нет. Конечно нет. Зачем? Это я у нас истеричка. А он усталый, хороший, рациональный мужчина.

– Лена…

– Не надо, – быстро сказала она. – Только не защищай его.

Кирилл опустил глаза в чашку.

– Я не защищаю.

И в этих трех словах было столько сдержанного, глухого знания, что Лена замерла.

– Ты что-то знаешь? – тихо спросила она.

Пауза длилась слишком долго.

– Нет, – сказал он наконец. – Ничего, что можно было бы назвать фактом.

– Но?

Он потер ладонью подбородок.

– Но последние месяцы он… другой.

– Какой?

– Такой, каким обычно бывают мужчины, когда внутри уже приняли решение, а вслух еще нет.

Лена долго смотрела на него.

Потом отвела взгляд.

– Значит, я не сошла с ума.

– Нет.

И это короткое «нет» подействовало сильнее, чем любые утешения. Потому что впервые за долгое время кто-то не списал ее ощущения на женскую драму. Не посоветовал успокоиться. Не предложил не накручивать себя. Просто подтвердил: ты видишь то, что есть.

От этого стало одновременно легче и больнее.

Она выпила чай, обожгла язык и даже не заметила. Внутри медленно разливалась слабость. Та самая, которая приходит после шока и делает человека почти безвольным.

– Мне нужно уехать утром, – сказала она.

– Куда?

– Не знаю.

– Значит, никуда не нужно.

Лена подняла брови.

– Ты всегда такой командир, когда вежливый?

– Только когда человек в состоянии принимать плохие решения.

– А хорошие, значит, будешь принимать за меня ты?

– Сегодня ночью – да.

Она хотела возмутиться. Хотела поставить его на место. Напомнить, что она взрослая женщина, а не сломанный подросток. Но почему-то вместо этого спросила:

– И какое у меня распоряжение?

– Допить чай. Выпить таблетку. Лечь спать. Не разговаривать с Андреем до утра.

– Он уже звонил?

Кирилл едва заметно кивнул на ее телефон, лежащий на столе экраном вниз.

Лена взяла его. Семь пропущенных.

Два сообщения.

«Ты где?»

И через двадцать минут: «Хватит дурить. Возвращайся домой.»

Домой.

Не вернись, пожалуйста. Не давай поговорим. Не ты в порядке?

Просто – домой. Как будто она выбежала не из брака, а из положенного ей места.

В горле встал сухой ком.

– Не отвечай, – сказал Кирилл.

– А если он начнет тебя искать?

– Пусть ищет.

Она медленно положила телефон обратно на стол.

За окном прошла машина, свет фар скользнул по потолку и исчез. Лена вдруг почувствовала, как наваливается усталость – не сонливость даже, а полное внутреннее обрушение. Еще чуть-чуть, и она заснет прямо здесь, сидя с кружкой в руках.

Кирилл это понял.

– Иди спать, – сказал он мягче. – Остальное завтра.

Она поднялась. Ноги были ватными. Уже в дверях гостевой комнаты остановилась, держась за косяк.

– Кирилл.

– Да?

Она хотела сказать спасибо. Или прости. Или спросить, почему он такой. Почему с ним так тихо и страшно одновременно. Почему в его присутствии ее боль вдруг становится не меньше, а честнее.

Но вместо этого вырвалось другое:

– Ты ведь все это время видел, что у нас плохо?

Он стоял в полумраке кухни, опираясь ладонью о край стола. Несколько секунд молчал.

– Да, – сказал наконец.

Лена почувствовала, как внутри что-то сжалось.

– И молчал.

– Это был ваш брак.

Справедливо. Больно. Поздно.

Она кивнула и ушла в комнату.

Легла поверх одеяла, потом все же залезла под него с головой, как в детстве. Простыни пахли чистотой и чем-то нейтральным, гостиничным. За стеной едва слышно ходил Кирилл. То ли убирал чашки, то ли выключал свет. Никаких громких звуков. Никакой суеты. Только присутствие.

Лена закрыла глаза.

Она знала: ничего не закончилось. Наоборот, только началось. Утром придется решать, говорить ли с Андреем, куда ехать, как жить дальше, что делать с этим браком, в котором вдруг стало слишком мало воздуха и слишком много правды.

Но ночью мысли пошли не туда.

Не к мужу.

К Кириллу.

К тому, как он накинул ей на плечи свой шарф. Как сказал: «Не сама». Как отвел взгляд, увидев ее в своей футболке. Как ни разу не перешел черту – и именно этим сделал ее опасно видимой.

Это было неправильно. Унизительно. Невовремя.

И все же, засыпая, Лена впервые за много месяцев думала не о том, как удержать Андрея, а о том, как странно иногда один человек может дать тебе больше уважения за одну ночь молчания, чем другой – за годы брака.

Уснула она тяжело, почти провалившись в тьму.

А проснулась от того, что в квартире было слишком тихо.

И от запаха кофе.

Глава 3. Слишком позднее примирение

Запах кофе был густым, теплым, почти домашним.

Лена открыла глаза не сразу. Сначала просто лежала, уставившись в бледный потолок, и пыталась понять, где она. Подушка была слишком жесткая, матрас – слишком ровный, тишина – слишком чужая. Потом память вернулась одним тяжелым куском: кухня, ссора, слова Андрея, мокрая улица, Кирилл, его квартира.

Она резко села.

Голова отозвалась тупой болью. Во рту пересохло, тело было тяжелым, как после болезни. На тумбочке все так же стоял стакан воды, рядом – сложенные салфетки и таблетка, до которой она ночью так и не дотянулась.

Лена провела ладонью по лицу.

На ней все еще была футболка Кирилла. Серая, мягкая, чуть мятая после сна. От этого стало неловко почти физически.

Снаружи снова потянуло кофе. И чем-то еще – поджаренным хлебом, кажется. Обычным утром обычной квартиры. Настолько нормальным, что ее вдруг кольнуло странное чувство: как будто она не ночевала у друга мужа после семейной катастрофы, а просто проснулась в какой-то параллельной жизни, где все устроено спокойнее и взрослее.

Потом завибрировал телефон.

Лена вздрогнула.

Экран загорелся сообщениями.

Андрей.

«Ты где?»

«Нам надо поговорить.»

«Лена, это уже не смешно.»

«Возьми трубку.»

И последнее, пришедшее двадцать минут назад:

«Я заеду за тобой.»

Она долго смотрела на экран.

Ни одного «прости». Ни одного «я был неправ». Ни одного «ты в порядке?»

Только уверенность человека, который привык, что разговор всегда происходит на его условиях.

Лена отбросила телефон на одеяло и медленно встала.

Ноги слегка дрожали. Она открыла дверь и вышла в коридор босиком, чувствуя под стопами теплый пол. Из кухни-гостиной доносился тихий звон посуды.

Кирилл стоял у плиты в темно-синей рубашке с закатанными рукавами и жарил тосты. На столе уже стояли две чашки, масло, сыр, тарелка с нарезанным яблоком. Свет из большого окна ложился на его профиль ровной утренней полосой. Спокойный. Собранный. Будто он каждый день начинает вот так – без резких движений, без раздражения, без чужой вины в голосе.

Он обернулся и коротко кивнул.

– Доброе утро.

От этих двух простых слов у Лены на секунду защипало глаза.

– Доброе, – ответила она хрипло.

– Голова болит?

– Немного.

– Таблетка в ванной. Полотенце свежее на сушилке. Я сделал кофе, но сначала лучше воды.

Она слабо усмехнулась.

– Ты всегда так разговариваешь утром, как будто выдаешь инструкцию по выживанию?

– Только когда это необходимо.

Она зашла в ванную, умылась холодной водой и долго смотрела на свое отражение. Стало немного лучше. Лицо все еще было усталым, но хотя бы перестало напоминать женщину, пережившую пожар. Волосы пришлось собрать в небрежный хвост. Потом она вернулась на кухню, села за стол и взяла стакан воды.

Кирилл поставил перед ней кофе.

– Спасибо.

– Не за что.

Некоторое время они молчали. Лена грела ладони о чашку и смотрела в окно на серое утро, на припаркованные машины, на женщину с маленькой собакой, на курьера с термокоробом за спиной. Мир жил своей обычной жизнью, и от этого вчерашняя ночь казалась еще более дикой.

– Андрей писал, – сказала она наконец.

Кирилл не удивился.

– Вижу.

– Ты тоже ждешь, что я ему отвечу?

– Нет.

Она подняла глаза.

– А чего ты ждешь?

– Чтобы ты сначала позавтракала.

Она фыркнула, но в этом почти впервые за сутки не было ни горечи, ни слез. Только усталое человеческое признание, что рядом с ней человек, который почему-то упрямо продолжает заботиться о вещах, про которые она сама забыла.

Кирилл поставил на стол тарелку с тостами и сел напротив.

– Он написал, что заедет, – сказала Лена.

– Пусть не заезжает.

– Это уже ты решишь?

– Нет. Ты. Но я бы не советовал устраивать разговор на пороге, в состоянии после ночи без сна.

Она отломила кусочек тоста, хотя есть совсем не хотелось.

– Ты всегда такой разумный?

– Раздражает?

– Очень.

– Значит, полезно.

Лена хотела ответить что-то колкое, но телефон снова завибрировал.

На этот раз Андрей звонил.

Она посмотрела на экран и вдруг ощутила, как в животе все сворачивается в тугой узел. Страх, злость, привычка, боль – все вместе. Еще вчера она бы ответила мгновенно. Даже если бы рыдала. Даже если бы унижалась. Потому что молчание мужа всегда пугало ее сильнее, чем ее собственное.

Теперь рядом сидел Кирилл и молчал так спокойно, что ей стало стыдно за эту внутреннюю дрожь.

– Не бери, – сказал он тихо.

Лена нажала на сброс.

Сердце забилось сильнее.

Через секунду пришло сообщение.

«Я не собираюсь обсуждать это по переписке. Напиши адрес.»

Она перечитала дважды, потом вдруг рассмеялась – коротко и безрадостно.

– Он даже сейчас формулирует так, будто я не жена, а капризный подросток, который убежал после скандала.

Кирилл взял чашку, сделал глоток.

– Андрей плохо переносит потерю контроля.

– Потерю контроля, – повторила Лена. – Красиво сказано. А я-то думала, это называется «я вышла из дома после того, как муж сказал, что рядом со мной невозможно жить».

Кирилл поставил чашку на стол.

– Ты хочешь, чтобы я сказал честно?

– А ты умеешь иначе?

Он посмотрел на нее прямо.

– Он не думал, что ты уйдешь всерьез.

Лена усмехнулась.

– Конечно. Я же всегда возвращалась.

И именно в этот момент, произнеся это вслух, она поняла весь ужас правды.

Да. Возвращалась. После холодных недель. После обидных фраз. После забытых годовщин. После вечеров, где она сидела напротив него как напротив чужого мужчины, но все равно потом накрывала стол, находила оправдания, сглаживала углы, тащила на себе то, что когда-то называлось любовью.

Она сама приучила его, что ее можно не бояться потерять.

Эта мысль была горькой, но трезвой.

– Он сейчас приедет, – тихо сказала она. – Даже если я не дам адрес. Начнет обзванивать, искать, спрашивать. Он слишком любит делать вид, что решает все взрослым способом.

Кирилл медленно кивнул.

– Вероятно.

– И что мне делать?

Он не ответил сразу.

Солнечный луч – редкий и бледный – на секунду лег на край стола и исчез. В квартире было тепло. Слишком мирно для того, что должно было произойти дальше.

– Ты можешь остаться здесь, а я с ним поговорю, – сказал Кирилл.

Лена резко подняла голову.

– Нет.

– Почему?

– Потому что вы друзья.

– Поэтому и могу.

– Нет, Кирилл. – Она покачала головой. – Не так. Не между вами. Это мой брак. Моя грязь. Не хочу, чтобы вы стояли и мерились, кто из вас взрослый мужчина, а я за дверью слушала.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом кивнул.

– Хорошо.

Телефон снова засветился.

На этот раз сообщение было другим.

«Я был неправ. Давай без цирка. Скажи, где ты.»

Лена замерла.

Слова будто были правильные. Именно те, которых она ждала ночью. Но почему-то сейчас, утром, они не согрели. Наоборот – показались расчетливыми. Слишком точными, слишком вовремя присланными, чтобы вернуть ее в привычную схему: он чуть смягчается, она тут же идет навстречу.

– Он умеет, – тихо сказала она.

– Что?

– Давать ровно столько, чтобы я не ушла окончательно.

Кирилл ничего не сказал.

И в этом молчании она вдруг услышала собственную усталость особенно ясно.

– Я поговорю с ним, – произнесла Лена. – Но не здесь.

– Где?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Где-нибудь. В кафе. В машине. На улице.

– В кафе лучше.

– Почему?

– Потому что в кафе люди реже позволяют себе лишнее.

Она чуть усмехнулась.

– Ты так говоришь, будто это допрос с риском для жизни.

– После плохого брака любая встреча похожа на допрос. Особенно если кто-то из двоих вдруг решил вернуть власть.

Лена замолчала.

Снова захотелось смотреть на него дольше, чем нужно. Слушать, как он произносит простые вещи – не красиво, не театрально, а точно. Это было опасно. Она понимала. Очень опасно. Потому что на фоне Андрея любое уважение начинало казаться почти нежностью.

– Я не хочу ему говорить, где была, – сказала она.

– Не говори.

– Но он спросит.

– Спроси в ответ, где был он.

Лена неожиданно улыбнулась – по-настоящему, хоть и устало.

– Это было жестко.

– Справедливо.

Она отвела взгляд. Потом медленно поставила чашку на стол.

– Он написал, что был неправ.

– И?

– И часть меня все равно хочет поверить.

Кирилл опустил глаза на свои руки.

– Это нормально.

– Нормально быть такой дурой?

Он поднял взгляд сразу. Спокойный, но твердый.

– Нормально хотеть обратно не человека, а версию жизни, которую ты долго спасала.

Эта фраза ударила сильнее, чем вчерашняя правда про Андрея.

Лена почувствовала, как дыхание сбивается.

Да. Именно так. Она не столько хотела Андрея. Она хотела не признавать, что десять лет любви можно так просто свести к усталому: «С тобой невозможно жить».

Ей хотелось не мужа вернуть. А прошлое не потерять.

И именно поэтому примирение, если оно сейчас случится, будет особенно опасным.

Телефон снова зазвонил.

Лена взяла его, несколько секунд смотрела на имя, потом ответила.

– Да.

Голос Андрея прозвучал резко, но сдержанно:

– Наконец-то.

Ни «как ты». Ни «где ты». Ни «прости».

Лена закрыла глаза на секунду.

– Что ты хотел?

На том конце возникла короткая пауза, будто он не ожидал от нее такого тона.

– Поговорить. Я написал тебе.

– Я видела.

– Тогда почему не ответила?

– Потому что не хотела.

Опять пауза.

– Лена, давай без детского сада. Назови адрес, я приеду.

Она посмотрела в окно, потом на Кирилла. Тот сидел неподвижно и не слушал демонстративно, но его внимание ощущалось всем телом.

– Нет, – сказала она.

– Что значит – нет?

– Это значит, что я не хочу, чтобы ты приезжал.

Голос Андрея стал холоднее.

– Ты сейчас где вообще?

– Это неважно.

– Для меня важно.

– Вчера тебе было неважно, где я внутри нашего брака, Андрей.

Молчание.

Тяжелое. Злое.

– Хорошо, – сказал он наконец уже другим тоном, ниже, ровнее. Тоном человека, который понял, что прямым нажимом не возьмет. – Хорошо. Я был неправ.

Она сжала телефон сильнее.

– И в чем именно?

Он замешкался. Лишь на секунду, но она услышала.

– В тоне.

Лена невесело улыбнулась.

Конечно. Не в сути. В тоне.

– Понятно.

– Лена, я не хочу ругаться по телефону.

– А я не хочу делать вид, что все сводится к тону.

– Тогда давай увидимся и нормально поговорим.

– Где?

– Я заеду за тобой.

– Нет.

– Почему ты все время говоришь «нет»? Что за спектакль?

Вот оно.

Все вернулось на место. Его раздражение. Его уверенность, что ее границы – это театральный каприз.

Лена открыла рот, но Кирилл вдруг тихо сказал, не глядя на нее:

– Кафе на набережной. В одиннадцать.

Она дернула головой в его сторону.

Андрей в трубке сразу спросил:

– Кто это?

Поздно.

Слишком поздно.

Внутри у Лены все обрушилось куда-то вниз.

Она медленно ответила:

– Это не имеет значения. В одиннадцать. Кафе на набережной. Если хочешь разговора – приезжай туда.

И, не дожидаясь его ответа, сбросила звонок.

В кухне стало оглушительно тихо.

Лена смотрела на телефон, потом медленно подняла глаза на Кирилла.

– Зачем ты это сделал?

– Потому что ты бы еще десять минут позволяла ему крутить разговор вокруг его условий.

– И теперь он понял, что я у тебя.

– Вероятно.

Она резко встала из-за стола.

– Отлично. Просто отлично.

Кирилл тоже поднялся, но остался по другую сторону стола.

– Лена.

– Нет, подожди. – Она провела ладонью по лбу. – Ты хоть понимаешь, что это значит? Для Андрея? Для тебя? Для меня?

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь! – впервые за утро повысила голос она. – Он теперь решит, что я специально. Что я ему мщу. Что я побежала именно к тебе.

Последние слова прозвучали слишком громко. Слишком ясно.

Между ними повисла пауза.

Кирилл посмотрел на нее прямо.

– А ты побежала ко мне?

Лена замерла.

Воздух в квартире вдруг стал плотным, как перед грозой.

– Нет, – сказала она слишком быстро. – Я позвонила тому, кто взял трубку.

– Ясно.

Но в его голосе не было ни обиды, ни насмешки. Только странная глухая сдержанность.

Лена отвела взгляд первой.

– Прости. Я не это имела в виду.

– Я знаю.

Она медленно опустилась обратно на стул.

Сердце билось тяжело и неровно.

Все шло не так. Не по плану, которого у нее и без того не было. Примирение с Андреем – если это вообще можно было назвать примирением – начиналось слишком поздно. На фоне чужой кухни, чужого кофе и чужого мужчины, рядом с которым она впервые за очень долгое время не чувствовала себя лишней.

И именно поэтому разговор в одиннадцать был опасен вдвойне.

Потому что Андрей наверняка придет не из любви. А из желания вернуть порядок.

А она впервые могла этого порядка не захотеть.

Кирилл посмотрел на часы.

– У тебя есть полтора часа.

– На что?

– На то, чтобы решить, чего ты точно не позволишь в этом разговоре.

Лена устало закрыла лицо руками.

– А если я не знаю?

– Тогда начни с простого. – Он сделал паузу. – Не позволь ему убедить тебя, что ты ушла из-за пустяка.

Она медленно опустила руки.

И поняла, что это и будет главной ловушкой. Не крик, не скандал, не признание. А привычное стирание ее боли. Перевод всего случившегося в категорию “не так поняла”, “перенервничала”, “сама накрутила”, “сорвались оба”.

Слишком позднее примирение всегда начинается именно так – не с раскаяния, а с попытки переписать ночь.

Лена встала.

– Мне нужно переодеться.

– Хорошо.

Она сделала несколько шагов к гостевой комнате, потом остановилась.

– Кирилл.

– Да?

– Спасибо.

Он кивнул. Без улыбки. Без красивых слов.

Но когда она уже уходила, тихо добавил:

– Не позволяй ему сделать вид, что он возвращает тебя из истерики. Ты ушла из боли.

Лена ничего не ответила.

Потому что впервые за это утро почувствовала не только страх перед встречей с Андреем.

Но и другое.

Очень опасное.

Ей не хотелось уходить из квартиры Кирилла.

Глава 4. Две полоски

К кафе на набережной Лена приехала раньше.

Не потому, что боялась опоздать. Просто не смогла больше находиться в квартире Кирилла, где все – чашка, запах кофе, аккуратно сложенная на кровати ее влажная одежда, его спокойный голос за стеной – слишком сильно действовало на нее. Там было безопасно. А безопасность рядом с чужим мужчиной после ночи, когда рушится брак, опаснее любой ссоры.

Она переоделась в свое, высушенное и чуть теплое после сушилки, собрала волосы, накрасила только ресницы и губы. Лицо осталось бледным, но хотя бы перестало выдавать бессонную ночь в полный рост. Кирилл отвез ее молча. У самого кафе спросил:

– Мне ждать?

Лена открыла рот, чтобы сказать уверенное «нет», и вдруг поняла, что не может.

– Не знаю.

Он кивнул.

– Тогда я буду недалеко.

Она не стала спорить.

Андрей приехал ровно в одиннадцать. Конечно. Без опозданий. В темно-сером пальто, свежевыбритый, собранный, почти безупречный. Будто не он вчера сказал женщине, с которой прожил десять лет, что рядом с ней невозможно жить. Будто они просто встретились обсудить что-то бытовое – ипотеку, отпуск, сломавшуюся посудомойку.

Он увидел ее через окно, вошел, быстро оглядел зал и сел напротив.

– Привет, – сказал спокойно.

Лена смотрела на него и чувствовала странную, почти пугающую пустоту. Не равнодушие. Нет. Слишком рано для равнодушия. Скорее – исчерпанность. Как будто внутри нее выжгло все, что раньше мгновенно откликалось на его голос, походку, взгляд.

– Привет.

Официантка подошла слишком быстро. Андрей заказал американо, даже не спросив, хочет ли Лена что-нибудь еще. Раньше она бы не заметила. Сейчас отметила автоматически и с какой-то усталой ясностью.

– Как ты? – спросил он, когда официантка отошла.

Поздно, Андрей, подумала она.

Но вслух сказала:

– Нормально.

– Ночевала у подруги?

Вот и пошло.

Не тревога. Не забота. Проверка информации.

Лена посмотрела на него прямо.

– А это что-то меняет?

– Меняет многое.

– Для кого?

Он чуть подался вперед.

– Для меня, Лена. Ты ушла ночью неизвестно куда. Я имею право понимать, что происходит.

– Понимать? – тихо переспросила она. – Вчера вечером ты не очень хотел понимать, что происходит.

Андрей выдохнул, будто собирая терпение.

– Я поэтому и приехал. Чтобы поговорить спокойно.

– Ты приехал узнать, где я была.

– Не передергивай.

Лена едва заметно усмехнулась.

– А ты не переписывай реальность.

На несколько секунд он замолчал. Потом кивнул, будто признавая первый раунд неудачным.

– Хорошо. Давай по-другому. Я был неправ вчера.

– В чем именно?

Андрей потер пальцами край чашки.

– Я сказал лишнее.

– Что именно было лишним?

Он поднял на нее глаза, и в них впервые за все утро мелькнуло раздражение.

– Лена, ты хочешь разговора или допроса?

– Я хочу понять, за что ты извиняешься. За фразу? За смысл? За то, что я ушла? Или за то, что тебе неудобно, что я ушла?

Эта точность ему не нравилась. Она видела. Андрей привык к другой Лене – той, что начинает плакать раньше, чем формулировать.

– Я извиняюсь за то, что сорвался, – сказал он. – Мы оба были на эмоциях.

Вот оно.

Она даже почувствовала, как внутри поднимается почти холодное спокойствие. Именно об этом предупреждал Кирилл. Не дать сделать вид, будто это была просто обоюдная горячность.

– Нет, – сказала Лена. – На эмоциях был ты. А я услышала, что ты обо мне думаешь.

Андрей откинулся на спинку стула.

– Ты слышишь только то, что хочешь.

– Хорошо. Тогда скажи, что ты не думаешь, что со мной невозможно жить.

Он не ответил сразу.

Лена ждала.

Снаружи за окном люди шли вдоль набережной – кто с коляской, кто с кофе навынос, кто под руку. Обычная жизнь. Обычные пары. Самое невыносимое в крушении брака – мир никак не отмечает твою катастрофу. Не меркнет. Не останавливается.

– С тобой бывает трудно, – произнес Андрей наконец. – Ты сама это знаешь.

Лена медленно кивнула.

– Понятно.

– Но я не это хотел сказать.

– Нет, именно это. Просто мягче.

Официантка принесла кофе и поставила чашку перед Андреем. Он поблагодарил, не сводя глаз с Лены.

– Что ты хочешь от меня сейчас? – спросил он.

Еще месяц назад она бы растерялась. Еще вчера – разрыдалась бы. Теперь вдруг ответ пришел сразу.

– Честности.

Андрей усмехнулся без улыбки.

– Прекрасно. Тогда честно: я устал от постоянного напряжения дома. От ощущения, что я все время в чем-то виноват. От того, что любой разговор заканчивается претензией.

– Потому что я давно жила рядом с человеком, который уже был не со мной.

Он прищурился.

– Ты опять об этом.

– Потому что это правда.

– У тебя есть доказательства?

– А у тебя есть смелость признаться?

Между ними повисла тишина.

Андрей посмотрел в окно, затем снова на нее. И в этот момент Лена вдруг увидела в нем то, что раньше видеть отказывалась: не загадочную мужскую сложность, не усталого от ответственности мужа, а человека, который всегда выбирает для себя удобную позицию. Если его поймают – он “не хотел ранить”. Если его не поймают – значит, можно продолжать.

– У меня никого нет, – сказал он.

Лена улыбнулась одними губами.

– Ты врал лучше.

Это задело. Она увидела, как на секунду дернулась жилка у него на виске.

– А ты, значит, стала экспертом по лжи за одну ночь?

Вопрос повис между ними как брошенный нож.

Лена не сразу поняла, что именно изменилось в воздухе. Потом почувствовала – запах опасности, знакомый любой женщине, которая долго жила в напряженном браке. Когда слова звучат еще тихо, а внутри у мужчины уже просыпается желание ударить не рукой – смыслом.

– О чем ты? – спросила она спокойно.

Андрей сделал глоток кофе.

– Ни о чем. Просто интересуюсь, где ты провела ночь.

– Мы договорились, что это не твое дело.

– А я не договорился.

– Очень жаль.

Он наклонился ближе.

– Это был Кирилл?

Лена молчала.

– Лена.

Она смотрела на него и впервые не чувствовала прежнего ужаса перед его недовольством.

– Тебе правда важно, была ли я у Кирилла? – спросила она. – Или тебе важно, что я вообще могла выбрать не тебя?

Он усмехнулся.

– Не драматизируй. Просто это было бы… показательно.

– Что именно?

– То, как быстро ты нашла, к кому уйти.

Лена застыла.

Вот так, значит. Ни секунды, ни даже малейшей паузы на мысль, что она была в боли, в шоке, одна среди ночи. Нет. Сразу – подозрение, оценка, намек на ее нечистоплотность.

– Ты омерзителен, – тихо сказала она.

Андрей отшатнулся почти незаметно.

– Не перегибай.

– Нет. Я, кажется, впервые не перегибаю. Вчера ты сказал, что рядом со мной невозможно жить. Сегодня приехал не за тем, чтобы это исправить, а чтобы проверить, не унизила ли я тебя в ответ.

– Я пытаюсь понять, насколько далеко ты зашла.

Эта фраза обожгла.

Лена посмотрела на него долгим взглядом. Потом вдруг поняла: вот оно. Последняя дверь. Та самая, за которой еще можно было бы надеяться, что между ними есть любовь, пусть искалеченная. Но мужчина, который утром после такой ночи прежде всего выясняет, “насколько далеко ты зашла”, уже не думает о твоей боли. Он думает о собственной территории.

– Я ушла не к мужчине, Андрей, – сказала она. – Я ушла от унижения.

Он сжал челюсть.

– Ты всегда умеешь выставить себя святой.

– А ты – себя разумным.

Он хотел что-то ответить, но Лена вдруг почувствовала резкую волну дурноты.

Сначала легкую. Почти невинную. Будто кофе, который она так и не выпила, ударил в пустой желудок. Потом сильнее. Виски сдавило, во рту стало кисло, запахи кафе – кофе, выпечка, чьи-то духи – смешались в тяжелое облако.

Она побледнела так заметно, что Андрей осекся.

– Что с тобой?

– Ничего.

Лена поднялась слишком быстро, и мир качнулся.

– Лена.

– Мне нужно в туалет.

Она дошла до уборной почти на автомате. Закрыла за собой дверь и тут же вцепилась в край раковины.

Тошнота накрыла резко.

Ее вывернуло почти одной желчью – с надрывом, со слезами на глазах, с дрожью в плечах. Когда отпустило, она долго стояла, согнувшись, и слушала собственное хриплое дыхание.

Вчерашний стресс, сказала она себе. Ночь без сна. Нервы. Пустой желудок.

Но внутри уже шевельнулась другая мысль. Тихая. Непрошеная.

Месячные.

Она замерла.

Когда они были в последний раз?

Лена нахмурилась, пытаясь вспомнить. В голове стоял туман. Последние месяцы слились в вязкую серую массу: напряжение, молчание, вечная тревога, попытки сохранить хоть какое-то подобие семьи.

Она считала дни машинально, больше по привычке, чем всерьез.

И сейчас вдруг поняла, что не помнит точной даты.

В груди стало пусто и холодно.

Нет, сказала она себе сразу. Нет. Не сейчас. Не на фоне этого. Просто сбился цикл. От нервов. От возраста. От стресса. От чего угодно.

Лена умыла лицо. Потом еще раз. Подняла голову и посмотрела в зеркало.

Лицо было белым, как бумага.

Она вышла из туалета медленнее, чем заходила. Андрей уже стоял у столика.

– Ты в порядке?

В его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу. И именно это сделало еще больнее. Потому что когда ей было плохо физически, он мгновенно становился внимательнее. А вот когда больно было душе – начинал спорить.

– Нормально, – сказала Лена.

– Ты зеленая.

– Спасибо, очень поддерживает.

Он поджал губы.

– Я отвезу тебя домой.

Лена устало посмотрела на него.

– Ты вообще слышишь меня? Я не хочу домой.

– Куда ты хочешь? В больницу? К врачу?

– Я хочу, чтобы ты перестал все решать за меня.

Андрей сделал шаг ближе. Тихо, почти примирительно.

– Хорошо. Ладно. Давай без упрямства. Ты плохо выглядишь. Поехали домой, поспишь, потом договорим.

Вот так всегда. Не признать ее правоту, не услышать границы, а просто мягче подобрать повод, чтобы вернуть ее туда, где ему удобно.

Лена медленно выпрямилась.

– Нет.

– Лена…

– Нет, Андрей. Не домой. Не “потом договорим”. Не “оба были на эмоциях”. Не “я сорвался”. Ты не извинился за главное. И я не вернусь туда, где со мной разговаривают как с помехой, а потом зовут обратно, когда становится неудобно.

Он замолчал. В глазах мелькнуло что-то темное.

– Ты пожалеешь, если сейчас будешь принимать решения сгоряча.

– А ты пожалел, когда говорил со мной вчера?

Этого он не ожидал. Она увидела.

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Потом Андрей сжал губы и сказал уже совсем другим тоном – усталым, холодным:

– Хорошо. Делай как знаешь.

И это “делай как знаешь” вдруг отозвалось в ней сильнее, чем мог бы любой крик. Потому что в нем уже было не раскаяние и не борьба. В нем было его привычное отступление на удобную дистанцию: мол, хочешь разрушать – разрушай сама.

Он достал из кармана карту, бросил на столик несколько купюр за кофе, который почти не пил, и посмотрел на нее последний раз.

– Напиши, когда остынешь.

Лена ничего не ответила.

Андрей ушел.

Она стояла посреди кафе, чувствуя, как мелко трясутся руки.

Потом медленно вышла на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. На набережной тянуло водой, ветром и ранней весной. Люди проходили мимо, не замечая ее. Мир снова не остановился.

Лена прислонилась к перилам и закрыла глаза.

Тошнота не прошла до конца. Наоборот, внутри все было странно: пусто, тяжело, тревожно.

Телефон завибрировал.

Кирилл.

«Я рядом. Ты где?»

Она посмотрела на сообщение и вдруг почувствовала, как горло сжимает чем-то болезненно живым.

Не муж. Не дом. Не брак.

А это короткое, спокойное: я рядом.

Лена ответила не сразу.

Потом написала:

«На набережной. Мне плохо.»

Через минуту он уже шел к ней быстрым, ровным шагом. В темном пальто, с тем самым сосредоточенным лицом человека, который никогда не устраивает суету, но всегда приходит вовремя.

– Что случилось? – спросил он, подходя.

– Ничего. Просто… – Она сглотнула. – Меня тошнило.

Кирилл внимательно посмотрел на нее.

– Сильно?

Лена кивнула.

– Голова кружится?

– Немного.

Он положил ладонь ей на локоть – только чтобы поддержать, не больше. Но даже это касание отдалось слишком ясно.

– Поехали, – сказал он.

– Куда?

– В аптеку.

– Зачем?

Кирилл посмотрел ей в лицо еще внимательнее. Потом спросил спокойно, без лишнего выражения:

– У тебя давно были месячные?

Мир как будто на секунду остановился.

Лена уставилась на него.

Ветер с реки ударил холодом по щекам. Где-то проехал трамвай. Женщина с коляской обошла их по широкой дуге.

А она стояла и вдруг не могла сделать вдох.

– Не знаю, – выдавила она.

Кирилл медленно кивнул.

– Тогда поехали.

– Кирилл…

– Просто поехали.

Она не помнила, как дошла до машины. Как села. Как он застегнул на ней ремень безопасности, потому что пальцы ее не слушались.

В аптеке он не пошел с ней к кассе. Остался чуть в стороне, у полки с детским питанием, будто нарочно давая ей остаток достоинства.

Лена купила тест.

Простой, самый обычный, с дурацкой бело-синей коробочкой, которая в этот момент казалась оружием.

Обратно они ехали молча.

Тишина в салоне была густой, но не тяжелой. Кирилл не задавал вопросов. Не успокаивал. Не делал вид, что “все будет хорошо”. И, наверное, именно это помогало ей не развалиться прямо сейчас.

Тест она сделала у него дома.

Потому что к себе ехать не могла. К Марине – не могла. В общественном туалете – не могла. А у Кирилла уже была эта страшная, взрослая территория, где последние сутки все решалось слишком резко и без права на красивую ложь.

Она закрылась в ванной.

Белая плитка. Мягкий свет. Тихий гул вентиляции.

Пальцы дрожали так, что она едва не уронила упаковку. Потом все сделала почти механически. Положила тест на край раковины и отвернулась.

Три минуты.

Три жалкие минуты, в которые вмещалась вся ее жизнь.

Лена смотрела в пол.

На собственные босые ноги. На серый коврик. На каплю воды у плинтуса.

А потом все-таки подняла глаза.

Две полоски.

Четкие.

Без сомнений.

Без надежды, что показалось.

Лена не издала ни звука.

Просто медленно опустилась на край ванны и уставилась на тест так, будто он был написан на чужом языке. В голове не было ни одной цельной мысли. Только гул.

Беременна.

От Андрея?

Конечно, от Андрея, сказала она себе сразу. От кого же еще. У нее муж. Брак. Жизнь. Постель. Обычная взрослая жизнь женщины, в которой дети приходят от мужа.

Но почему тогда внутри, вместо радости или даже ужаса, поднялось нечто другое – почти животный страх?

Как будто тело уже знало то, чего разум пока боялся коснуться.

Стук в дверь был тихим.

– Лена? – голос Кирилла прозвучал глухо, через дерево. – Ты в порядке?

Нет, подумала она.

Совсем нет.

Лена посмотрела на две полоски еще раз и наконец смогла вдохнуть.

– Да, – соврала она.

И поняла, что это будет не последняя ложь в ее жизни.

Глава 5. Молчание на троих

Лена открыла дверь не сразу.

Сначала спрятала тест обратно в коробку. Потом зачем-то вымыла руки второй раз, хотя они и так были чистыми. Потом посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину, у которой за последние сутки лицо стало старше на несколько лет.

Только после этого повернула замок.

Кирилл стоял в коридоре, опираясь ладонью о стену. Не близко. Не нависая. Просто ждал. На нем уже не было пальто, только темная рубашка, расстегнутая у горла на одну пуговицу. Он смотрел внимательно, слишком внимательно для человека, который не имеет права ни о чем спрашивать.

И все же спросил только:

– Ну?

Лена хотела ответить спокойно. Хотела сухо, взросло, без дрожи сказать: «Положительный».

Но вместо этого голос предал ее:

– Да.

Всего одно слово.

Кирилл замер.

Не надолго. На секунду, может, на две. Но Лена увидела, как эта новость проходит через него – не как повод для поздравления, а как нечто тяжелое, с реальным весом.

– Понятно, – сказал он.

Она коротко, почти зло усмехнулась.

– Нет, Кирилл. Ничего не понятно.

Он посторонился, пропуская ее в гостиную.

– Сядь.

– Не хочу.

– Тогда стой.

Лена прошла к окну и обхватила себя руками. Город за стеклом жил обычной дневной жизнью. Машины, люди, солнце, вылезшее из облаков на десять минут, детская площадка во дворе. Мир не знал, что внутри этой квартиры женщина смотрит на него уже из другой жизни.

Беременна.

Слово было слишком большим. Слишком живым. Оно не помещалось ни в одну мысль.

– Когда ты поняла? – спросил Кирилл.

– Сейчас.

– Я не про тест. Я про то, что вообще могла быть беременна.

Она покачала головой.

– Не понимала. У меня цикл и раньше сбивался. От нервов. От… – Она запнулась. – От всего.

Он не стал уточнять.

Тишина тянулась густо, как мед.

Потом Кирилл сказал:

– Ты уверена, что это Андрей?

Лена резко обернулась.

Вот оно.

Слова, которых она боялась. Не от врача. Не от себя. Именно от него. Потому что в его устах это звучало не как биология, а как реальность, которую уже нельзя не назвать.

– А кто еще? – слишком быстро спросила она.

Кирилл не отвел взгляд.

– Лена.

– Нет, скажи. Кто еще?

– Я не обвиняю тебя.

– А что ты делаешь?

Он медленно выдохнул.

– Пытаюсь понять, в какой точке мы стоим.

Мы.

Это слово ударило сильнее, чем вопрос.

Лена уставилась на него.

– Никакого “мы” нет.

Кирилл кивнул.

– Хорошо. Тогда в какой точке стоишь ты.

Она отвернулась к окну, чувствуя, как внутри поднимается злость – не на него даже, а на саму ситуацию, на это безжалостное столкновение фактов.

– Я стою в точке, где беременна от мужа, – сказала она. – Вот и все.

Слова прозвучали тверже, чем она себя чувствовала.

Кирилл долго молчал.

Потом подошел ближе, но не вплотную. Остановился так, чтобы она ощущала его присутствие, но не могла назвать это давлением.

– Когда у вас в последний раз было… нормально? – спросил он.

Лена закрыла глаза.

Нормально.

Как будто у брака тоже бывают сроки годности по интонации.

– Я не хочу это обсуждать с тобой.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаешь. – Она резко повернулась к нему. – Ты лучший друг моего мужа. А я стою в твоей квартире и обсуждаю с тобой, от кого у меня ребенок. Ты правда считаешь это нормальным?

– Нет, – спокойно сказал Кирилл. – Я считаю это уже случившимся.

И именно эта фраза сбила в ней последний защитный ритм. Не укор. Не оправдание. Просто жесткая правда: случившееся не перестает существовать только потому, что о нем неудобно говорить.

Лена опустилась в кресло, будто ноги больше не держали.

– Я не знаю, – произнесла она глухо. – Понимаешь? Не знаю. Все было… впритык. Кажется. Я не считала. Я вообще ни о чем не думала в последние месяцы. Я жила как в тумане.

Кирилл сел напротив.

– Хорошо. Тогда без паники. Что мы знаем точно?

Она нервно рассмеялась.

– Опять “мы”.

Он пропустил это мимо.

– Ты беременна. Это факт. Срок пока неизвестен. Кто отец – неизвестно. Решать сейчас ничего не нужно.

– А когда нужно? – прошептала Лена. – Когда у ребенка будут его глаза?

Слова сорвались раньше, чем она успела их остановить.

В комнате стало очень тихо.

Кирилл смотрел на нее неподвижно.

Лена медленно прикрыла рот ладонью, как будто могла вернуть сказанное обратно.

– Я не это имела в виду.

– Нет? – спросил он очень тихо.

Она опустила руку.

– Я просто… – голос дрогнул. – Я просто боюсь.

Кирилл поднялся и отошел к кухонной стойке. Налил воды, принес ей стакан. Лена взяла его, не сразу понимая, что пальцы ледяные.

– Выпей, – сказал он.

Она сделала несколько глотков и уставилась в прозрачную воду, будто там мог быть ответ.

– Если это ребенок Андрея, – произнесла она, – все сложно, но хотя бы понятно.

– А если нет?

Лена закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом вдруг вспыхнула вчерашняя ночь. Не вся. Отдельные, опасно живые куски: его шарф на ее плечах. Его ладонь на локте. Его спокойный голос. А под этим – то, что было раньше, задолго до этой квартиры, до теста, до вопроса об отцовстве. Слишком внимательные взгляды Кирилла, которые она когда-то замечала и тут же запрещала себе замечать. Его молчаливое присутствие на семейных ужинах. Его редкие, точные фразы, после которых хотелось думать о них дольше, чем следовало.

И еще – та ночь.

Ночь, о которой она старалась пока не вспоминать целиком, потому что если вспомнить целиком, придется признать не только слабость, но и то, что в ней не было одной лишь боли.

– Лена, – тихо сказал Кирилл.

Она открыла глаза.

– Если ребенок мой, я не исчезну.

Воздух застрял в груди.

Она уставилась на него.

Он произнес это ровно. Без пафоса. Без мужского театра. Не “я возьму ответственность”, не “я все решу”, не “я тебя спасу”. Просто: я не исчезну.

И от этой спокойной взрослой фразы стало страшнее, чем от любого признания.

– Не говори так, – прошептала она.

– Почему?

– Потому что тогда это звучит реально.

Кирилл ничего не ответил.

Лена поставила стакан на столик и медленно провела ладонями по лицу.

– Послушай меня внимательно. Сейчас ты не будешь никому ничего говорить. Ни Андрею. Ни кому-либо еще. И мне тоже не будешь рассказывать, как “мы разберемся”. Понял?

– Понял.

– Это может быть его ребенок.

– Может.

– И пока я не знаю точно, я не позволю никому разрушить мой брак из-за предположений.

На последних словах голос у нее сорвался.

Кирилл чуть наклонил голову.

– Твой брак уже трещит не из-за этого.

– Но окончательно его добьет именно это! – резко сказала она. – Ты не понимаешь?

– Понимаю.

– Нет. – Она покачала головой. – Нет, не понимаешь. Для вас, мужчин, это всегда звучит как схема. Кто отец, кто виноват, кто за что отвечает. А для меня это не схема. Это жизнь. Это тело. Это страх. Это стыд. Это… – Она задохнулась и договорила уже тише: – Это ребенок.

Кирилл смотрел на нее так, будто не хотел перебивать даже дыханием.

– Я не буду давить, – сказал он. – Но тебе нужен врач. И нужен срок.

Лена сжала губы.

Да. Конечно. Врач. Срок. Анализы. Реальность всегда приходит через медицинские термины, когда тебе хочется спрятаться в туман.

– Я сама запишусь.

– Хорошо.

– И еще. – Она подняла на него тяжелый взгляд. – Ты не должен вести себя так, будто у тебя есть право на эту беременность.

Он не сразу ответил.

Потом произнес:

– А у меня есть?

Вопрос был тихим. Почти беззвучным. Но в нем было столько скрытой боли, что Лене на секунду захотелось зажмуриться.

– Я не знаю, – честно сказала она.

Кирилл кивнул, словно иного ответа не ждал.

Она встала и снова подошла к окну. Нужно было двигаться, иначе казалось, что стены медленно сдвигаются.

В голове крутились сроки. Даты. Дни. Обрывки вечеров. Она пыталась ухватить хоть какую-то точность – и не могла. Последние месяцы брака с Андреем действительно были похожи на длинный коридор без света: напряжение, редкая физическая близость после примирений, потом холод, потом опять попытки жить “как нормально”. И где-то внутри этого коридора – та ночь, которую нельзя было не помнить.

Ночь после одной особенно страшной ссоры.

Лена закрыла глаза.

Вот они с Андреем кричат друг на друга в машине после дня рождения общих друзей. Он тогда снова напился своей правотой и холодом, а она впервые не выдержала и сказала вслух, что устала быть рядом с ним живой женщиной только на людях. Он остановил машину у дома Кирилла – они все вместе возвращались из ресторана – и вышел покурить, хлопнув дверью. Кирилл потом отвозил ее домой, потому что Андрей ушел пешком “проветриться”. В машине было темно, окна запотевали, и Лена вдруг расплакалась так, как не плакала даже наедине. Кирилл тогда ничего не сказал. Только дал ей салфетки. Но когда она уже выходила, их взгляды встретились слишком надолго.

Ничего не произошло.

Но именно в тот вечер она впервые испугалась не Андрея. А себя.

– О чем ты думаешь? – спросил Кирилл.

Она открыла глаза.

– О том, что все было испорчено задолго до сегодняшнего дня.

Кирилл отвел взгляд.

– Возможно.

– Не “возможно”. – Она обернулась к нему. – Ты тоже это чувствовал. Я ведь не сошла с ума? Скажи честно.

Он долго молчал.

Лена почти пожалела, что спросила.

А потом он сказал:

– Да.

Всего одно слово.

И этого оказалось достаточно, чтобы внутри нее что-то болезненно сжалось.

– Как давно? – спросила она.

– Не надо.

– Надо.

Кирилл провел рукой по затылку.

– Давно.

– Насколько давно?

Он посмотрел ей в лицо прямо и спокойно, и от этой спокойной прямоты ей стало жарко.

– Настолько, что я давно перестал доверять себе рядом с вами обоими.

Лена перестала дышать.

Это признание не должно было прозвучать. Не сейчас. Не в этой комнате. Не между тестом на беременность и будущим визитом к врачу.

Но оно уже прозвучало.

– Кирилл…

– Я знаю, – перебил он тихо. – Знаю все, что ты сейчас думаешь. Поэтому и молчал.

– Тогда молчи и дальше.

Он кивнул. Без обиды. Без вспышки.

И именно это сделало ситуацию почти невыносимой.

Потому что если бы он начал давить, убеждать, требовать, стало бы проще – можно было бы возненавидеть его и уйти. Но Кирилл не делал ничего из этого. Он просто сидел в своей квартире, в которой пахло кофе и чистотой, и сдерживал себя так, будто это было его привычным способом существования.

Телефон Лены лежал на подоконнике. Экран вдруг загорелся.

Андрей.

Сообщение.

«Ты где?»

Через минуту второе.

«Лена, заканчивай. Нам нужно домой.»

Домой.

Она смотрела на это слово и вдруг понимала, что оно больше не звучит как место. Только как требование.

– Он пишет? – спросил Кирилл.

– Да.

– Что?

– Что нам нужно домой.

Кирилл усмехнулся одними губами. Без веселья.

– Удобная формулировка.

Лена повернулась к нему.

– А что мне делать?

Этот вопрос вырвался так просто, что она сама поразилась. Не что делать с беременностью. Не что делать с отцовством. А вообще – что делать дальше, когда за одни сутки твоя жизнь стала чужой.

Кирилл ответил не сразу.

– Сегодня – ничего резкого. Врач. Сон. Еда. Без решений, которые потом не отменишь.

– А завтра?

– Завтра будет завтра.

Она устало покачала головой.

– Иногда ты говоришь как человек, которого невозможно пробить.

– Это полезно в плохие дни.

– А в хорошие?

Он посмотрел на нее так, что внутри у нее снова все сжалось.

– В хорошие я стараюсь молчать.

Лена отвела глаза.

Она знала, о чем он.

И знала, что больше не может делать вид, будто не понимает.

Это было между ними давно. Не роман. Не флирт. Не измена. Хуже. Точнее. Опаснее. То редкое, взрослое напряжение, которое годами прячется под правильными словами и случайными паузами. То, что нельзя предъявить как вину, пока не случится что-то необратимое.

Похоже, необратимое уже случилось.

– Мне нужно домой, – сказала она наконец.

Кирилл встал сразу.

– Я отвезу.

– Нет. – Она покачала головой. – Не сегодня. Если Андрей увидит меня с тобой сейчас, он начнет думать именно в ту сторону, в которую нельзя.

– Он уже думает.

– Пусть думает, что хочет. Но я не дам ему доказательств.

Кирилл несколько секунд смотрел на нее, потом кивнул.

– Хорошо. Тогда вызову тебе такси.

– Спасибо.

Он взял телефон, отошел на шаг, быстро что-то сделал. Лена в это время обняла себя за плечи и почувствовала, как накрывает усталость – тяжелая, до костей. Словно ее тело уже знало, что впереди долгие месяцы жизни на внутреннем разрыве.

Когда Кирилл вернулся, он сказал:

– Машина будет через четыре минуты.

Лена кивнула.

Они стояли друг напротив друга посреди гостиной, и между ними было все сразу: ночь, тест, молчание, беременность, Андрей, прошлые годы, несказанные вещи.

– Лена, – произнес Кирилл тихо.

– Что?

Он замолчал. На секунду. На две.

Потом все-таки сказал:

– Если окажется, что это не его ребенок, ты не обязана проходить через это одна.

Она почувствовала, как внутри мгновенно поднимается паника.

– Не надо.

– Хорошо.

– Нет, правда, не надо, Кирилл. Сейчас мне от тебя нужна только одна вещь.

– Какая?

– Молчание.

Он смотрел на нее долго. Потом кивнул.

– Ты его получишь.

И почему-то именно после этих слов ей захотелось расплакаться сильнее всего.

Не потому, что стало легче.

Потому что в этой истории молчание было единственным, что еще держало их всех троих над пропастью.

Через несколько минут она уже сидела в такси.

Город плыл мимо окна, размытый и равнодушный. Лена положила ладонь на живот – неосознанно, просто потому что тело искало точку опоры.

Там пока ничего не чувствовалось.

Ни движения. Ни жизни. Ни будущего.

Только тайна.

И пока машина везла ее домой, в голову впервые пришла по-настоящему страшная мысль:

если ребенок окажется не Андрея, она, возможно, все равно промолчит.

Потому что одна правда способна разрушить брак.

А другая – уничтожить сразу троих.

Глава 6. Ребенок, который должен был все спасти

Дом встретил Лену тишиной.

Не той уютной, вечерней, где можно скинуть обувь и выдохнуть, а настороженной, как перед бурей. Ключ повернулся в замке слишком громко. В прихожей пахло древесным освежителем, чистым полом и чем-то знакомым, давно въевшимся в стены: парфюмом Андрея, его рубашками, их общей жизнью, которую еще вчера можно было назвать браком без внутренней запинки.

Она закрыла дверь и несколько секунд просто стояла, не снимая пальто.

Сердце билось тяжело. В животе все еще жила слабая, мутная тошнота. В голове стояли слова Кирилла – спокойные, взрослые, неумолимые. И поверх этого – две полоски, будто выжженные на внутренней стороне век.

Из комнаты вышел Андрей.

В домашней футболке и спортивных брюках, босиком, с лицом человека, который за последние сутки почти не спал, но ни за что в этом не признается. Он остановился в проеме, глядя на нее так, будто пытался понять: кто вернулся – жена или уже кто-то другой.

– Наконец-то, – сказал он.

Не «слава богу». Не «ты в порядке». Не «я переживал».

Лена медленно сняла пальто.

– Я писала, что приеду.

– Ты написала два слова через три часа.

Она ничего не ответила, повесила пальто и начала расстегивать сапоги. Пальцы дрожали едва заметно. Андрей смотрел на нее, не двигаясь с места.

– Где ты была? – спросил он.

Она выпрямилась.

Вот так. Сразу. Даже без разгона.

– Не начинай, – тихо сказала Лена.

– Я задал нормальный вопрос.

– Нет. Ты задал вопрос, на который у тебя уже есть удобный для себя ответ.

– И какой же?

– Тот, в котором я обязательно делаю что-то, чтобы тебя унизить.

Андрей коротко, раздраженно выдохнул.

– Ты опять драматизируешь.

Лена посмотрела на него прямо.

– А ты опять делаешь вид, что это обычная бытовая ссора.

На секунду в его лице мелькнуло что-то вроде усталости. Он провел рукой по волосам и отошел в сторону.

– Хорошо. Ладно. Не здесь. Пойдем на кухню.

Словно обсуждать катастрофу надо в специально отведенном помещении.

Она прошла за ним, медленно, ощущая, как дом вдруг стал тесным. Слишком знакомым. Слишком наполненным тем, что уже не работает.

На кухне все было так же, как вчера. Почти. Только остывшего ужина уже не было – Андрей, видимо, убрал. Стол чистый. На подоконнике стакан с водой. Слишком аккуратная сцена для того, что здесь произошло.

Он поставил чайник.

– Ты будешь чай? – спросил, не оборачиваясь.

Лена чуть не рассмеялась. От абсурдности. От усталости. От того, как мужчины иногда прячут беспомощность за бытовыми действиями.

– Нет.

Андрей повернулся.

– Ты плохо выглядишь.

Это он говорил уже второй раз за день, и Лена вдруг поняла: физическое состояние было для него единственной формой боли, которую он умел признавать без спора.

– Спасибо, – отозвалась она. – Очень ценно.

– Я не издеваюсь.

– Знаю.

Она села за стол. Он остался стоять. Так ему было удобнее – сверху вниз, чуть в стороне, как будто он еще не решил, будет ли этот разговор примирением или допросом.

– Ты можешь просто сказать, где была? – спросил Андрей. – Без игр.

– У людей.

– У каких?

– У тех, кто не говорил мне вчера, что рядом со мной невозможно жить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.