Нина Ивановна Петровская
Sanctus Amor

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Sanctus Amor

Посвящаю Сергею Ауслендеру

Она придет

Утро. Сегодня двадцатое сентября. Я сижу на балконе, курю и думаю.

Бог знает, о чем я думаю в этот час осенней меланхолической тишины. Может быть, даже я и не думаю, а просто прислушиваюсь, как колеблются мои чувства определенно мерным дневным ритмом, просто отдыхаю после ночи.

Я давно уже не люблю и пугаюсь ночей. Сон мой прерывист и тревожен. Проснешься. Один.

Смотришь в тьму, слушаешь, как глухо бьется сердце, и приходят безнадежные горькие мысли – об одиночестве, о старости, о смерти. Тогда уже ничему не веришь, и душа каменеет.

Так вот, я отдыхаю от ночи и бесцельно смотрю вокруг.

Далеко за деревьями высокая железнодорожная насыпь, а над ней узкой полоской бирюзовое небо.

Точно тянутся рядом две ленты – желтая и голубая.

Около меня пустая заколоченная дача. В том палисаднике тоже облетают деревья, а в клумбе острыми палками торчат высокие обломанные стебли георгин.

Над желтыми березами с надорванным криком проносятся вороны. Мимо балкона по дороге медленно ползет чей-то запоздалый воз. Высоко качается велосипед. На солнце ярко горят колесные спицы, а рядом с детской колясочкой, на самом краю телеги, примостилась маленькая черная собачка и смотрит вдумчиво.

Самовар совсем потух. Сегодня я не читал даже газет…

Выхожу на дорогу. Тихо. Только листья шуршат под ногами, да протяжно кричат вороны. Отхожу в сторону. Прячусь за кустами. Сажусь под березой и уютно прижимаюсь к широкому стволу. Как хорошо, что никто не видит моего лица!

Маленькие серые мошки с прозрачными крылышками ползают по рукам.

Скоро, скоро, может быть, завтра, многие из них умрут от первого утреннего мороза, и ветер понесет неизвестно куда их маленькие холодные трупы.

Думаю о них. О странно короткой жизни, черпающей силы из солнечного луча, о их покорной, молчаливой смерти и улыбаюсь черным движущимся точкам.

Свистящей змеей вдали проносится поезд.

Встаю на пригорок и долго машу платком. В чьих-нибудь глазах запечатлеется фигура одинокого человека с белым платком.

Кому-нибудь, может быть, приснится белый платок на золоте листьев – привет неизвестной души.

Проходит час или больше – не знаю. Золотые лучи льются с ненужной лаской.

Все равно – медленно иссохнет трава, на деревьях обнажатся острые черные сучья, и северный ветер, как поздняя жалоба истомленного сердца, со свистом понесется над полями.

Я проснулся сегодня поздно. Ночью слышал под окнами шепот и шелест листьев.

Кто приходил к моим окнам? Не женщина ли, которая напрасно ждала меня целый вечер? Или никого не было, и только осень шепталась с ночью о ряде праздников, что она думает устроить. Об иллюминациях из падающих звезд, о деревьях, для которых скорее нужно приготовить самые яркие прощальные наряды.

Не знаю, кто был под моими окнами, но я не спал и не тушил свечи.

Я не спал еще и потому, что к ночи всегда падаю духом и думаю о том, что нужно забыть.

Да, те, кого ждал, не пришли. Праздник не состоялся, и вот сердце онемело.

Третьего дня я убежал от одиночества и всю ночь просидел на платформе с гимназистом.

Его товарищи давно учатся, а он все здесь.

Молодая дама, которую он любил три месяца, уехала с мужем за границу.

Когда она стояла у окна вагона, в нарядном дорожном платье, с букетом роз и улыбалась знакомым, гимназист спрятался за бочками, что ждали товарного поезда, и плакал.

– Я на будущий год кончаю гимназию, – говорил он горько, – а в это утро плакал, как приготовишка.

Так вот мы сидели с гимназистом. Он с язвительной улыбкой говорил о своей разбитой жизни, а в станционном саду шумели березы, и по линии горели зеленые огни.

Боже мой, какая хорошая была эта ночь! Мне вспоминалось счастье и мои восемнадцать лет. В эту ночь я видел самый пленительный сон.

Сегодня я не мог обедать. Котлеты так и стыли до вечера.

К моим окнам пришел шарманщик и долго играл что-то знакомое, невыносимо грустное. Я уверен, что он играл не для меня.

Сначала думал о том пятачке, что, завернув в бумажку, я брошу через загородку, а потом забыл и замечтался сам.

Я слушал, и опять ко мне пришли ночные горестные мысли.

Думал о женщине, что придет вечером. О женщинах, которые приходят по вечерам в наши одинокие комнаты.

Вот наступает вечер, и они идут. Каждая со своей маленькой, нежной тайной.

Ни один из встречных не узнает, какой дар несет она сегодня.

Это будет известно только на рассвете, когда мужчина длинным взглядом проводит ее, уходящую.

Тогда в его глазах, как в раскрытой книге, можно будет прочесть – приходило это счастье или только его больная безжизненная тень.

Солнце заходит в тучи. Желто-ржавой полоской сквозит из-за деревьев холодная заря.

Надеваю пальто и поднимаю воротник.

Осенью темнеет быстро. Не успею выкурить двух папирос, как стемнеет совсем.

Скоро придет женщина. Моя душа покорно никнет. Я уже чувствую себя выхваченным из обычного строя чувств и начинаю лихорадочно дрожать.

Так всегда перед встречами с ней. Хочу их и знаю – не нужно.

Пальцы стынут от холода. Березы шуршащими листьями говорят со мной о счастье.

Оно проходило по этой дороге мимо них. Они не забыли.

Оказалось не то. Ко мне просто пришла не та женщина, которую я ждал, и праздник не состоялся. Это случается часто. Ждут одну, а приходит другая. Сначала не знаешь, а потом…

Вот она подходит к калитке. Идем на балкон, садимся на ступеньках.

– Я ждала тебя вчера, – говорит она с легким упреком. – Почему не пришел?

– А это не ты приходила к моим окнам ночью? – спрашиваю я.

– К твоим окнам? Ночью? – удивляется она. – Что за странные у тебя мысли? Зачем бы пришла я к твоим окнам? Вчера, ожидая тебя, я укладывала вещи – ведь завтра мы едем. А ночью вернулся муж.

Смотрю на нее. Маленькая. Закуталась в белый платок. Лицо спокойное. Так разговаривают жены на пятый год брачной жизни.

Ночь прильнула к деревьям. Березы молчат и думают что-то долгое, упорное, жестокое.

В груди у меня невеселая, странная легкость.

– Так, значит, это не ты приходила к моим окнам? – спрашиваю я, улыбаясь.

А вот та, другая, о которой я тоскую всегда, – она пришла бы. Кто знает, не простояла ли бы она там до утра… Правда, она побледнела бы за ночь, у ней не было бы твоих цветущих щек… Но как бы мы встретились утром!

– Что ты говоришь? – не понимает она. – Кого ищешь? Если ты ждешь кого-то еще, значит, ты не любишь меня. Или от одиночества и праздности у тебя такие безумные мысли?

О, какая у меня легкость в груди!

Мне тепло, я смеюсь, точно пьян я сегодня.

– Слушай, – говорю я просто, – это ошибка. Ты не та – вот и все. Она могла бы иметь твое лицо, твои прекрасные глаза, твой нежный, умный лоб, но пришла все же не она, а ты.

Вот ты в час свидания аккуратно укладываешь вещи, а после спокойно спишь рядом с твоим мужем в вашей семейной спальне… А у той, которую я жду, не будет ничего, кроме любви, потому что ее душа от века отдана мне.

Она встает со ступенек. Маленькая. В белом платке.

– Да, – говорит она, гордо выпрямляясь, – ведь это один из наших обычных разговоров.

– Я должна бросить мужа, должна думать о тебе и день и ночь, до рассвета страдать у твоих окон… Что должна я делать еще?

Но ты забываешь, что кроме любви есть еще жизнь.

Слово «жизнь» она произносит, как угрозу. Ходит по дорожке. Глаза у нее, наверно, острые, холодные…

А впрочем, какое дело мне до ее глаз! Подходит близко. Берет мои руки.

– Тобой завладело безумие, – говорит она грустно. – Опомнись! Разве есть на свете такая любовь!

Боже мой! Я смеюсь, я точно пьян. А березы все думают свое, злое, беспощадное, упорное.

– Ну, довольно, – говорю я просто. – Я только не знаю, почему мы расстаемся именно сегодня, а не полгода назад и не в первый час первой встречи. Видит Бог, не знаю.

– Что ж, прощай, – говорит она оскорбленно. – Даже из любви к тебе я не перестану быть собой.

Протягиваю руку. Смотрю в лицо еще раз, с последней надеждой.

Нет! Не та.

Опять ночь. Но мне не заснуть. Только плотней застегну пальто и останусь на балконе.

Некоторое время борюсь с тяжелым оцепенением. Я совсем обессилен этой встречей. Но мне хорошо.

Никто не смотрит в лицо, никто не язвит обидой, не называет «безумным».

Я опять могу думать о чем хочу неспешными волнами набегающих мыслей.

… Она, та, которую жду я всю жизнь, – она придет!.. В эту ночь где-то далеко или близко она томится по мне, никнет, как бледный стебель без солнца.

Она придет, и жизнь тихо озарится изнутри.

Каждое мое слово вызовет глубокий гармонический отзвук в ее поющей душе, и мне не нужно будет кричать, как с глухими.

Может быть, она совсем близко, и только дни между нашей встречей… Или она далеко, на севере… У нее смуглое, словно изваянное из камня лицо, а в глазах цветет любовь и синяя глубь суровых фиордов.

Она придет! Она придет, – говорю я, прижимая к груди холодные руки. И плачу.

Ночь с извечной печалью прильнула к земле и шепчет черными губами: придет!.. после смерти.

1904

Ложь

Кто ты? Я видел тебя два раза и не знаю, была ты или приснилась. Постой. Я вспоминаю. Мы стояли где-то наверху. Пахло влажной землей, над головами низко свешивались широкие вырезные листья. Непонятное и грубое шумело внизу. Белые столики рядами и отдельные у стен. Много чужих лиц. Я только сейчас их вспоминаю, а тогда мы не видали никого. Наклонились под листьями. Онемели. Близко.

Слышала, как у меня билось сердце? Светлым прозрачным вином наполнилось до краев и билось медленно, медленно – как перед смертью. Твое лицо у меня на плече. Чужое непонятно-прекрасное лицо. Волосы твои что-то пели, прикасаясь к щеке.

Что это? Откуда? «Не знаю… Это музыка». Слушаем бледные. Концы пальцев похолодели. «Где вы живете?»

Смятый белый листочек невинно прилег на отсыревший камень перил. От движенья карандаша протянулась тонкая незримая нить между двумя еще вчера далекими жизнями.

Напишете?

«Да».

Внизу фонарики. Белые, красные вздрагивают между ветвями. В прихожей шумно… Кто-то потерял калошу. Хлопают двери, врывается холодный белый пар. Бубенчики звенят у крыльца. Прощайте?..

«Нет, мы вместе».

Уже утро. Кто украл ночь? Будто не было ее. Только там под листьями чувствовали мы ее. Помнишь?

Не забыла, как ехали? Или это снилось под утро? – Светлое жемчужное небо, снег посинел. Белая скрипящая дорога. Бубенчики звенят точно вдали. Хочется лечь в мягкий синий снег. Широко открытыми глазами утонуть в светлеющем небе. Чтобы руки, твои поющие нежные руки, ласково легли на захолодевший лоб. Пусть, медленно изнемогая от радости, бьется сердце. Хочется тихой белой смерти под утренний звон колоколов.

У тебя печальные глаза. Кто ты? Почему ты так просто вошла в мою жизнь?

«Не надо спрашивать. Нужно покорно приближаться к любви. Мы так мало любим. Встречаемся и уходим, может быть, навсегда. Не хочется узнать, подойти; думаешь – успею. Посмотри мне в глаза. Вот так. Сегодня нас поцеловала судьба».

Едем почти молча. Держу твои руки. О чем-то простом и ясном рассказывают ласковые пальцы.

Зимний рассвет медленно преодолевает ночь. На мосту еще фонари горят, а сквозь высокие железные арки уже видны просветленные снежные дали.

Твое лицо бледно и серьезно. Тонкие серебряные лучи протянулись от него к сердцу.

И сердце бьется медленно-медленно, точно перед смертью.

Не помнишь, как мы расстались?.. У ворот дворник в мохнатой шубе – чудовище городских ночей. Где-то с острым звуком соскребают снег. Иду по белому пустынному двору. Была ты или только приснилась под утро?

День был длинен и грустен, о нем не стоит говорить.

Вечер. Я у тебя в незнакомой комнате. Морозной паутиной затянулось узкое окно.

Где-то далеко одинокий электрический фонарь. Тени пляшут на стекле.

Мы забыли, что это самая обыкновенная комната, с цифрой на дверях. Всем чужая. С постелью, где часто спят равнодушные приезжие люди. Самая обыкновенная комната – обои с цветочками, умывальник выкрашен желтой краской, на дверях номер – 139. На столе, на белой скатерти, тикают мои часы.

Сидим близко, тесно прижались. Медленно сливаются холодеющие губы. Хочется говорить шепотом.

– Ты отдалась бы мне радостно?

«Да».

– Ты ждала меня?

«Да».

– Ты моя?

«Да».

Постой. Тише. Слушай музыку. Вот звенящие волны отделяются от твоего тела. Рассказывают о тебе. Я знаю, ты близкая. Мы мало говорим, но посмотри, как свободно и легко ты прикоснулась к моему сердцу. Уедешь, а светлая солнечная полоса надолго протянется за тобой. Буду смотреть тебе вслед с тихой благодарностью.

Смотрим друг на друга строго, торжественно, точно даем большую клятву.

Уже поздно. Электрическая лампочка вспыхивает пронзительным светом. Поправляем белую сдернутую скатерть. Мы устали. Мы – как астры в тесной уборной после представления. Не хочется снимать пышных царственных мантий. А уже ждет опять знакомое платье, такое поношенное… Улыбаемся смущенно, грустно. Руки у меня дрожат. Опять оборвалась пуговица у пальто.

Последний раз смотрю на дверь – 139. Длинные, длинные ступени вниз…

У моих ворот тот же дворник в мохнатой шубе. Поднимаюсь по лестнице. Долго, долго снимаю пальто.

На столе остатки грустного ужина, потухший самовар. Жена сегодня не дождалась меня.

«Ты – вернулся?» – спрашивает она через стену.

Я не узнаю голоса. Но это она. Кто же еще! Все позади. Я вернулся! Сейчас, сейчас…

1907

Раб

I

Темнеет. На озере серые волны. Сосны почернели и шумят.

Я уезжаю. Уложил вещи, уплатил счета, порвались все нити, что 2 месяца связывали меня с маленькой летней комнатой. Через час пустая, холодная, она безжизненно затихнет до будущей весны.

Последний раз стою у окна, и туда, в шумящий мрак, горько улыбаюсь соснам, гранитам, бледному небу – голубоокой стране шлю печальную благодарность за отошедшие ясные дни.

Два месяца назад приехал я сюда, как беззаботный, летний гость. Тогда зацветала сирень, и на террасе чуть завивался нежно-зеленый, тонкий хмель.

Меня провожала жена. Усталая, грустная, в пыльном дорожном платье, она сидела на постели и с горьким упреком смотрела мне в глаза. Обижалась, что я хотел остаться без нее, не понимала радости уединения.

Когда мы прощались, в глазах ее стояли злые, упрямые слезы, а мне хотелось петь, смеяться, убежать от ее вагона прямо в шумящий незнакомый лес. Целовать там розовые стволы тоненьких сосен, забыться в душисто-зеленом мраке, не помнить, не думать, не знать ничего.

В маленьком домике над тихим озером нас поселилось четверо – два финна с бронзовыми лицами, знающие только свой непонятный и трудный язык, я и она, – та, которая ходит сейчас по пустынному берегу, ломая тонкие пальцы.

Мы познакомились вечером первого дня.

Бледным золотом горела сапфирная вода. Золотые искры сверкали в черных волосах. Грустное лицо тихо розовело в бархатно-теплых лучах.

– Вы одна здесь?

«Одна».

– Можно посидеть около вас, на этом камне?

«Можно».

Улыбнулась просто, ясно, как ребенок.

Погас золотой пожар, похолодела, побледнела вода, воздушным серебром засияла вдали. В молитвенно-строгой тиши наступила белая, северная ночь.

В старой лодке, плотно врезанной в остывший песок, сидели мы двое.

Я слушал нежный незнакомый голос, смотрел в непонятно дорогое лицо, и казалось мне, что ласковые свежие пальцы тихо касаются моего темного сердца, никогда не знавшего счастья.

Разве жизнь моя с той, что десять лет называлась моей женой, не была тяжелым подвигом, вечной тоской по ней, по незнакомой женщине с печальными глазами?

С тех пор прошло два месяца. Воплотилась мечта. После долгой муки мы нашли друг друга, мы были вместе, мы любили.

Я не помню, когда она приходила, я не знаю, как мы расставались, точно длилась одна бесконечная брачная ночь.

А маленькие серые конверты, надписанные ломающимся детским почерком, все с большим упорством ложились по утрам у моей – у нашей постели.

И вот около сложенных вещей стою я, как вор. Через час в опустелой комнате она останется одна.

Может быть, задыхаясь от слез, она упадет на наши холодные подушки и здесь, как труп, пролежит до утра. Может быть, останется у черного окна, и в шелестящий мрак, с упорным отчаянием, с немым проклятием вонзятся острые, блестящие зрачки.

Я буду далеко.

Завтра ночью, вся теплая и розовая от сна, маленькая женщина спрыгнет, ликуя, со своей одинокой постели и привычно страстным поцелуем разожмет мои немые холодные губы. Увижу знакомые стены, строгие ряды книг на высоких полках, мой забытый письменный стол. Вся жизнь моя вновь сожмется роковым безысходным кольцом, но я не захочу ничего, кроме этой комнаты, что покидаю… Знаю, все знаю!

Я бегаю от угла до угла, от утла до угла.

Закрываю глаза…

Блаженно-ясное лицо выступает из мрака.

– Ты со мной навсегда?

– Навсегда, – отвечаю я чуть слышно.

– Я знала, знала, мы не можем расстаться, – говорит она, улыбаясь.

– Мы не можем расстаться, – повторяю я тихо.

Маленькая женщина со смешным, полудетским лицом грубо встает между нами.

Десять лет я знаю это лицо, эти властные слабые руки. Во все минуты, когда я хотел быть собой, она приходила такая. Что-то привычно-теплое, сонное, качающее, как колыбель, волнами движется от нее ко мне и медленно омрачает сознание. Хочется лечь, задремать, странно жажду я ее покоя и тепла.

… Она медленно входит в комнату. Лицо у нее, в сумраке, белое, красивое, бездумное, как у мертвых. Стемнело совсем. За окнами черные сосны и мрак.

Сидим рядом на белой несмятой постели. У нас холодные, холодные руки. Я знаю, ей хочется плакать, дико и громко стонать, но говорит она просто, и голос ее ясен, как всегда.

– Поцелуй меня, – говорит она.

Свершается печальный и страшный обряд. В жуткий мрак, в глухую, безгрезную ночь увлекает покорное, страстное тело.

– Я твой, возьми мою жизнь, мою душу. Я твой навсегда.

Померкшие влажные глаза смотрят точно с далекого, тихого дна.

Мы двое рядом. За окнами высокие черные сосны и мрак.

Нужно решить все, сейчас, немедленно. Кажется, так просто с беззаботным смехом вскочить с этой страшной постели, вместе раскрыть уродливые чемоданы, выбросить книги, вещи, белье, раскидать их везде, сказать ей только одно, одно слово, – а потом – взять белый лист и беззаботной рукой убить маленькую женщину с ее ненужной десятилетней любовью.

Она встает, прямая, строгая, лицо у нее как белая каменная маска. Несколько мгновений смотрим друг на друга, мы – оба навсегда простившиеся с жизнью. Целую ее руки. В глазах моих, как в зрачках убийцы, навсегда запечатлеются дрожащие белые пальцы.

Вдоль темных заборов я еду, как вор. Сосны шумят, плещут сырые волны, камешки шуршат на берегу. Мне холодно, мне так холодно, точно вся грудь моя превратилась в кусок голубого прозрачного льда.

II

Ночь. Черные сосны качаются в мозгу.

Меня встречает жена.

В спальне две постели сдвинуты рядом. Так было десять лет назад, так будет всегда.

Сидим мы близко, раздетые, в белых рубашках. Мне стыдно моего полуголого тела. Хотелось бы быть здесь в застегнутом черном сюртуке, в высоких колющих воротниках. Смотрю на близко склоненную полную шею жены, и тусклый, белый туман застилает глаза.

Медленно, медленно сдавить пальцами упругую белую шею, долго смотреть в помертвевшие от ужаса глаза, потом бросить ее, обезумевшую, дико захохотать, закружиться по комнате в белой, короткой рубашке и все хохотать, хохотать…

Она придвигается ближе, круглые, голые руки легли мне на плечи, в глазах знакомый пьяный призыв.

«Я не видала тебя два месяца», – говорит она, значительно улыбаясь.

Маленькие руки грубо-привычным движением касаются тела. Ложимся мы близко. Полуголая, счастливая, торжествующая, она бесстыдно тянется ко мне.

С открытыми глазами я глухо падаю во тьму.

– Прости меня, ты знаешь, я твой,– шепчу я чуть слышно в немую, отошедшую даль.–  Я кук-ла, – говорю я жене.

Она не понимает и смеется последним бессмысленным смехом… Я кукла…

Черные сосны качаются в мозгу.

1906

Весной

I

Тоска по той, что ушла из моей жизни навсегда, каждый год возвращается вместе с весной.

Весна всегда приходит в январе. Говорят, что она начинается в марте, но это неправда. Уже после нового года в слишком алых закатах проступает ее воскресающий лик. В прозрачных сумерках длинного, тонко-звенящего январского дня я чую ее нежную поступь и говорю: слышите – весна!

Не верят, смеются как над безумным. Улицы в снегу и холодно – какая весна!

Пусть! Я дышу ею с января, они позже – не все ли равно.

Эта весна третья без нее, а душа все печальна и верна. По-прежнему висит ее портрет, только я плотно закрыл его белой кисеей.

Точно из гроба, смутно выступает высокий лоб, потемнели и впали глаза. Плечи, платье, нежная шея слились, их не различает взгляд.

Не нужно смотреть, довольно вспоминать. Мое горе смирилось и стихло за годы.

Но весной какой-то странный обман овладевает душой. Знаю, что не увижу, но жду. Приношу цветы – тоненькие мучительно пахнущие нарциссы, спускаю зеленые шторы, по утрам не выхожу из дома – жду. К вечеру розовые отблески прощального солнца тихо догорают в небе. Над головой оно высокое, бледно-зеленое, как хрусталь, а горизонт в крови. Улицы такие широкие, словно раздвинулись, чтобы дать дорогу весне. На снегу воздушно-синие тени близкого вечера.

В этот час колокола поют нежными серебряными голосами, в этот час под темными сводами церквей зажигают высокие желтые свечи, а в голубеющие четырехугольники высоких окон вдумчиво и грустно смотрит весна.

Хожу и жду ее. Разве невозможна встреча? Так просто. Вот в толпе мелькнет ее тонкая неловкая фигурка. Черная шапочка слегка сдвинута на затылок, нежный очерк бледного лица. В синих глазах весенняя ясная даль.

И кажется, что плывет она выше земли, такая далекая грубой улице, где звенят конки, кричат извозчики и из хлопающих дверей булочных пахнет свежим хлебом.

Я забылся, я странно вышел из круга точных впечатлений. Она впереди идет навстречу.

Черная шапочка, тонкая фигурка. Ты! – вдруг безумно дрогнет сердце.

Проходит близко. У этой розовые щеки, черные глаза и рядом ребенок. В толпе я не заметил ребенка.

Встречаемся. Проходит молча, чужая. Не знает, что один миг была чьей-то прекрасной мечтой.

Еще одна. Опять острый толчок в груди и грустный смех на губах.

Иду. В холодном мраке издрогло сердце. Улицы вновь тесны. Кое-где блеснули фонари, снег морозно горит.

Кто сказал, что весна? Просто зимний вечер и час обеда. Вхожу в ресторан. Режущий свет электрических ламп больно ударяет в глаза. Стонет румынский оркестр. Эстраду украсили камелиями, а их не бывает весной.

В руках длинный листочек – меню. Все так просто.

Но ведь третья весна без нее. Сегодня вспомнил, что за три года не целовал ни одной женщины, и рассмеялся.

Опять были сумерки. Колокола звонили, небо гасло, тени близкой ночи ложились на снегу. Вспомнил ее глаза, губы – детские розовые губы с приподнятыми уголками вспомнились так ясно.

Вышел на улицу. Опять верил. Хотелось идти с закрытыми глазами, чтобы где-то на повороте неизвестного переулка, около незнакомого дома открыть их и сказать: ты!

II

– Не узнаете меня? Мы встречаемся целую неделю каждый вечер, и вы ни разу не поклонились мне.

Вежливо извиняюсь, жму маленькую руку в белой перчатке. Остановились под фонарем. Тень падает ей на глаза. Какие они? Черные, синие, серые – не знаю.

Вообще я ничего не знаю о ней. Кажется, ее зовут Ольгой. Где-то встречались, и я никогда не сказал с ней ни слова. Тень закрывает ее глаза, освещены только губы и подбородок.

Грустно изогнутые розовые губы с тонкими уголками – я никогда не замечал их.

Смотрю на них, улыбаясь, и говорю:

– Вы знаете, я три года не целовал ни одной женщины.

– Правда? – спрашивает она серьезно.

– Правда, – отвечаю я грустно.

Идем рядом.

– Весной хочется умереть, – говорит она. – Самое жестокое и горькое вспоминается весной – вы замечали?

Молчу.

– Какая тоска! – говорит она, стискивая зубы. – Нужно жить, чтобы от каждого мига где-то расцветали цветы. А вот мы с вами каждый вечер выходим на улицу и ждем чего-то. Может быть, нас много, но мы редко узнаем друг друга. Ходим и ждем. Чего ждем?

Останавливаемся у какого-то подъезда.

– Зайдите, – говорит она, отворяя дверь.

Поднимаемся по лестнице. Электричество ярко – не смотрю ей в лицо.

В незнакомой комнате темно, только из окон печальный пепельный свет. Садимся рядом, близко. Беру ее руки. Они нисколько не напоминают тех, о которых я тоскую три года, но от теплых пальцев струится такая нежность, такая нежность…

– Нужна ласка, ласка, – говорит она, прижимаясь к моему лицу. – Не твоя ко мне, не моя к тебе. Не знаю чья – все равно. Ласка и нежность, как дар нашей неведомой судьбы. Если она не будет приходить, нас злобно стиснут стены, задушат улицы, нас убьет одиночество, и нашего крика не услышит никто…

Говорит, а тонкие волосы, лаская мой лоб, договаривают что-то печальное и важное, чего не смеют сказать слова.

Пепельный свет тонким дымом окутал близко склоненное лицо. Что-то пронзительно-грустное, как надорванная струна, звенит в незнакомой комнате.

Немо, беззвучно, томительно длинными поцелуями мы рассказываем друг другу трагедии наших одиноких дней.

Мягкие волосы незнакомой женщины, прикасаясь к лицу, поют печальные мелодии.

– Должно быть, поздно.

– Я понял. Благодарю, – говорю я, прощаясь. От ее пальцев струится такая нежность.

Электрическая лампочка на лестнице вспыхивает в последний раз. Улицы тихи и белы. Зимняя северная ночь сурово смотрит в глаза.

1907

Я и собака

Ждем ее – я и собака.

Дрогнем в ноябрьском тумане – две жалкие черные тени. Я на скамейке, Локи у ног. Мое пальто отсырело и тяжело давит плечи. Локи грязен, как бесприютный уличный пес.

Ждем ее четвертый вечер, четвертую ночь.

В поздний час в конце бульвара меркнет желтый четырехугольник кафе. Кто-то маленький и юркий быстро гасит длинную цепь фонарей, и над нами опускается серый безрадостный мрак.

Тогда мы уходим до завтра. По тротуару тянутся две медленные тени – моя и собачья, со смешными вытянутыми лапами, с уродливо-мохнатой головой.

Дома нас не ожидает никто. На столе четвертую ночь стоят нетронутые приборы и полная бутылка вина. А на постели мертвыми углами белеют несмятые подушки.

Дни исчезают. Я не знаю, куда деваются дни. Может быть, сплю я днями, и мне видятся странно-блаженные сны. А как стемнеют, мы опять на бульваре.

Я жду, потому что она сказала: «приду».

Если бы Локи умел говорить, в эти смертельно-холодные безжалостные ночи мы вели бы длинные, печальные беседы. Одно и то же каждый раз.

Мы говорили бы о страданье, о темном терпеливом человеческом горе, воспоминали бы прошлую радость – ее синие глаза, ее руки… Жестокие нежные руки в колючих сверкающих кольцах, которые ласкали мои волосы и его мягкие кудрявые уши.

Быть может, мы плакали бы вместе горестно, тихо и сладко. Но Локи молчит, и в тоскливо-красных собачьих глазах лишь мертво дробятся желтые веселые огни.

… Она пришла, когда я перестал уже ждать.

Так же ярок был четырехугольник кафе, так же бледен и холоден туман.

Локи бросился к ее ногам. Я взял руку и укололся о кольца.

Стоим под фонарем. Вижу лицо ее. Страшное лицо женщины, которая перестала любить.

– Я еду на один вечер, – говорит она небрежно и смотрит дерзко, прищурив глаза.

– Отчего ты молчишь, точно не радуешься нашей встрече? Убери собаку, – просит она, с отвращением подбирая шелестящие юбки. – Не понимаю, зачем ты всюду таскаешь его за собой!

Мне хочется схватить и сломать ее руки. Вот так, – сжать выше локтя и услышать хруст костей. Хочется дико закричать, сцепиться в один безобразный клубок и валяться по грязи вместе с ней, красивой, нарядной, в шумящих шелковых юбках.

Хочу боли, ужаса и уродства, но складываю губы в спокойную, приветливую улыбку. Закуриваю папиросу и отвечаю: «Правда, Локи мне самому надоел. Я подарил его одному приятелю, и он возьмет его на днях».

Но она уже забыла о собаке и смотрит в лицо мне острым подозрительным взглядом, как пойманный хищный зверок. Может быть, она думает, что я хочу ее убить. Но вид у меня безопасный. Я не прячу рук и вообще не похож на убийцу.

Все обошлось так просто. Она успокаивается и небрежно бросает:

– Ну, прощай! Как-нибудь зайду к тебе. Ты бываешь дома по вечерам?

Я наклоняю голову церемонным поклоном:

– Конечно, и очень часто. Я начал одну большую работу и к тому же, кажется, немного простудился. Ты застанешь меня в любой час.

Чуть касаюсь губами руки. Веду до экипажа. Заботливо укрываю пледом платье, снимаю шляпу и смотрю, как, быстро вращаясь, исчезают в тумане желтые спицы колес.

Мы стоим долго. Может быть, слишком долго для прощального приветствия на улице.

Волосы у меня совсем мокрые. Я забыл надеть шляпу и никак не могу понять, зачем она в руках, почему так странно смяты сырые поля.

Домой мы не идем, а едем. У меня явилась упорная мысль – в эту ночь хочу быть там, где она.

Одеваюсь долго и тщательно. Черный сюртук сидит на мне, как хорошо прилаженный футляр.

«Черные сюртуки так сидят на покойниках, – думаю я, оглядывая себя в зеркало. – А надевают мертвым белые галстуки? Совсем не знаю, принято ли надевать им белые галстуки?..»

– Прощай, Локи, – говорю я и беру его тонкую, мокрую лапку. У него влажные печальные глаза.

Я приехал поздно. Уже кончался их веселый праздник. По белой лестнице спускались нарядные женщины, но из зала еще неслась музыка.

Прислонился к высокой колонне. В зеркале напротив моя прямая траурная тень.

Глаза со странной верностью отыскали ее.

Кто-то высокий и стройный уверенным движением обнимал ее талию, и всякий раз, как на повороте совсем у моих ног легким облаком взлетало ее платье, сердце делало острый безумный толчок, и, чтобы не упасть, я плотней прислонялся к колонне.

Последние медленные звуки нежно вздохнули на эстраде.

Она совсем рядом. Вижу лицо ее – бледное, со слишком алыми жадными губами, со знакомым выражением в опьяненных счастьем глазах.

Она увидала меня.

– Ты здесь? – говорит она, стараясь улыбнуться. Зрачки ее сузились, губы побледнели. – Но ведь у тебя большая работа и ты болен?..

– Все это правда, – отвечаю я просто, – но мне вдруг захотелось увидеть тебя еще!..

В ее глазах вспыхивает что-то низкое, трусливое.

Наверно, она думает, что я хочу ее убить. Может быть, ей хочется позвать на помощь того, нового. Мои руки в карманах. Что я там прячу?

Я медлю, улыбаюсь, мне нравится эта игра.

Наконец, вынимаю руки и поправляю волосы. Ничего нет. Ее губы складываются в презрительную усмешку.

– Уже поздно, – говорит она и ищет кого-то глазами в редеющей толпе.

Тот высокий и красивый, что будет ласкать ее до утра, накидывает ей на плечи пушистый мех.

– Уже поздно, – повторяю я за ней и в последний раз укалываюсь о кольца.

По лестнице за ними я иду медленно и важно.

Но почему я один в опустелой прихожей? Кто-то с длинными торчащими усами держит мое пальто. Долго не могу попасть в рукава. С трудом застегиваю пуговицы и выхожу.

Туман совсем закутал улицы и дома. От тусклых отсветов фонарей он кажется желтым и густым, точно липнет к телу и лицу.

– В такую погоду ужасно легко простудиться, – говорит кто-то около меня.

– В такую погоду ужасно легко простудиться, – повторяю я и смеюсь. У меня совсем мокрая голова. Я опять забыл надеть шляпу.

Я иду. Мне кажется, что тянется все одна улица. Все будет длиться ночь, никогда не увижу ни солнца ни неба. Мне холодно. Мне так холодно, что пальцы мои перестали двигаться и стали как деревянные. Я так одинок, что если я умру сейчас, то завтра никто не вспомнит моего имени.

Вспоминаю о Локи и ускоряю шаги.

Вот мы опять вдвоем. Он тихо и радостно визжит. Белый фонарик ярко вспыхивает над столом, где все так же чинно стоят нетронутые тарелки. В углу холодная несмятая постель.

– Локи, – говорю я серьезно, – мы будем ждать ее и сегодня, и завтра, и всегда. В светлое безумье ожиданья превращу я всю мою жизнь. Может быть, она вернется, может быть, туда, где дико ликует пьяная страсть, холодным, нежным облаком приникнет к изголовью моя покорная любовь, и она вспомнит меня и тебя, и эту комнату, и розовые блески камина на белой постели… Может быть, Локи?

Собачьи глаза в темном раздумьи смотрят на огонь.

1907

Бродяга

Мое счастье было кратко. Я принял его, как чудесный неожиданный дар, и оно покинуло меня, еще юное, живое, навсегда озарив мои дни.

С той женщиной, о которой я говорю, мы встречались в продолжение двух лет.

Иногда я видел ее мужа – всегда мрачного молчаливого человека. Иногда слышал какие-то странные рассказы об их жизни, но, встречаясь, не замечал ее глаз, быстро забывал лицо и никогда не предчувствовал нашей любви.

Началось это на каком-то ужине в ресторане, куда мы оба попали случайно.

За столом оказались рядом. Почему? Я никого не просил об этом.

Долго не замечали друг друга.

Потом говорили о чем-то пустом, обоим не нужном, и она скучала.

Вокруг было шумно, но не весело. Пели цыгане. Ночь проходила незначительно, плоско, подобная многим, о которых так легко забываешь наутро.

Но я замечал – особая острая грусть в какой-то час всегда опускается над рестораном.

Может быть, это только утомление, ядовитый звон отравленной крови, которая хочет под утро покоя, а может быть, что-то иное, всегда сторожащее за сознаньем, говорит людям: вы хотели забыть… но я здесь. Я всегда с вами, я все вижу!.. Не знаю, что это, – но этот час отмечаю всегда.

Тогда усталая певица со слишком подведенными глазами непременно поет какой-нибудь надрывающий избитый романс.

Тогда женщины со странной дрожью в пальцах отвечают на наше пожатье, и в глазах их вспыхивает печально-нежный растроганный блеск.

Они шепчут вам ночные лживые слова, над которыми вы безжалостно смеетесь наутро.

Но здесь, под безвкусно яркой люстрой, на мягких захватанных диванах готовы дать самое безумное обещанье.

У той, что сидела рядом, было неподвижно-спокойное лицо. В первый раз я заметил ее глаза. Так смотрят маньяки – упорно, долго, в одну точку.

– О чем вы думаете? – спросил я с любопытством.

Она взглянула и улыбнулась – грустно, красиво.

– Я думаю о любви, – ответила она просто. – Всегда о любви. Смотрю в глаза, угадываю темные тайны душ, слушаю мелодии голосов и все спрашиваю – не здесь ли?

– Кто? – спросил я, не понимая.

– Любовь.

Тогда я засмеялся и сказал: «Посмотрите так и на меня. Может быть, здесь?»

Она посмотрела. Внимательно, вдумчиво, строго, точно не слыша шутки, и ответила:

– Может быть. Трудно угадать, кого уже отметила любовь.

Из-за стола вставали. Электричество погасло. Принесли свечи. Красные стены кабинета потускнели. На столе апельсинные корки и недопитые стаканы. У женщин смятые прически, под глазами синие тени.

Поздно. Но отчего мне так не хочется прощаться?

– Мы вместе? – спросил я несмело.

– Да.

И вот на рассвете по синим оснеженным аллеям мы ехали вместе. Она мне казалась прекрасной. Я держал ее руки и восторженно смотрел в лицо.

– Может быть, здесь?.. – спрашивал, сжимая ее пальцы.

– Может быть, – отвечала она просто. И лицо у нее было чуть-чуть грустное, чистое и покорное, как у монахини.

Я проводил ее до подъезда. Звонили к заутрене. Улицы были пусты и белы. Холодная утренняя грусть сжимала сердце.

– Придете? – спросил я робко.

И голосом ясным, торжественно простым, от которого рассеялось последнее впечатление случайности этой ночи, она сказала: «Приду».

Так это началось.

Она пришла вечером, на другой день. Все было так просто. Светила луна. Перекладины рам черными крестами лежали на полу. Все та же моя комната, каждый уголок которой я знаю наизусть. Но в нее уже вошло что-то новое, тревожное. Тайна чужой неизвестной души.

– Кто вы? Откуда вы? Почему я не знаю о вас ничего?

И она ответила:

– Не нужно спрашивать. Все внешнее обычно до тоски, и оно, как всегда, ложь. А правду я уже сказала. Я бродяга, скитаюсь по душам и все жду встречи с той любовью, что вижу только во сне.

– Какая же она, эта любовь? – спросил я, и у меня дрожали губы. Она наклонилась. Близко. Я видел странные, сосредоточенно блестящие глаза. Такого выражения я не видал уже после ни у кого, никогда, всю жизнь.

– Моя любовь то, что называют «безумием». Это бездонная радость и вечное страдание. Когда она придет, как огненный вихрь, она сметет все то, что называется «жизнью». В ней утонет все маленькое, расчетливое, трусливое, чем губим мы дни. Тогда самый ничтожный станет богом и поймет навсегда великое незнакомое слово «беспредельность».

Я встал перед ней на колени и ответил:

– Та любовь, о которой ты говоришь, – чудо, и я чувствую – оно уже коснулось моей души. Вот я перед тобой. Возьми меня, веди, учи.

Ее глаза широко раскрылись и загорелись, как огромные черные камни. Губы изогнулись в истомленно-жадной улыбке, точно хотела она выпить, как острое душистое вино, всю мою душу, весь трепет первой мучительной страсти.

Такая была наша первая ночь.

Я не знал ее жизни.

На рассвете провожал до подъезда. Грубо хлопала дверь. Замирали шаги, и я оставался один. Помню, еще подолгу стоял под фонарем. Изумленный, выхваченный из обычного строя чувств. Точно хотелось проснуться, но не мог.

Она приходила. Я запирал двери и тушил огни. Исчезала комната. Становился далеким и чуждым весь мир.

– Тот ли я, кого ты ждала? Та ли это любовь? – спрашивал я с тоской. – Видишь, я весь твой. Без тебя нет ни жизни, ни чувств, ни желаний.

С белых подушек смотрели неподвижные, жадные глаза, и в темной комнате, далекой миру, звучали безумные, странные речи:

– Так, так нужно. Говори, не умолкай. Ты чувствуешь, как в твою душу вонзается что-то острое, режущее, как нож? Ты хочешь умереть? Вот здесь, сейчас, рядом со мной?–  И смеялась тихо и жутко: – О, милый, милый, милый!..

Так прошло много дней. В них утонуло прошлое и закрылось туманом будущее. Может быть, это длилось бы бесконечно. Может быть…

Но я не сумел… Захотелось чего-то прочного, на долгие дни. Душа не выдержала остро-блаженных мук, и я сказал ей однажды:

– Останься со мной навсегда, будь моей женой.

Как в первую ночь, мы сидели на диване, не расплетая рук, а перекладины рам крестами лежали на светлом полу.

Я сказал, и стало страшно тихо. И мне показалось, что кто-то прошел по коридору и встал у дверей.

И вдруг разорвалась пелена жуткой тишины. Я услышал множество звуков, которых при ней не замечал никогда.

За окном скрипели полозья саней. Из умывальника с ритмическим стуком падали редкие капли. За книжным шкафом, шурша обоями, скреблась мышь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.