Илья Тё
Украина. Небо

Глава 1. Фламинго

Август 2025. Москва.

Анна проснулась в семь утра. Без будильника, как и всегда.

Марк посапывал рядом – разметался на простынях, светлые волосы упали на лоб. Дышал ровно, глубоко. Она поцеловала его в плечо, встала, накинула шелковый халат.

Кофе. Ритуал. Зерна свежей обжарки, ручной помол, правильная температура. Никаких капсул, никакой спешки.

С чашкой в руках девушка вышла на застеклённую лоджию. Город внизу просыпался. Ленинградский проспект уже гудел – где-то там, за изгибом реки, за шпилем гостиницы «Украина», за лентой набережных, угадывалось тяжёлое дыхание мегаполиса: сотни тысяч машин, миллионы людей, бесконечный поток жизни и пафосной суеты. Но здесь, на пятьдесят втором этаже, было тихо. Только солнечный свет, заливавший широкую комнату, и ветер, едва слышный за герметичным стеклопакетом.

Анна сделала глоток и улыбнулась, глядя на шумную внизу улицу. Ей было двадцать четыре года. И у неё было всё.

Два миллиона подписчиков в TikTok. Восемьсот тысяч в ВК. Сто восемьдесят тысяч – в TГ. Bodycore, Roksi shoes, Vivienne Sabó – портфолио из четырнадцати брендов, расписанных по месяцам до конца две тысячи двадцать шестого. Она была идеальной машиной по производству лайков и продаж. Тело – витрина. Жизнь – расписание съёмок. Квартира в Москва-Сити. Пятьдесят второй этаж. Панорамные окна от пола до потолка, впускающие в жизнь небо. Аренда – полтора миллиона в месяц.

Машина – безбашенный Porsche Taycan. Розовый. Ждала полгода. Переплатила миллион, чтобы он был первым в Москве. Розовый цвет был фишкой, её визитной карточкой, фирменным стилем. Волосы – тоже розовые, под цвет машины, под цвет бренда, под цвет безупречной жизни. Подписчики – сходили с ума.

– Ты как фламинго, – говорил ей Марк.

– Фламинго приносят счастье, – смеялась в ответ она.

Анна вела техноблог. Формат придумала лично.

Обзоры на новейшие гаджеты, разбор архитектуры процессоров, тестирование нейросетей. Но не в сером ангаре, как обычно, а на фоне закатов в Дубае. В купальнике на Мальдивах.

Контраст работал безупречно.

С Марком они встретились на закрытой вечеринке в «Барвихе». Анну пригласили как восходящую звезду Рунета – организаторам нужен был «свежий контент», пара фотографий в ленту, живое лицо среди скучных спонсорских логотипов. Ну а Марк пришёл с друзьями-инвесторами. Просто поужинать. Просто посмотреть.

Она заметила его раньше, чем он подошёл. Высокий, спортивный, с лёгкой щетиной и безумно дорогими часами, которые носил так, будто они не стоили ничего. Марк стоял в компании трёх мужчин в одинаковых синих пиджаках и слушал их с вежливым интересом – и с выражением лица человека, который уже знает всё, что ему скажут сегодня. А потом он посмотрел в её сторону.

Анна стояла у бара с бокалом сухого рислинга – розовые волосы, собранные в небрежный пучок, длинная, белая лебединая шея, тонкие ключицы, открытое чёрное платье и ноги, которым позавидовала бы модель «Секретов Виктории». Она чувствовала его взгляд кожей, но не обернулась. Сделала глоток. Поправила выбившуюся прядь.

Он подошёл к ней ровно через десять секунд.

– Знаешь… ты похожа на фламинго, – сказал Марк без предисловий, просто поставив локоть на барную стойку и развернувшись к ней корпусом. – Фламинго, который случайно залетел на ледяной антарктический пляж, к жирным дяденькам-пингвинам. Просвети меня, несведущего: что такая восхитительная птица забыла среди этих унылых монохромных лиц?

Она медленно повернулась. Не торопясь, с ленцой, которая даётся только красивым женщинам, точно знающим цену каждому своему движению и каждому мгновению своего внимания. Оглядела его с головы до ног. Оценивающе. Но не враждебно.

– А ты похож на испанского футболиста, – парировала она в ответ, – которого вместо футболки и бутс зачем-то впихнули в дорогой костюм. И туфли от Magnanni. – Анна скользнула взглядом по его обуви. – Хороший выбор, кстати. Умеют испанцы делать вещи, которые не стыдно носить даже тем, кто привык носиться по полю с высунутым языком за мячиком. Просвети же и меня, несведущую: что такой накачанный парень, как ты, забыл среди обрюзгших дяденек-пингвинов?

Он усмехнулся – шире, чем в первый раз, и с явным удовольствием.

– Очевидно, тебя. Кто ещё скажет человеку в Magnanni, что он бегает по полю с высунутым языком?

– Очевидно, я, – согласилась она. – Но это… слишком очевидно. Продолжай.

– Продолжать? – Он на мгновение замер, сбитый с толку её прямотой, но в глазах мелькнул интерес. – Хорошо. Я здесь потому, что мои друзья считают это место важным. А я считаю важным быть с друзьями. Даже когда они ошибаются насчёт «важного».

– Действительно, хорошо, – протянула она с лёгкой усмешкой, сделав глоток вина. – И что же дальше?

– Ну… – Марк посмотрел на неё в упор, уже не скрывая заинтересованности. – я наблюдал за тобой оттуда, из-за колонны, и вдруг понял, что если не подойду сейчас – то проиграю в тысячу раз больше, чем сулит любая из сделок, что мне готовы предложить дяденьки-пингвины.

– Лесть, – констатировала она, но в голосе не было сопротивления. – Чистая, незамутнённая лесть.

– Лесть – это «у вас самые красивые глаза из всех, что я видел в этом зале». А я сказал правду. Разницу чувствуешь?

– Чувствую. – Она чуть наклонила голову, разглядывая его уже совсем иначе. – Ладно, футболист. Раз ты такой наблюдательный – угадай, что я пью?

– О, это элементарно. – Он перегнулся через стойку, делая вид, что принюхивается. – Рислинг. Сухой. Скорее всего, Мозель.

Брови Анны дрогнули.

– Неожиданно… И точно. Но только это не Мозель, а Вахау. Но… Рислинг – да. Продолжишь в том же духе – я начну подозревать, что ты не просто инвестор, а экстрасенс. Ну или подрабатываешь на местном баре сомелье.

– Дегустатором, – поправил он. – Дегустатором людей. А экстрасенсорика тут ни при чём. Как и подработка на баре. Просто бокал у тебя в руке винный, для белого вина, а не для игристого или коктейля. И держишь ты его так, будто знаешь толк. Значит – вино сортовое, а не купаж. Да и не спрашивала бы иначе… Цвет – бледно-соломенный, почти прозрачный. Значит, лёгкое тело, без долгой выдержки в дубе. Выходит, точно не Шардоне с его золотистой тяжестью и не Гевюрц с его розоватым отливом. Мог бы быть Совиньон или Пино Блан, но… это было бы слишком банально для «угадайки». Хм… остаётся не так уж много.

Мужчина чуть склонил голову, принюхиваясь – словно вбирая в себя аромат.

– В букете – персик, цветы, что-то цитрусовое и лёгкая минеральность. Не Мускат – тот слишком слащав. И не Торронтес – в нём аромат тропических фруктов. Возможно, Грюнер – но тот слишком пряный и даже грубый. Возможно, что Шенон Блан – но в нём много айвы и мёда. Я полагаю…

Он взглянул на неё с лёгкой усмешкой.

– Я полагаю, в бокале Рислинг. Он идеально ложиться в эту картину по ароматике и по цвету. Опять же, походит для женщин с сильным характером. Нежность и стальной стержень. Слишком сложен при простоте. Разве я не прав?

– Господи, – она рассмеялась – легко и открыто, впервые за этот вечер. – Ты только что сказал «слишком сложен при простоте». И выглядел при этом абсолютно серьёзным. Ты вообще понимаешь, как это нелепо звучит?

– Да, понимаю. – Он улыбнулся в ответ. – И именно поэтому я здесь, а не вон там, – он кивнул в сторону колонны, за которой остались трое в синих пиджаках. – С той троицей я мог бы обсуждать сделки. С тобой – я могу обсуждать вино. Выбор очевиден, тебе не кажется?

– А если я сейчас встану и уйду?

– Тогда я буду знать, что полчаса наблюдений и пять минут разговора того стоили. И допью твой рислинг. – Он взял её бокал, сделал глоток. – Вахау, урожай 2021-го. Я прав?

– О чёрт. – Она смотрела на него с новым выражением – смесью удивления и уважения. – Ты прав. Но откуда, блин?

– Книжки читаю. Иногда полезно. И много пью. Тоже полезно. Тоже – иногда.

Она забрала у него бокал, допила остатки сама, поставила на стойку. Развернулась к нему уже окончательно – всем телом и всем вниманием.

– Ну хорошо. Допустим, я согласна на продолжение разговора. Тогда первый вопрос – почему розовый?

– Что?

– Волосы. Ты наверняка заметил. Почему розовый?

Он посмотрел на неё – долго, изучающе.

– Потому что ты хочешь, чтобы тебя запомнили. Не в толпе – это умеют все блондинки. А в голове. Чтобы, когда закрываешь глаза, перед тобой оставалось розовое пятно. Послеобраз. Ты хочешь, чтобы тебя невозможно было забыть.

Анна молчала несколько секунд.

– Это… – она запнулась. – Это слишком близко к правде для первого разговора. Мне уже начинать бояться?

– Не стоит. Я просто внимательный. И мне правда интересно.

– Тогда мой черёд. – Она придвинулась к нему на барном стуле, опёрлась локтем о стойку. – Почему ты не на футбольном поле, а здесь? В этом костюме, с этими людьми, с этим виски, который ты даже не пьёшь, а просто держишь в руке для антуража?

Он усмехнулся, поставил стакан на стойку.

– Потому что на футбольном поле я понял одну простую вещь: бегать за мячом весело, но бегать за смыслами – интереснее. Инвестиции – та же игра. Только ставки выше, а правила сложнее. И результат видно не сразу. А через год, через пять, через десять.

– И часто выигрываешь?

– Достаточно, чтобы не работать на дяденьку-пингвина, а разговаривать с девушками-фламинго.

– Скромно.

– Честно. – Он помолчал. – KVP-Group. Управляющий партнёр в России и СНГ. Если тебе это о чём-нибудь говорит.

– Keen Venture Partners, – пояснил он с лёгкой улыбкой. – Лондонская контора. Инвестируем в defence tech. Беспилотники, ПВО, кибербезопасность, орбитальный интернет… – вот это вот всё. В частности мы управляем «Greenjets» и «QinetiQ Partners» – в его голосе появилась едва заметная гордость, – ведущими производителями дронов, антидроновых систем и самонаводящихся ракетных комплексов в Старом Свете. Последние три года, между прочим, – самый быстро растущий сектор промышленности в Европе, если ты в курсе.– KVP? – Анна удивлённо подняла бровь.– Нет, не слышала.

– Я из тех, кто зарабатывает на том, чтобы война заканчивалась побыстрее. Есть разница?– А, – она прищурилась. – Так ты из этих. Из тех, кто зарабатывает на войне.

– По мне так нет, но… я слабо в этом разбираюсь. И всегда думала что лондонские инвесторы сидят в Лондоне и рулят планетой оттуда. Ну… как им кажется.

– Да, сидим. – Он небрежно пожал плечами. – Но иногда выбираемся на разведку. И знаешь, что я тебе скажу? Сегодняшняя разведка явно удалась.

Она задержала на нём взгляд дольше, чем позволяли приличия. Чуть дольше, чем позволяла осторожность. Чуть дольше, чем позволял здравый смысл.

– И что же такого ты «наразведал» сегодня, управляющий партнёр? Смыслы? Или, может быть, спорт?

Он посмотрел на неё в ответ. Очень долго. Так долго, что тишина между ними наполнилась чем-то невысказанным, но уже неизбежным.

– Кажется, я только что нашёл и то, и другое.

Через месяц они уже жили вместе.

***

В соцсетях Анна считалась девочкой из ниоткуда. Очередным везунчиком, баловнем взбалмошной идиотки-судьбы. Подписчики думали: родилась в богатой семье, никогда не знала проблем, вовремя влетела в струю. Теперь вот – ловит лаве и лайки. Красивая рожица. Красивое тельце. Пустышка. В комментариях ей писали: «Завидую твоей лёгкости!», «Боже, ты такая воздушная!», и даже про её «Porsche» – «Чудесный розовый пони!»

Розовый, мать вашу, пони.

Как и всегда, правда была жёстче. И проще.

Анна родилась в Днепре. Правда, тогда он назывался Днепропетровском. Город, в котором с момента его основания – на улицах звучала только русская речь. Ей было тринадцать, когда начался Майдан.

Отец, инженер бывшего КБ «Южный», смотрел новости и мрачнел с каждым днём. Мать, учительница «русского-оккупантского» в средней школе, смотрела в телевизор немигающим взором, когда на экране показывали горящие шины в Киеве и мёртвых ментов, которым даже не разрешали стрелять в убивающих их подонков. А потом началось вообще жуткое, почти невозможное, полное безумие, бред – Одесса, Донецк, Луганск. Кровь. Кровь. Кровь.

– Мы уезжаем, – сказал отец в один вечер. И они принялись собираться.

Это был приговор. Дому, где она училась ходить. Школе, где прошло её детство. Бабушке, которая отказалась ехать. Бабушка умерла через год, отказало сердце.

Два чемодана. Краснодар. Съёмная квартира на окраине. Отец пошёл на стройку – сторожем. Мать – устроилась уборщицей в школу.

Анна училась. Изо всех сил. Золотая медаль. Олимпиады по математике. Впитывала всё как губка. Знала: единственный билет в жизнь. Не в лучшую жизнь. Просто – в «жизнь».

Затем было поступление. На ВМК МГУ. Факультет вычислительной математики и кибернетики. Самый престижный в стране. Самый сложный. Самый недостижимый. Она прошла по баллам, хотя приёмная комиссия смотрела на место рождения с подозрением. Днепропетровск – это ведь русский город, почти Россия. Только вот под другим флагом и гербом. «Почти» – это и значит «почти».

В Москве она ночевала в общежитии на Воробьёвых горах, ела доширак, подрабатывала курьером. Первый год в ВМК был адом. Второй – просто запредельно тяжёлым. К третьему она уже знала Москву лучше, чем Днепр. К четвёртому – снимала квартиру в спальном районе. Маленькую, но собственную. Свою.

К пятому курсу у неё был красный диплом и предложения от трёх IT-компаний. Тема дипломной работы: «Нейросетевые алгоритмы распознавания образов в системах автономного управления». Научный руководитель, академик Карлов с седой бородкой, предлагал остаться в аспирантуре. Она отказалась. Слишком долго. Слишком безденежно. В соцсетях – можно было зарабатывать больше. Во всяком случае – ей. Или – такой как она.

Нет, не красивой.

Умной.

Началось всё почти случайно. На третьем курсе, когда доширак уже стоял поперёк горла, а стипендия закончилась через неделю после получения, она уселась в пижаме на койку в общежитии, включила камеру на ноутбуке и записала видео. Про то, как автоматизировать рутину в Notion с помощью Python-скрипта. Без монтажа, без света, без микрофона. Просто включила и показала.

Огромные глаза. Длинные ресницы… Вот кстати – длинные ноги. Широкая, светлая улыбка. Спокойный, уверенный голос, который почему-то располагал к себе. И главное – то, как она говорила. Не снисходительно, не заумно. Просто. Доступно. Мило и… профессионально.

За ночь видео набрало полмиллиона просмотров. Телефон грелся от потока уведомлений. Подписчики просили ещё.

Она сделала «ещё». Показала, как собирает датасеты для тренировки нейросетей – на коленке, в том же общежитии, с бесплатным железом. Как обходит капчи простым скриптом. Как оптимизирует код, чтобы не покупать дорогие серверы. Подписчики смотрели, разинув рты. Красивая девочка, которая реально шарит? Такого быть не могло. Но, увы, девочка была.

На следующий день Анна сняла свой обычный завтрак – яичницу с авокадо, которую приготовила после утренней пробежки. К удивлению (или закономерности), видео залетело даже лучше «технологических». Так и поехало: утро – тренировка в зале, день – разбор кода, вечер – ужин своими руками. Подписчики смотрели одно, другое, залипали. И с ней оставались навсегда. Анна была живой. Не очередной смазливой куклой на сценарии с заученным текстом и глянцевой внешностью… А впрочем, если говорить о внешности откровенно – тут она не уступила бы никому: высокая, тонкая, с изящной спортивной фигурой. Результатом одной тысячи пятисот двадцати часов в зале. В год. В каждый год. И с лицом богини, от которого невозможно не оторваться: огромные серые глаза, высокие скулы, чуть пухлые губы, алебастровая, идеальная кожа… Но дело, конечно, заключалось не «в идеале». Она реально жила: тренила, готовила, уставала. И при этом, чёрт возьми, – она реально шарила. Короче, сочетала несочетаемое – модельную внешность со скоростным интеллектом.

К четвёртому курсу рекламодатели выстроились в очередь.

Спортивные бренды шли первыми: Bodycore позвал снимать видос в легинсах, Prime Kraft – пить в кадре протеиновые коктейли, Roksi shoes – бегать по парку Горького исключительно в их кроссовках. Потом подтянулись «косметика» и «еда» – Librederm платил за уход, Vivienne Sabó – за макияж в фитнес-зал. «ВкусВилл» хотел, чтобы она готовила завтрак из их продуктов, ну а Elari преподнёс часы и попросил носить их на пробежках. Затем пришёл «Яндекс» с рекламой новой Станции Миди. А для «Т1» она устроила настоящий кибер-челлендж: взяла их тестовый VPN, нашла уязвимости в прямом эфире и рассказала подписчикам, как не стоит хранить пароли. Ролик назвали «Взломай меня, если сможешь» – за неделю три миллиона просмотров.

К четвёртому курсу она зарабатывала четыреста тысяч в месяц. К пятому – миллион в неделю.

При этом – никаких нанятых копирайтеров. Всё – писала сама. Никаких накруток – подписчики приходили сами. Никаких договорняков или натянутых коллобораций – снимала лишь то, что любила и в чём разбиралась – сама. Код, кухня, спорт, жизнь. Она делала своё дело и говорила с людьми так, как говорят лишь с друзьями.

И разумеется – была просто очень красивой. Само собой.

***

Подписчики долго не верили, что Анна реально «шарит». Думали, тексты пишут нанятые копирайтеры. Она не спорила. Никогда. И никому ничего не доказывала. Словами. Просто однажды открыла прямой эфир.

Час ночи. Москва, сверкает миллионом огней. На прозрачном стеклянном столе остывает флэт-вайт. Разумеется, с двойной дозой эспрессо. Двадцать тысяч зрителей пришли за первые десять минут. К сороковой – перевалили за пятьдесят.

– Сегодня покажу кое-что, – произнесла Анна в камеру. Голос спокойный, будничный. – Не отключайтесь.

Анюта не была похожа на хакера. Во всяком случае на «мемного», которого все себе представляют. Не носила капюшон, убогий худи в катышках, не дула энергетики словно воду и не прятала лицо. Она была блогером с розовыми волосами и дорогой техникой на столе. Но когда её пальцы ложились на клавиатуру, кукольная картинка менялась. Лицо становилось собранным. Холодным, чужим. Даже чуждым.

На экране мелькали строки – для обычного зрителя бессмысленный набор символов, для «адептов» чистая магия: Wireshark, перехват трафика в реальном времени.

– Ставлю прокси, – комментировала Анна буднично, не отрывая глаз от экрана. – Поднимаю Burp. Сертификат предустановлен заранее. Погнали!

Она не объясняла, что значит каждое слово. Это было не нужно. Важнее был ритм. Важнее было то, как плывут по экрану бесконечные строки запросов, как она видит структуру там, где остальные – наблюдают лишь клубящийся хаос. Курсор скользит по экрану, выделяет цветом фрагмент – и в мельтешении цифр вдруг проступают форма и смысл.

– Смотрите, – говорит она, замедляясь. – ID пользователя в параметре запроса. Простой GET. Никакой проверки прав доступа. Просто подставляем другое число – и получаем права на чужой аккаунт.

Она стёрла последние цифры в адресной строке. Ввела другие. Нажала Enter.

Экран моргнул.

И перед зрителями открылся – приватный профиль. Фотографии, переписка, геометки, личные данные. Чужой человек. Чужая частная жизнь – в полном, открытом доступе.

В чате началась паника. Кто-то писал «WTF», кто-то – «это вообще легально?», кто-то просто слал огоньки. Но она не останавилась.

– Идём дальше. Дампнем клиент.

Открыла папку с файлами, пробежалась по ним взглядом, замерла.

– О, а вот это уже интересно.

На экран выплыл файл конфигурации. Она пролистала вниз, через сотни строк технического текста. Остановилась. Ключи доступа валялись прямо там – жирной строкой посреди остальных настроек.

– Ну что ж, сейчас откроем бэкап, – пояснила она. – Базы данных. Логи пользователей. Все файлы, которые люди загружали в приложение. И ключи – вот они, рабочие. Любой, кто умеет видеть, отыщет в этом файле за пять минут!

Подключилась к хранилищу. На экране поплыли пакеты. Тысячи файлов. Чужие данные. Боль.

– Видите? – произнесла она тихо, поднимая взгляд, наконец, от экрана к объективу видеокамеры. – Я вовсе не хакер. И я не ломаю двери с ноги. Я лишь говорю: эти двери – итак распахнуты настежь!

Свернула окно. Открыла следующий лог.

– Да твою ж…

В коде притаилась строка. Не юзверский код. Админский. Она замерла на секунду. Медленно обвела строку красным – root_token. Дёргать не стала – зрителям было понятно и так.

Усталость накрыла в одно мгновение. Она откинулась в кресле, выгнулась по-кошачьи лениво, потянулась сладко, но так, что хрустнули позвонки. И только потом позволила себе бросить взгляд на часы.

– Час двадцать с начала эфира, друзья! – сказала тихо, будто самой себе. – На этом всё. Дальше пусть разбираются сами. Ну а меня… – она посмотрела в камеру, пожала плечами, – меня возможно завтра забанят. Или засудят. Да наплевать. Короче… не делайте глупостей, малыши. А если делаете – снимайте и постите в сеть. Интернет ведь создан для глупостей, разве нет?

Приложила ладонь к губам, – легко, почти невесомо – и отправила воздушный поцелуй в космос.

– Всем любви мои дорогие. Целую крепко. Пока!

Отключилась. Экран погас.

***

Ночь после этого была странной. Она не спала. Сидела на подоконнике, глядя на пульсирующую огнями столицу. Цыдила остывший флэт. Телефон вибрировал каждые две секунды – уведомления сыпались одно за другим. Она не смотрела. К утру запись эфира разлетелась по телеграм-каналам. Десятки тысяч копий. Скриншоты, гифки, цитаты. Мнения разделились, как и следовало ожидать: все скопом требовали поставить ей памятник. Вот только различались в деталях. Одни – воздвигнуть памятник как герою. Вторые – тоже. Но над уютной могилкой. Желательно, в тюремном дворе.

Приложение, которое она разбирала, перестало работать к полудню. Серверы замолчали. Разработчики принялись фиксить дыры. На сайте – экстренное заявление: «Устраняем технические неполадки». Никто не верил, конечно. Через два дня вышел патч, но поздно. Репутация скончалась быстрее, чем сервера.

В то же утро пришло письмо из «Яндекса». Сухое, официальное. Между строк читалось: «Хотим тебя». Потом из «Yadro» – чуть бодрее, с намёком на амбициозные проекты. Ближе к вечеру позвонил мужчина. Представился техлидом «ИКС-Холдинга». Голос прокуренный, но живой.

– Зачем ты это сделала? – спросил он без предисловий.

– А вы как думаете?

– Думаю, не ради хайпа. Не только ради хайпа.

– Не только.

Он помолчал.

– Вот что… давай-ка переходи к нам. Зачем такой как ты… заниматься подобной смешной ерундой? Твоё место – у нас, в отделе пентестов. Будешь искать дыры. А мы затыкать. Важное дело. Серьёзная работа. Национальная безопасность. Миссия, всё такое… И ты нам подходишь.

– Спасибо, – сказала она.

А через сутки пришло письмо, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом.

На английском. От RTX.

Загуглила: американский оборонный гигант. Системы Patriot. Авионика. Кибероружие.

RTX вежливо интересовался, не хочет ли она пройти стажировку у них, в отделе кибербезопасности. Короткий текст, по делу, без лишних эмоций. Только логотип в подписи и несколько строк о возможных перспективах.

Она прочитала раз двадцать.

И вежливо отказала.

Всем.

Ей было тогда двадцать два. Она уже зарабатывала на блогах больше, чем в любой «конторе». И не собиралась променивать свободу на офисное рабство. Тем более – на оборонку в чужой стране, от которой за версту пахло кровью.

– Почему? – спросил тогда Марк. – Это ведь Штаты, центр вселенной. Невероятная карьера. Огромные деньги. Можно прославиться на весь мир!

– Ты издеваешься?  – усмехнулась Анна. – Карьера? Слава? В закрытом оборонном КБ? К тому же смотри – она похлопала свой розовый «Porsche» по рулю и закончила фразой из старого мульта, который смотрела в далёком «днепровском» детстве. – Нас вроде и здесь неплохо так кормят!

Porsche Taycan они с Марком купили буквально за день до знаменитого стрима.

Безумно-розовый, словно вызов консервативному миру. Он стоял в подземном паркинге Москва-Сити словно инопланетный артефакт – низкий, широкий, припавший к земле в хищной позе. Электромотор никогда не спал. Как пионер, был «всегда готов» – и ждал лишь свою хозяйку. Никакого ключа: Анна просто к нему подходила. Машина узнавала её, фары пронзали бетонную пустоту, зеркала разворачивались словно крылья, салон вспыхивал нежным неоном – будто Taycan делал глубокий вдох перед тем, как они вместе нырнут в ночную Москву.

Внутри пахло телячьей кожей и пробковым деревом. Кресло обнимало плотно, почти интимно, настраиваясь под её роскошное тело с тихим жужжанием сервоприводов. Руки ложились на руль, и через кожу передавалось нечто неуловимое – будто машина начинала дышать с ней в такт.

Этим зверем она управляла сама. Только сама.

Двигатель вздрагивал от проснувшейся дикой мощи – и мир за окном смазывался в серую акварель. Марк рядом держался за ручку двери и улыбался словно мальчишка. Взъерошенный, со сверкающими глазами. В ракете, пронзающей московскую ночь.

Машина была ослепительна и прекрасна.

Особенно – с ослепительной девушкой за рулём.

Глава 2. Пропасть

Глава 2. Пропасть

Марк был хорошим.

Это слово вмещало в себя всё: не ревновал к подписчикам, не лез в график, не контролировал, с кем она обедает и почему задержалась на съёмках. Конечно, служил он конторе в Лондоне, но был «русским» и постоянно тусовался в Москве. У него были даже отличные «местные» родители. Очень приличные, пожилые и респектабельные. Отец держал известную автодилерскую сеть (вот кстати – торговавшую «Порше»), а мать могла сидеть дома и транжирить мужнины деньги, но вместо этого активно и успешно работала – руководила крупной проектной организацией, строила эксплюзивные загородные дома и создавала интерьеры для тех, кто мог позволить себе не спрашивать цену.

Финансово Марк был даже богаче чем Анна – отчего она, честно говоря уже отвыкла за последнюю пару лет. У Марка было полно «своих» денег и «своих» интересов – теннис по выходным, три языка (английский, китайский и, почему-то арабский), а также коллекция редких книг, которую он собирал с восемнадцати лет. Была своя жизнь – закрытые ужины с партнёрами по бизнесу, встречи в клубах, куда входили только по картам, и командировки за пределы России, о которых он говорил коротко: «Уеду на пару дней, позвоню».

В общем, они не мешали друг другу. Их «пара» казалась почти идеальной.

Как минимум – идеально красивой.

Он – очень высокий, поджарый, с узкими, но мускулистыми плечами. Она – длинноногая, тонкая, с идеальной осанкой и чертами почти совершенного лица, которое одинаково хорошо смотрелось на обложке глянца и в сторис без фильтров. Вместе они выглядели как кадр из рекламы дорогих часов: «Купи это – и твоя жизнь станет такой же».

Но у каждой идеальной картинки была обратная сторона.

Каждое утро Анны начиналось не с кофе, а с весов. Пятьдесят три килограмма. На полкило больше, чем вчера? Значит, сегодня без ужина. Спортзал с персональным тренером в семь утра, пока Москва ещё спит. Штанга, пот, мышечная усталость, ссадины на ладонях от турника. «Совершенство» требовала жертв – и Анна платила исправно, без скидок на усталость или настроение.

День начинался с кофе и просмотра сценария. Кофе – обязательно чёрный, без сахара, в маленькой чашке ристретто. Сценарий – расписанный по минутам: встреча с фотографом, съёмка на студии «Красный Октябрь», ланч в ресторане на Патриках, которое выбрано не потому, что там вкусно, а потому, что там «правильный свет». Вечером – башня «Федерация», разумеется, если повезёт с погодой.

Она вела всё сама. Без продюсера, без помощников, без команды. Знала цену каждому посту: триста тысяч за упоминание в сторис, восемьсот – за отдельный пост с интеграцией, полтора миллиона – за серию из трёх видео с «амбассадорством» на полгода. Она торговалась жёстко, не стесняясь говорить «нет» брендам, которые пытались сбить цену. У неё было правило: «Я не продаю дешевле, потому что дешевле – значит хуже. А я не хуже».

Вечер – тусовки. Рестораны с названиями, которые знает вся Москва, закрытые вечеринки в особняках на Остоженке, премьеры в театрах, куда билеты раскупают за месяц. Её знали везде: хостес улыбались при входе, официанты несли любимое блюдо без заказа, администраторы лично провожали до лучшего столика. Она была «своей» в мире, куда большинство попадает только через геотеги социальных сетей.

Выходные – перелёты. Лондон на шопинг- (Selfridges, Harrods, маленький магазинчик в Сохо с эксклюзивными платьями. Париж на ужин – ресторан на крыше с видом на Эйфелевку, где старый официант знает, что она не терпеть не может улиток. На вечеринку В Дубай – яхта, шампанское и закаты, и сторис под аккомпанемент волн. Билеты покупались за час до вылета, чемоданы собирались за десять минут, планы менялись по щелчку пальцев.

И неё были друзья. Много..

Не виртуальные – настоящие. Дизайнер, с которой они познакомились на съёмках три года назад и с тех пор были не разлей вода. Фотограф, умевший снимать так, что даже неудачный кадр выглядел гениальным. Блогерша, с которой они вместе стартовали и теперь по очереди занимали строчки в первом десятке рейтингов. Какой-то гениальный стартапер, певец, музыкант, режиссёр…

Компания примерно на пятьдесят человек, которая собиралась по любому поводу. День рождения – вечеринка. Презентация коллекции – вечеринка. Просто пятница – вечеринка. Они знали друг о друге всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто поссорился, кто помирился. Это был отдельный мир – красивый, шумный, молодой, – где каждый что-то значил и где Анна была своей.

Но иногда, просыпаясь в пять утра от гула города за окном, она ловила себя на мысли, что в этом мире, где есть всё, нет одного – тишины. Тишины, в которой можно услышать себя настоящую. Ту девочку из Днепропетровска, которая ела доширак в московском общежитии и верила, что однажды у неё будет всё.

У неё теперь было всё.

Вот только девочка куда-то исчезла…

– Ты самая счастливая блогерша в Москве, – говорили подруги, когда они собирались в «Кристалле» или на чьей-нибудь крыше с видом на Кремль. – Карнавал тебе в подмётки не годится, Хованский обзавидовался, а про Моргенштерна вообще молчим – он на твоём фоне просто грустный клоун в татухах. Ты даже Инстасамку по подписчикам переплюнула, а это, знаешь ли, дорогого стоит.

Анна только улыбалась в ответ той самой улыбкой, которую оттачивала годами, – милой, но ничего не обещающей.

– Неправда, – поправляла она, поправляя розовую прядь, – Я самый счастливый блогер но вовсе не в Москве.

– А где же?

– В этой вселенной. В космосе.

– Ого, выше нас только небо, а? – смеялись подруги, чокались с ней бокалами с просекко.

– Только небо, – кивала Анна. – Разумеется. Только оно одно.

И она верила в это.

В небо.

***

28 августа 2025 года ничем не отличалось от других.

Она проснулась в семь. Марк ещё спал. Сделала кофе, вышла на лоджию, посмотрела на город. Солнце поднималось над Москвой, подсвечивая шпили высоток так, что они казались нарисованными на рассветном небе.

Потом зашла во «ВК»:

«Доброе утро, мои розовые фламинго! Сегодня тренировка, съёмка, вечером встреча с новым брендом. Держите кулачки!»

Тысячи лайков посыпались через минуту. Она улыбнулась, допила кофе и пошла будить Марка.

– Доброе утро, соня. Вставай, – шепнула, целуя его в плечо. – Сегодня у нас с тобой великий день!

– Сегодня? – сонно пробормотал он, не открывая глаз.

– Ну да. Ведь у нас вообще каждый день великий, ты разве не знал?

Марк улыбнулся и нежно притянул её к себе. Она засмеялась, выскользнула из его рук и пошла одеваться.

Ничего не предвещало.

Ничего…

Оставив Марка в кровати, Анна прошла на кухню. На завтрак смузи – шпинат, банан, миндальное молоко. Потом села в розовый Porsche и уехала в Лужники.

Обычный спортзал. Обычное утро. Она здесь пять дней в неделю.

Спорт, как и гаджеты, как и друзья, как и съёмки – был важной частью её жизни.

Пожалуй даже – важнейшей.

Не для фигуры – для головы. Тренировки выжигали тревогу, оставляя только чистый драйв. Когда поднимаешь штангу, гантели, давишь тренажёр или изматываешь на выносливость беговую дорожку, не думаешь о контрактах, подписчиках, переговорах. Чувствуешь только вес «железа», собственную силу, дыхание. Ты живёшь здесь и сейчас. Ни в будущем и не в прошлом. Есть только миг – сейчас.

Но на самом деле, конечно, всё было глубже.

Спорт не был для Анна просто инструментом – ни для заработка, ни для красоты. Он был языком, на котором она говорила с миром. Способом чувствовать себя живой. Её верой. И её смыслом. Каждое движение, каждый грамм веса, каждый миллиметр амплитуды словно бы говорили ей: не останавливайся. Никогда. Ты можешь больше, чем кажется.

Только во время тренировок с максимальной нагрузкой, в ней просыпалась та девочка из Днепра, которая не умела сдаваться. Которая падала и вставала. Которая верила: если работать – работать тяжко, упорно и не жалея себя – всё обязательно сбудется. Абсолютно всё.

В зале она была не блогером, не лицом брендов, не чьей-то девушкой. Только собой. Тело слушалось, мышцы горели, пот заливал глаза – и в этом не было ни капли фальши. Зал оставался единственным местом, где ей не нужно было играть. Это было больше чем красота. Больше чем труд. Даже больше чем интеллект. Спорт был её душой. Её «самостью». Тем, что делало Анну Анной, даже когда всё остальное – подписчики, деньги, отношения – растворялось и исчезало из её памяти и сознания. Она любила эту боль в мышцах на следующий день. Любила чувство, когда руки дрожат после крайнего подхода. Любила зеркала в зале, в которых видела не идеальную картинку для соцсетей, не глянцевое совершенство, а себя – настоящую, уставшую, сильную и живую. Спорт дышал в ней. Бил в такт сердцу и мозгу. Был ритмом, оглушительным барабаном, который никогда не сбивался и управлял её телом, даже когда весь мир вокруг сходил с ума от Майданов и бархатных революций, от безумных терактов и не менее безумных ответных бомбёжек мирных городов.

И в то утро, 28 августа, она вошла в этот зал с тем же чувством, с каким заходила тысячу раз до этого. С лёгкостью, с предвкушением. И с любовью.

Тренер – Илья, в прошлом мастер спорта международного класса по тяжёлой атлетике, даже на чемпионат Европы когда-то ездил. Травма колена в двадцать семь поставила крест на большой карьере, так что теперь он работал в элитном зале в Москва-Сити с такими же, как Анна, «супер-клиентами» – богатыми и красивыми. Платили хорошо, да и был «свой среди своих» – Илью уважали. Спортсмен!

Встретил у входа, кивнул.

– Давай, Анюта, сегодня база. Разогрелась – и на присед. Работаем до отказа, потом подсобка: румынка и ягодичный в тренажёре.

– А вес увеличим? – спросила Анна, заправляя розовую прядь под резинку. А то давно уже топчемся на одном месте, хочу прогресса.

– Да куда ты гонишь постоянно, чемпионка, блин? Не переживай! Твоя сотня уже близко, добьём!

И они принялись «добивать».

Разминка. Растяжка. Пустой гриф – на плечи, присесть, встать, прочувствовать. Потом пятьдесят. Семьдесят.

– Ну что, готова? – Илья подошёл ближе, готовый подстраховать. – Сотню не дам тебе сегодня, но девяносто давай попробуем.

– А давай!

Она ушла вниз. Поднялась. Потом ещё раз. Ещё. Девяносто килограммов. Для девушки вес серьёзный, особенно для такой лёгкой как она. Штанга давила на плечи, ноги гудели, но она держала спину, держала ритм, силы хватало с избытком. Стройное, но крепкое и тренированное, закалённое постоянными нагрузками тело выло и требовало ещё.

– Дыши, не зажимайся! – голос Ильи донёсся откуда-то сбоку, словно издалека, зотя стоял он совсем рядом. – Ещё два.

Она пошла вниз. Потом вверх. Мышцы горели. В глазах чуть потемнело.

– Жим в становой потом? – выдохнула между подходами.

– Румынка сегодня. Становую в пятницу оставим. Всё по плану.

Снова вниз. Снова вверх. И вдруг…

Она не упала. Не споткнулась, не сорвалась, не повела спину. Ноги просто перестали держать. Как будто кто-то выключил рубильник.

Штанга рухнула сверху – девяносто килограммов железа, ударили по спине, отскочили, покатились по полу.

Анна лежала на мате и смотрела в потолок. В голове было удивительно пусто и ясно.

Илья был над ней через секунду, откинул штангу как тряпку, и завис бледный, трясущийся, не зная, за что хвататься – за её спину, за шею, за телефон.

– Аня? Аня, ты как? Аня!

Она хотела ответить, но губы слушались плохо, будто через наполненный ватой рот. Хотела пошевелить рукой – рука не двигалась. Ногой – нога молчала.

Совсем. Как будто их не было вовсе.

– Я не чувствую своего тела, – сказала она.

Голос был ровный. Удивительно ровный и спокойный. Как будто это говорил кто-то другой, стоящий рядом и смотрящий со стороны.

Илья побежал звать помощь.

Скорая приехала через десять минут. Реанимация – через тридцать.

Анна лежала на носилках, смотрела в потолок машины, слушала сирену и думала почему-то только об одном: «Почему я не чувствую боли? Ведь штанга упала прямо на спину. Должно же быть очень больно».

Но боли не было.

Совсем.

Глава 3. Одна

НИИ нейрохирургии имени Бурденко, Москва. Сентябрь 2025 года.

Сознание возвращалось кусками, как радиосигнал из зоны помех.

Первый раз – тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине. Она не знала, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знала, есть ли у неё глаза.

Потом – звук.

Писк. Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор – она знает этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с медом.

Теперь она слышит его вживую.

Первая мысль: «Почему темно?»

Вторая: «Я не могу пошевелиться».

Третья – пустота. Абсолютная. Как будто её залили бетоном, оставив только голову.

Она пробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.

Ничего.

Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.

Она пробует снова. Мысленный приказ – чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»

Мышцы молчат.

Левая рука – то же самое.

Ноги – тишина. Глубокая, могильная.

Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Голова живая.

Она пробует открыть глаза.

Правое – темнота. Абсолютная. Как будто глаз закрыт, но она знает – он открыт. Веки двигаются, ресницы касаются чего-то, но изображения нет.

Левое – серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется.

Она моргает. Левым глазом – серая муть. Правым – чернота.

Снова моргает. Без изменений.

Это сон. Точно сон. Наркоз ещё не отошёл. Сейчас она проснётся, откроет глаза и увидит белый потолок палаты, капельницу, медсестру с добрым лицом.

Она пробует снова – руки, ноги, глаза. С тем же результатом.

Снова. И снова. И снова.

Тишина.

Она накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом – удушье. Потом – взрыв.

Сердце колотится так, что монитор заходится визгом. Сигнал тревоги – высокий, пронзительный. Она пытается закричать – из горла выходит только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.

Она задыхается.

Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.

Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо – игла. Холодная жидкость разливается по вене.

Темнота…

Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, как мозаика, которую собирает ребёнок – криво, не попадая краями в края.

Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что не видит.

И вдруг понимает главное: этому не будет конца.

Третье пробуждение – через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.

– Доченька…

Мама.

– Доченька, ты слышишь меня? Это я, мама.

Анна хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Только тихий хрип вырывается наружу.

– Слава богу, – мама плачет. Она слышит, как мама плачет. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и говорила: «Всё пройдёт, моя хорошая». – Слава богу, ты живая…

Мать берёт её за руку. За руку, которую Анна не чувствует. Вообще. Ни тепла, ни прикосновения, ничего. Только знание, что руку взяли, – откуда-то из головы, из памяти о том, как это должно быть.

– Мам, что со мной?

– Тихо, тихо, не говори, тебе нельзя…

– Что со мной?!

Мать плачет громче. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный, будто читает лекцию студентам.

– Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы в НИИ нейрохирургии имени Бурденко. Вас привезли две недели назад.

Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами.

– У вас была спинальная ангиома, – говорит врач. – Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.

Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.

– Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. Гематомиелие.

Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.

– Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного – первого грудного позвонка. Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Это называется тетраплегия – паралич всех четырёх конечностей.

Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.

– Я никогда не буду ходить?

– Нет.

– Никогда не буду двигать руками?

Доктор сопит.

– Нет.

– Это… навсегда?

Врач молчит. Долго. Очень долго.

– Нервная ткань не восстанавливается, Анна. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, – погибло навсегда.

Она закрывает глаза. Левый глаз – серая муть. Правый – чернота.

– Сколько мне осталось?

В голосе врача мелькает удивление.

– Жить? О, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая и здоровая девушка.

Врач помолчал, подбирая слова.

– Понимаете, в момент обострения… ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» – то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз – перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы…

Он снова помолчал.

– Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать… естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели – они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете но остальным своим телом можете управлять.

Повезло…

В воздухе повисла пауза.

Анна и её мать молчали.

– Так что, – смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, – на среднюю продолжительность жизни обычного человека – разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса, пневмонии… вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре… можете прожить – он подумал, – ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.

Анна проглотила комок.

Пятьдесят лет. Не двигаясь.

– С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко. На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия – зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но… процесс оказался необратимым.

– Я ослепну?

– Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не… не чувствуете? Правый глаз – полная потеря. Левый – остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.

Анна молчала.

– Но и это ещё не всё… – продолжал врач.

Голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.

Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.

– На фоне общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования. Но…

Он замолчал. В палате стало тихо – так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце – часто, испуганно и так сильно, как у=будто она бедит по дороже в любимом зале. Проклятом зале…

– Процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности было невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда…

Он не договорил. Анна поняла.

– Вы ампутировали мне руки и ноги, – сказала она. Это не было вопросом. – поэтому я их не чувствую.

– Да.

Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.

– Две операции. Первая – через десять дней после поступления. Правая рука – нижняя треть предплечья, левая – чуть выше запястья. Ноги – верхняя треть голени. Вторая операция – через неделю, когда стало ясно, что границы некроза расширяются. Пришлось взять выше. Руки – средняя треть предплечья. Ноги – под колено, ровно столько, чтобы сохранить коленные суставы для возможного протезирования в будущем.

Слова сыпались как камни в могилу.

Анна лежала и слушала.

Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей – они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Абсолютная пустота.

И вдруг она поняла, что пустота стала больше.

Раньше там, где должны были быть руки и ноги, была просто тишина. Теперь этой тишины стало как будто… меньше? Или больше? Она не могла объяснить. Тело просто кончалось раньше, чем должно было.

– Сейчас раны заживают, – продолжал врач. – Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки, начнём формировать культи для протезирования. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.

– Физически, – повторила Анна.

За стеной всё так же капала вода. Теперь этот звук казался ей пыткой.

Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.

– Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна будет помощь психолога – мы можем…

– Не нужно.

Она сказала это так ровно, что врач поперхнулся на полуслове.

– Можно я… Я хотела бы побыть одна.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась. Было ясно что доктору трудно с ней говорить. Он боялся проронить даже лишнее слово.

Опять тишина.

Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Культи вместо рук. Обрубки вместо ног. Тело, которое кончается там, где раньше начинались локти и колени.

Она не могла это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.

Рядом всхлипнули.

Мать.

Она всё это время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач говорил.

– Мам?

– Я здесь, доченька. Я здесь.

– Ты знала?

Пауза. Длинная, бесконечная.

– Знала.

– Почему не сказала?

Мать заплакала. Громко, навзрыд, не стесняясь, не прячась.

– Я не могла… Анечка, я не могла тебе сказать… Ты и так… ты столько пережила… я думала, пусть врач… пусть он… я не могла…

Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.

– Всё нормально, мам. Я понимаю.

– Анечка… прости меня… прости…

– За что?

– Но это же врождённая патология… Я не знала, но получается это я виновата и..

– Никто не виноват. Успокойся. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.

Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало. Но маме не нужно было этого знать.

Мать подошла, села на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под тяжестью тела. Чувствовала кожей – там, где кожа ещё чувствовала.

– Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!

– Мам.

– Что, доченька?

– Ты не обязана.

Мать заплакала ещё громче.

– Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!

Анна молчала. Ей хотелось обнять мать. Хотелось прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но обнимать было нечем.

– Я знаю, мам. Я знаю.

Она лежала в темноте и слушала, как плачет мать. И думала о том, что теперь у неё нет даже рук, чтобы вытереть мамины слёзы.

Оказывается, мать прилетела на второй день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.

А теперь говорила, говорила и говорила.

– Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Краснодаре, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!

– Хорошо, мам, это хорошо.

Отец в Москву так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей.

Анна знала: отец просто не выдержит. Не сможет смотреть на неё такую. И верно – пусть лучше пусть не приезжает. Пусть запомнит её другой – с розовыми волосами, бесконечными ногами, идеальным телом, лицом богини и улыбкой на миллион подписчиков.

***

Сначала она думала что научится жить заново. Без рук. Без ног. Без глаз.

Человек ведь может приспосабливаться к любому аду. Разумный, волевой человек.

Она ведь мыслит. И слышит.

Шаги. Много. Резиновые подошвы по линолеуму – медсестры. Тяжёлые, уверенные – врачи. Суетливые, быстрые – санитарки.

Голоса. Обрывки фраз. «Давление мерить», «капельницу сменить», «в третью палату повезли».

Писк мониторов – у каждого свой ритм. Капельница – кап-кап-кап, бесконечно.

Она чувствует запахи.

Медицинский спирт – резкий, въедливый, от него слезятся глаза, которых почти нет. Хлорка – ею моют полы по утрам, она въедается в лёгкие. Чей-то парфюм – дешёвый, сладкий, от него тошнит.

Она чувствует кожей.

Душное одеяло – тяжёлое, колючее, давит на грудь. Простыня под щекой – грубый хлопок, накрахмаленная, жёсткая. Капельница в локтевом сгибе – она не чувствует руки, но чувствует точку входа, холодное, чужеродное, противное.

Она не чувствует тела.

Там, где должны быть руки, ноги, грудь, живот, – пустота. Абсолютная, вакуумная пустота. Иногда ей кажется, что она парит над кроватью, лёгкая, как пушинка. Иногда – что её затягивает в чёрную дыру, медленно, неумолимо.

Она не знает, где проходит граница её тела. Она знает только, что голова – это она. А всё остальное – чужое, мёртвое, не её.

Иногда они приходят. Голоса – разные, но слова одни и те же.

– Анна, как вы себя чувствуете?

– Хорошо.

Её молча меняют капельницу. И уходят.

Слово повисает в воздухе: «Навсегда».

Тяжёлое. Липкое. Бесконечное.

Она пробует его на вкус. Навсегда – это значит до самой смерти. А смерть, говорят, ещё через пятьдесят лет. Уж очень сильная и крепкая она девушка. Слишком здоровая. Штангой не убьёшь.

Анна то ли кашляет, то ли смеётся. Потряхивая культями.

***

Марк пришёл на десятый день.

Анна узнала его по шагам. Тяжёлые, но мягкие. Дорогие ботинки. Парфюм – Creed, Aventus. Она сама выбирала ему этот запах в Дьюти-фри перед полётом на Мальдивы.

– Аня…

Голос. Тот самый, который она слушала каждое утро. Который будил её поцелуем в плечо и словами: «Доброе утро, фламинго».

Она молчит.

– Аня, я здесь.

Шаги приближаются. Стул скрипит – садится рядом.

– Врачи сказали… я договорился с клиникой в Германии. Там специалисты по спинальным травмам. Лучшие в мире. Я заплачу, не переживай. Мы будем вместе во что бы это ни стало.

Она слышит ложь. По голосу, по паузам, по тому, как он дышит. Если бы правда – он бы говорил иначе. Уверенно. Твёрдо. А он мямлит, запинается, подбирает слова.

– Твоей маме.. она твой опекун. Ей нужно подписать бумаги, – продолжает он. – Доверенность. Чтобы я мог заниматься твоими делами, пока ты… ну, пока ты тут. Квартира, счета, контракты.

Она понимает.

Квартира в Сити – аренда полтора миллиона. Контракты расторгнуты. Денег нет.

– Конечно подпишет, Марк, – шепчет она. – Спасибо тебе.

– Аня, я…

– Знаешь… ты уходи.

– Нет, что ты? Я не брошу тебя, я хочу помочь…

– Но ты не поможешь! Никто уже не поможет. Ты… уходи, Марк. Правда.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока.

– Я буду тебе навещать.

– Не будешь.

– Да что ты такое говоришь? Я буду, я обещаю тебе!

– И зря! Лучше обещай мне другое! Что будешь помнить меня такой, какой я была. И никогда больше не придёшь! Я не хочу… я не хочу чтобы ты видел меня другой! Хочу остаться в твоей голове… как прежде. Ты понимаешь?!

Он долго молчит. Потом гладит её по щеке.

– Понимаю.

Шаги удаляются. Парфюм тает в воздухе.

Наверное, она больше его не увидит. Разве что в своих снах…

Через месяц пришло письмо от адвоката. Квартиру в Сити она снимала – договор расторгнут. Вещи вывезены, отправлены в Краснодар к родителям. Депозит – два миллиона – пропал. По договору, при досрочном расторжении не возвращается. Деньги на счетах – около пяти миллионов. Этого хватит на год или даже больше, если экономить.

Но рекламные контракты расторгнуты. Рекламодатели прислали письма с соболезнованиями и счетами за невыполненные обязательства. Пришлось заплатить неустойку.

Она не разорена. Деньги остались. Довольно много. Но о красивой жизни с панорамными окнами и розовым Porsche нужно забыть.

Машину продали. Вещи продали. Осталось два чемодана. Как тогда, при бегстве из родного Днепра.

У неё было всё – и больше нет ничего.

Кроме мамы. Папы. Хрущёвки на окраине Краснодара.

И узкой кровати, где она будет лежать до конца.

***

Первое время приходили друзья и подруги. Они передавали цветы и подарки. Травили весёлые анекдоты, рассказывали просмотренные фильмы и прочитанные книги. Потом много писали. Соболезнования, поддержка, «мы всегда с тобой».

«Аня, ты сильная, ты справишься».

«Держись, родная».

«Если что нужно – обращайся. Поможем! Помним!»

Но Аня не обращалась. Не потому что помощь была не нужна. А потому что принимать её было невыносимо. Они молодые. Богатые. Красивые.

С руками. С глазами.

Писать и приходить стали реже. Потом совсем перестали.

Она не винила их. Даже была рада. И дело было даже не в том, что у неё и у них теперь была слишком разная жизнь. И не в том, что людям не нужен друг, который не может сам даже прочитать твоё сообщение. Который лежит пластом и смотрит в потолок невидящими глазами.

Просто общение с ней вызывало боль. Жуткую атавистическую боль, сравнимую разве что с…

Она понимала. И старалась разорвать все контакты. Просила не приходить. Не отвечала на сообщения.

Игнорировала как могла.

ВК и Телега тем временем цвели своей жизнью.

Мать заходила в аккаунт, выкладывала посты. «Аня в больнице, всё будет хорошо». Миллионы лайков, тысячи комментариев: «Выздоравливай», «Мы с тобой», «Ты сильная», «Ты справишься».

Но никто из подписчиков не пришёл.

И слава Богу.

Разумеется, если эта скотина есть.

***

Мысль о смерти приходит естественно, как дыхание.

Вот только как это сделать?

Она не может пошевелиться. Не может открыть окно. Не может дотянуться до розетки. Не может ничего.

Перестать есть? Мать будет кормить насильно.

Отказаться от лекарств? Вколют через капельницу.

Она в ловушке. В собственной голове. В собственном теле, которое стало тюрьмой.

Ночью она лежит в темноте и слушает тишину.

Пищат аппараты. Где-то капает капельница. За стеной разговаривают медсестры.

Она не может пошевелиться. Не может увидеть даже собственных рук. Не может позвать никого, если станет плохо.

Она одна.

Совсем одна.

И впервые в жизни понимает, что это значит.

– За что? – Шепчет она в темноту. – За что?

Ответа нет.

Только писк кардиомонитора.

Глава 4. Контракт

Время теперь измеряется звуками.

Утро – грохот мусоровоза под окнами больницы. Лязг железа, гул двигателя, мат грузчиков у контейнеров. Потом, когда машина уезжает, насту

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.