# Ядрена вошь

EMAI BisUK

Роман рассказывает о двух братьях, взрослеющих в сложный период распада СССР и становления новых государств. После гибели родителей их воспитывает тётя, и на фоне перемен формируются их характеры. В историю вплетается линия девушки из иностранной семьи, жившей в Москве конца 1980-х начала 1990-х. Через её взгляды раскрываются особенности эпохи, от школьных и студенческих будней до семейной жизни и путешествий. Центральное место занимает развитие непростых отношений между девушкой и старшим братом, влияющих на судьбы младшего брата и друзей. Роман не претендует на глубокий исторический анализ, но честно передаёт атмосферу времени, часто идеализируемого сегодня. Юмор и ирония смягчают драматизм событий, а история становится первой частью большой саги, следующей за героями до современных десятилетий.

## Часть 1. Ядрёна вошь

### Глава 1.

Игорь возвращался домой. Прикосновение влажного тепла позднего майского вечера и дуновение легкого ветерка были ему необратимо враждебны. Короткие взгляды на небо беспощадно открывали ему мерцание равнодушных звезд. Никому в целом свете не было до него дела. Так ему думалось.

«Я несчастный человек, одинокий в этой странной вселенной. Родителей нет, и некому обо мне серьезно позаботиться. Тетка, взрастившая нас с братом, она хоть и родной человек, но настолько далека от понимания меня и моего мира, что между нами пропасть. И что она нам дала? Что у меня есть? Даже девушку не могу приличную найти – нет денег на романтику. Одет отстойно – ношу пиджак и джинсы уже третий сезон, а туфлям вообще сто лет в обед. И никакого просвета. А брат мой, Лешка, дурень, какого поискать еще нужно. Малой еще, и все его в жизни устраивает. Поломает она парня. Дойдет до моего возраста, перерастет подростковые фантазии и погрузится в эту жестокую и бесчеловечную реальность. Зря Лиза старается его воспитывать в старомодном духе человеколюбия и достоинства. На кой ляд ему это нужно? Сколько раз я говорил тетке, не держи ты его в тепличных условиях. Выйдет из тепла, и что? Кердык… А я? У меня вроде начинает получаться приспосабливаться к условиям этого жестокого мира. Правила игры простые – ты мне, я тебе. Необходимо только найти нужных людей и присоединиться к их неписанным соглашениям. Всего и делов. Скоро двадцать три. Надо поторопиться стать на ноги, а то среди тех, кому в силу их наивности я еще могу быть интересен, уже стариком слыву. Так можно бобылем до пенсии проходить. А там единственное, что останется – найти себе старуху, чтобы каши готовила, да с тонометром помогала».

Завернув за угол своего дома, он наткнулся на дымящую ватагу подростков. Они громко разговаривали, смеясь и выпячивая, кто во что горазд, свои духовные недостатки. Завидев Игоря ребятня попритихла, и только один рослый паренек в белой бейсболке обратился к нему, подойдя ближе.

– А, Игореня, сразу не приметили. Курить будешь?

– Отвали, Олежа, не охота, – грубым голосом ответил ему наш герой и добавил, – мне бы накатить немного.

– Наташка не подпустила сегодня? – высказал предположение собеседник.

– Ну ее, тоже мне принцесса. Имел я покраше и поподатливее.

– Тебе джинсы не нужны? Чистая Монтана – лейблы на месте. Коттон зашибись. Все девки будут твоими.

– Харе рот проветривать. Сколько?

– Двести пятьдесят или сто березовых чеков.

– Бартером возьмешь?

– А что есть?

– Часы Tissot или маг Sanyo С35 двухкассетный, выбирай.

– Tissot прокатит. У меня давно спрашивали.

– Кто спрашивал?

– Один хороший человек. Ты его не знаешь. Не из твоего дома. Но тоже в элитке живет в центре. Там семь комнат, все в золотенке и картинках, как в Третьяковке.

– Познакомь, в долгу не останусь.

– Заметано. Ты меня с Наташкой сведи, а я тебя к челу направлю.

– Добро. Я домой, а то тетка сопли пускать начнет.

Войдя в подъезд дома, Игорь сквозь зубы поздоровался с вахтершей – бабой Клавой. Он так ее величал. Брат его, Алексей, и их мама-Лиза называли ее очень уважительно – Клавдией Дормидонтовной. Так вот та, услыхав такое несостоятельное приветствие с его стороны, что-то невразумительное промычала про себя. Затем, будучи женщиной отзывчивой и в возрасте, когда молодые мужчины еще несколько волнуют, но когда уже больше хочется вязать, сидя на канапе перед орущим на всю ивановскую телевизором и кивая подбородком в голову спящего на коленях кота, все-таки решила блеснуть педагогическим мастерством.

– А что же Вы, молодой человек, изволите хамить женщине, которая в несколько раз старше Вас? Извольте исправиться.

Игорь опешил от такого обращения. Во-первых, ему было совершенно непривычно слышать обращение на «Вы». Ведь все вокруг обычным делом тыкали друг другу. Во-вторых, мало кто ему, такому многообещающему, хоть ничего еще и не достигшему, мог выказывать свое недовольство вот так прямо в лицо. Он хотел было ей возразить и грубо ответить, но, вспомнив, что он живет в элитной высотке Москвы, где кругом прописаны то профессура, то маршалы, то еще какая богема, посчитал лучшим сдержаться и соблюсти нормы приличия. Noblesse oblige. Он развернулся на сто восемьдесят градусов, так, чтобы бабе Клаве показать то место, каким он ее уважает, специально его оттопырил, гордо вознес нос к огромной хрустальной люстре в парадном и звучно, высоко задирая ноги, пошагал к лифту. Легко ли маршировать с отчаянно отвисшим тылом?!

Клавдия Дормидонтовна была женщиной образованной и интеллигентной, поэтому решила снисходительно отнестись к ребячеству Игоря и молча, но искренне жалея парня, проводить его взглядом до лифта. Она была уверена в том, что таким вызывающим поведением он сам себя наказывает. «Жизнь потрепет и научит», – крутилось в ее голове. В ее глазах не было и толики осуждения, в них ясно читалось сочувствие.

На этаже возле двери его караулил Лешка. Тот поджидал братца, сидя у окна, а завидев Игоря подходящим к дому, поспешил встретить его в подъезде и поговорить по душам, так чтобы не беспокоить мать.

– Где ты был так поздно? Ушел в семь утра и вот только возвращаешься. Ты маму очень напугал. Она всех, кого могла, обзвонила. Но никто тебя не видел, даже твои одногруппники Иванченко и Андрюха.

– Какая она нам мать?! – начал было возражать Игорь с присущим ему цинизмом, совершенно игнорируя суть вопроса.

– Не смей так говорить, – перебил его брат, – она тобой живет, она…

– Ну что она?

– Замолчи, а то я не посмотрю, что ты мой родственник, и врежу по твоей лоснящейся морде.

Игорь отодвинул Лешку в сторону и спокойно вошел в квартиру.

Лиза, подождав немного в своей комнате, вышла к Алексею.

– Не надо ссориться. Вы самые родные люди и должны беречь друг друга. Не надо, прошу тебя.

– Но он же не справедлив…

Лиза его перебила.

– Я все слышала. И тем не менее мордобой не самый лучший способ разрешения конфликтов и не самое лучшее средство воспитания ослов.

Алексей заулыбался – она еще и шутит. Не дать волю положительным эмоциям он просто не мог – на лице у женщины была неподдельная улыбка. Тем не менее он понимал, чего она ей стоила. Но разве Лиза могла иначе?! Она никогда не ругалась, не посвящала их в свои проблемы и оберегала от всего дурного. Ведь мальчикам нужны были забота, тепло и любовь. Они для нее были детьми. Ее цветами жизни, которые по трагической случайности когда-то лишились родителей. Тогда мальчики были еще совсем маленькими, и им нужна была семья. Будучи единственной родственницей, которая проявила чуткость и отозвалась, она без колебаний и сомнений приняла верное решение. Как она – родная сестра отца этих самых детишек, могла поступить иначе?!

Лиза была многообещающей молодой женщиной, очень способной, культурной, воспитанной, с превосходными данными, определенными талантами и образованием. У нее была замечательная работа. На ней она успешно делала карьеру и всего достигала сама. Таких еще ценили в то время. Находясь среди морально не падших людей и состоявшихся профессионалов, она быстро получила признание и поддержку. Как раз в тот год, когда произошла трагедия, ее по праву назначили заместителем директора крупного завода в Москве. Несмотря на перспективы, никаких душевных колебаний или мыслей о себе и своем благополучии в тот сложный момент жизни у нее не было. Решение было принято быстро и бесповоротно.

Перед Лизой стояли две проблемы. Детей надо было усыновить и еще надо было решить вопрос с работой.

Все управление завода хлопотало об усыновлении и делало все возможное, чтобы одинокой женщине государство разрешило растить двух маленьких его граждан. И месяца не прошло, как вопрос был положительно решен. Глава комитета госопеки Мосгорисполкома прониклась ситуацией настолько, что сама стала ходатайствовать перед вышестоящим начальством. Некоторые партократы сопротивлялись. Что такое малыши они слабо помнили. Знали наверняка только то, что дети – это статистический материал, статья в отчётности для политбюро. И только напористость этой самой главы и ее постоянное напоминание решакам о том, что в стране советов все лучшее – детям, помогли разрешить проблему. Иногда той казалось, что дай каждому из этих номенклатурщиков преклонных годов по погремушке, все проходило бы гораздо быстрее и без особых препятствий. Ну что могло быть важнее и забавнее для таких важных особ, чем переливы незамысловатого инструмента?!

Решение вопроса с работой с ее стороны было найдено еще быстрее. Лиза без колебаний пришла к выводу, что единственно правильным в сложившейся ситуации будет уволиться. И даже небольшое по размерам пособие на детей ее не останавливало. Все это было вторично. Директор предприятия рыдал, когда получил заявление об уходе от такой ценной сотрудницы. Кто ее, честную и справедливую умницу-профессионала, которая была на своем месте в должности его заместителя, мог заменить?! Рвач и стяжатель, который по головам пойдет и кусок из глотки выдерет? Директору было больно. И помочь ему также хотелось. Посовещавшись с другими руководителями в организации, он поддержал новоиспеченную маму и ее двух малышей. Лизе на особых условиях, впервые в истории завода, предложили работу на дому и на три часа в день.

Жить они стали в квартире, где когда-то обитала семья брата. И хоть все напоминало о трагедии и о людях, которых было уже не вернуть, деваться им троим было некуда. Идея перевезти детей к Лизе в малосемейное общежитие была абсурдной. Там жили разные люди, и праздные, и серьезные. В коридорах и на лестничных клетках всегда было накурено, а на полу – грязно. Жуткие серо-буро-козюлистые стены пугали не только детей, но и взрослых. По вечерам на отдельных этажах стоял откровенный гам. А некоторые этажи не засыпали до утра, держа в тонусе жителей остальных частей дома. Сюда нередко наведывались сотрудники милиции. Жилищный вопрос не только испортил москвичей и других граждан социалистического рая, он их превратил в безнадежно потерянных рабов строительных конструкций.

Так для Лизы закончились все ее истории с восхождением к служебным олимпам. Одновременно с этим закончилась для нее и личная жизнь с мужчиной, который был постоянным кавалером, но, увы, приходяще-уходящим. Он был женат, и как водится, что-то менять в своей жизни в пользу создания новой семьи он не собирался. Лиза любила его, но, став неожиданно мамой, поняла, что та самая любовь примитивна, а предмет ее воздыхания был всего-навсего мускулистым кобелем.

Она также осознавала, что ни один мужчина из всех тех, кто когда-то с ней оказывался рядом не должен был занимать ее внимание. На личную жизнь требовались время и энергия, и не меньше, чем на детей, и посему она посвятила себя двум мальчикам, которые в ней нуждались. Тем более, что ей по жизни попадались не очень такие из себя представители сильного пола. Видные, привлекательные, но, увы, либо женатые, либо далекие от духовного великолепия.

Так были осознанно расставлены все точки над i. Выбор был сделан в пользу племянников и семьи, и он был единственно правильным.

### Глава 2.

В своей комнате Игорь лежал на кровати на спине, подпирая поднятую голову скрещенными под затылком руками. Находясь в полной темноте, он переживал все произошедшее с ним в тот день. Пытался анализировать свое поведение. Некоторые поступки ему не нравились, и он сокрушался о содеянном и даже давал себе обещание многое исправить. Но остальные свои действия он считал оправданными обстоятельствами, рассматривая мир как один мощный клубок зла, который был к нему враждебно настроен. Во всяком случае, он считал, что вся вселенная к нему не справедлива. Наконец, в своих размышлениях он коснулся особенной для него темы – его ближайшего окружения – его семьи. В тот момент ему казалось совершенно неуместным грубо разговаривать с братом. Лешка уж точно никак не заслуживал такого к себе отношения. А Лиза? Мысль о ней сразу кольнула острой иглой сознание парня, и тот повернулся на бок. Изменение положения тела, как ему это казалось, должно было поменять и характер восприятия той самой мысли. Но это не помогло. Игла колола его снова и снова, и это продолжалось до тех пор, пока он не вскочил с кровати.

Не столько динамичное движение, сколько свет, проникающий в комнату снаружи, приводил его в спокойствие. Игорь тихонько подошел к большому окну, из которого виды были огни ночных улиц. Там внизу текла, хоть и не так интенсивно как днем, жизнь города. И вертикальное положение, и созерцание мчащихся куда-то ярко светящихся авто, и незамысловатая, но периодичная смена трех цветов светофоров на перекрестке, заставили его смелее представить Лизу и подумать о ней. Сбивающаяся синхронность перехода от зеленого к желтому и затем к красному на двух технических регулировщиках там внизу пугала его, подчеркивая верховенство хаоса бытия. Единственной защитой от этого представлялись ему упорядоченность жизни в семье и созданное и бережно хранимое в ней душевное тепло и равновесие. Ощущение этого дало ему импульс к тому, чтобы пересмотреть свои подходы и убеждения. Наконец, у него мелькнула важная мысль – «надо действовать: надо исправить допущенные ошибки и не допускать новых». Игорь посмотрел на часы. Было не совсем поздно. Он был уверен, что никто из домашних еще не спит. Ему вдруг подумалось, что все они ждут, когда он с каждым из них поговорит, извинится и тем самым поставит точку в завершении дня. И что только после этого Лиза и Лешка смогут спокойно готовиться ко сну.

Он подошел к двери комнаты Лизы и тихонько постучал.

– Войдите, – довольно тихо и очень тепло проговорила Лиза, не изменяя своим принципам уважения других людей, соблюдая правила вежливости и тем самым показывая пример подрастающему поколению.

– Добрый вечер, – поздоровался Игорь, – я задержался сегодня. Извини, пожалуйста, за беспокойство, что я тебе причинил. В своей стремительной жизни и куче дел, мы, молодежь, забываем о тех, кто нам по-настоящему дорог, и кто нас очень любит, несмотря ни на что.

Произнося свою речь, Игорь заметил, с каким невозмутимым спокойствием Лиза его слушала, внимая каждому слову. Он также обратил внимание на то, что, сидя в кресле под торшером, она держала томик Достоевского. «Братья Карамазовы». Совпадение? «Символично отчасти», – подумалось ему, – «хотя нет, в романе все запутано и более сложные отношения».

– Присядь, – скорее попросила, чем предложила Лиза.

Игорь послушно сел на пол, скрестив перед собой ноги.

– Сынок, – обратилась к нему женщина, осторожно поглаживая руками его голову, – ты хороший человек, так же как, я уверена, все люди хорошие.

– Разве?

– Да. Просто человеку надо помочь раскрыть свою лучшую сторону, а она у него обязательно есть.

– На это надо время и много усилий.

– А кто сказал, что в жизни что-то может быть легким или быстрым?!

– Прости меня за все, – неожиданно изменил разговор Игорь, прижался головой к ногам Лизы и продолжил, – я был, да что был? я и сейчас совсем не прав во многом. В частности, я до сих пор не могу назвать тебя матерью, хоть ты нас с Лешкой с самого малого возраста растишь.

– Дурачок мой маленький. Разве я могу обижаться на тебя за это после всего того, что ты, что вы с братом перенесли в своей жизни?!

– Не называй меня дурачком. Тяжело воспринимается. Я без пяти минут дипломированный специалист консульской службы, а тут такое уничижение, да еще от тебя.

– Не буду. Хотя это имеет скорее позитивный смысл, нежели наоборот. Когда-нибудь ты будешь вспоминать это и даже хотеть, чтобы тебя так ласково называли. По себе знаю. Нас с твоим отцом мама обнимет руками своими и пожурит с любовью. Мы тогда ершимся: как же так, мы уже почти взрослые и должны самоутвердиться, а мама, самый близкий человек, вот так берет и обзывает нас?! Тогда мы ничего не понимали и не допускали даже мысли о том, чтобы кто-то из нашего окружения мог унизить наше юношеское достоинство. А сейчас… Знаешь, я бы все в жизни отдала за вот такую беседу с мамой и за ее ласковое «дурочка моя маленькая».

– Скажи, почему мир такой несправедливый к людям?

– Всякий мир, и он скорее непонятный для тебя, чем отвергающий и зловещий. Просто в него надо постараться достойно войти. И от того, как ты в него вступишь, зависит то, как он тебя примет, и в какой его части ты сможешь найти себе подобающее пристанище.

– Почему тогда столько зла и несправедливости вокруг?

– Например?

– Иванченко Толика, девятнадцатого по успеваемости и без знания языка страны, вон уже в Японию отправляют на стажировку. А мы с Андреем Стаховским – два лучших студента потока.

– Не соглашусь с тобой. Толик – хороший парень, целеустремленный. И потом, вы с Андреем только учитесь. А он, помимо учебы, еще и комсомольский вожак вашего курса.

– Он не вожак, он подпевала. Знает, кому угодить и с кем дружить.

– Он с вами двумя дружит.

– Это не дружба, скорее общение. Мы с Андрюхой учебой занимаемся и спортом. А он сеансами аутотренингов по любви к комсомолу, который ему до лампочки. Лезет на верх. Он усвоил с детства, что драть все когти надо и вырываться туда, где все схвачено и захвачено. Где все можно и жизнь хороша, и где действуют свои правила и законы. Основной из них – «чтоб не так, как все, чтоб только у меня одного».

– Надеюсь, ты не стремишься, как ты выражаешься, когти драть.

– Как же я могу?! У меня нет дяди-замминистра.

– А причем тут министр? Я тебя не понимаю.

– Это трамплин наверх.

– С этого трамплина больно падать. Я на себе не ощущала, но видела отдельных летевших вниз и приземлившихся. Ни дай Бог никому. Поэтому говорю тебе: все делай сам и достигай вершин тоже сам, без всяких там трамплинов.

– Вот я и делаю – покупаю вещи и их перепродаю. Чтобы стать мужчиной, который пользуется уважением среди других мужчин, ну и что тоже важно – успехом среди женщин.

– Что-то вокруг тебя я не видела толпы девушек… Главное – это в корне неправильная позиция. Деньги не приносят уважение. Возможно, успех у определенного рода женщин ты снищешь. Но огради тебя, Господь, от таких невест.

– Как все консервативно и несовременно. Посмотри вокруг себя.

– А что вокруг меня не так?

– На парадах устраивают показуху. На мавзолей восходят грибки, за шляпами которых спрятаны такие дела и делишки, что ни одному партийцу, марширующему с гордым видом со знаменем в руках под тем самым мавзолеем, даже в голову не придет то, что партия – дурной вымысел, а в обществе незавидное разделение на имущих и хапающих, и на нищих.

– Определенная правда в твоих словах, конечно, есть. Тем не менее, не все так, как ты говоришь. Позволь не согласиться с тем однозначным разделением на стяжателей и узурпаторов, и простой люд. Есть еще много чего, вернее кого между этими двумя крайностями. Я, конечно, понимаю твой юношеский максимализм и горячность по этому поводу. Все же есть много порядочных и интеллигентных людей. Возьми, к примеру, моего директора на заводе, или меня. Мы никому ничем не обязаны, слава Богу. Мы не нищие, ни душой, ни кошельком.

– Это да. Но я в Японию не еду. И Андрюха никуда не едет.

– У вас у каждого своя жизнь. Не завидуй наглости и преступному поведению. Главное – оставайся человеком и цени людей, и они потянутся к тебе, поверь, причем такие, которым ты не будешь безразличен, и которые сами будут наделены красивыми чертами души. Отчего твой путь будет светел и не отчаянно тернист. Он будет вперед и вверх, конечно, не такой стремительный, как у Иванченко и подобных деятелей искусств, но зато надежный и верный.

– Тебе не кажется, что со своими старинными взглядами ты никак не вписываешься в устои современной жизни? И нас с Лешкой программировать пытаешься.

– Не кажется. Мир держится не на модных течениях и уверованиях запутавшейся части современного общества. А на постоянных человеческих ценностях. И ты к ним с самого раннего детства был приобщен. Вначале твои родители, а затем я, мы постепенно вводили тебя и Алексея в мир добра, человеколюбия, чести, справедливости, ответственности и долга. А это, поверь, самого дорогого стоит и всегда рано или поздно дает о себе знать – из маленького зернышка прорастает побег и затем превращается в чудесное древо.

– Нижайший вам поклон за это! Но этим сыт не будешь.

– Не хлебом единым живы все мы. И потом, кто сказал, что этими качествами ты должен зарабатывать на пропитание?! Они помогают тебе быть человеком, постоянно расти над собой, взрослеть и становиться развитой и самостоятельной личностью, способной на солидные поступки, которые по достоинству будут оценены людьми тебя окружающими. Ну и как следствие этого процесса – достойная такой личности работа. Точнее – дело. Для мужчины это, наверное, самое главное в жизни.

– Я же не могу столько ждать. Мне надо многое и сейчас.

– Не торопись жить. Всему свое время.

– Как же ты меня не понимаешь.

– Я очень стараюсь, поверь…

Игорь опустил голову и ничего не ответил. Лиза решила подвести итог под беседой и предложила миротворческое решение для завершения вечера.

– Сходи, пожалуйста, к брату и поговори с ним. Он за тебя переживает и уверена, что еще не спит и ждет вашего откровенного разговора.

### Глава 3.

Алексей был в своей комнате. Там он, тихонько затаясь в кресле под теплым светом торшера, увлеченно читал и был совершенно серьезен. Глаза его стремительно пересекали строчки свежего выпуска журнала «Авиация и космонавтика». Казалось, ничто не могло его отвлечь.

Игорь бесшумно и немного с опаской, а вдруг брат уже спит, приоткрыл дверь этой самой комнаты. И только так, чтобы просунуться боком. Книжный шкаф загораживал весь вид комнаты от двери, поэтому ему пришлось сделать несмелый шаг в глубь помещения, чтобы рассмотреть то, что в ней происходило. Перед ним открылась фигура, скорее напоминавшая сидящую статую нежели живого человека. Изваяние бездвижно покоилось в кресле. И только быстрое порхание глаз выдавало в ней живое существо. И непросто существо, а самое родное – брата.

Алексей ничего не замечал вокруг себя. Он находился в совершенно иной реальности, там, где были инженерные решения современных авиаконструкций. И ему не было никакого дела до чего- или кого-либо. Игорь не знал, как будет правильным отвлечь его от столь увлекательного занятия. В поисках нужного решения у него было время внимательно рассмотреть вселенную, в которой проживал его ближайший родственник. Перед ним предстало просторное помещение, которое он видел столько много раз до этого, но никогда осознанно не изучал. Справа от входа был большой книжный шкаф с разноцветными обложками и не менее привлекательными названиями. «Какой разброс – от Чосера до Циолковского… И Платон тут же… И Льюис Кэролл» – сделал вывод посетитель. Но что больше всего привлекло его внимание, так это контраст детских поделок из пластилина на одной из полок и боксерской груши, висящей в дальнем углу комнаты рядом с аккуратно застеленной кроватью. Не менее выдающимся был и плюшевый мишка в полметра роста, который восседал на маленьком стульчике со спинкой между письменным столом и орехового цвета секцией. Этот атрибут детства передавался в семье Соболевских из поколения в поколение. Как же возможно о нем забыть?!

Игорь подошел ближе к креслу, присел на корточки и, прочитав название журнала, сморщил лоб от удивления и одновременно от восхищения, и заговорил, найдя удачную тему для открытия беседы.

– Давно увлекаешься?

Алексей, не отрываясь от захватывающего занятия, но все же замедлив движение глаз среди текста, пожал плечами. Он действительно не мог вспомнить, когда он впервые проявил интерес к столь серьезному чтению. Игорь решил не терять запал и продолжил.

– Тебе действительно это по душе?

– Ты для этого пришел? Или это дипломатический ход зайти издалека и, опираясь на склонности собеседника, начать выстраивать многоходовки?

– О, да ты и в этом силен. Я, кажется, многое в жизни пропустил.

Игорь замолчал. Его мучила мысль о том, что в водовороте быстро сменяющихся событий он совсем не замечал, того, что происходило с его родными людьми и братом прежде всего. И что пора приобщаться к миру и жизни тети и брата. И не теряться. А то, глядишь, и безнадежно отстанешь от поезда, в котором так комфортно и надежно.

Алексей, обратив внимание на установившуюся паузу, подумал, что все же не очень прилично враждебно встречать дружелюбные намерения брата, прекратил читать и оторвал от журнала глаза. Он прекрасно понимал, что Игорь зашел к нему не из праздного любопытства, и что ожидается откровенный разговор.

– Садись, – предложил он, пододвигая стул от письменного стола к креслу.

– Как ты смотришь на то, чтобы сходить в спортивный зал и заняться карате вместе?

– Я бокс немного практикую.

– Одобряю, но дома бокс в одиночку – совсем не то.

– Мне хватает.

– Это пока. А потом начнутся девочки, шуры-муры. С ними надо будет прогуливаться и провожать в темное время суток. Надо научиться постоять не только за себя, но и за свою спутницу. В городе у нас обстановка такая, что хулиганы пристают. А еще молодежь твоего возраста и постарше любят дворами драки устраивать. Да что дворами, районами.

– Не видел ни разу.

– Совсем не значит, что этого нет.

– А смысл какой в этом?

– Логики никакой, согласен.

– Это все для какой-то цели делается. Не в удовольствие, это точно. И какой кайф может быть от того, что людям гулять вечерами по улицам страшно?!

– Могу предположить, что среди подростков это преклонение перед хулиганьем и уголовниками.

– У меня другие авторитеты.

– Таких, как ты много, но и их немало. Сам видел. Их даже милиция разогнать не в силах. И мне однажды даже показалось, что менты с ними заодно, и они не только не собираются разгоряченные толпы утихомиривать, но и направляют, указывая, как и где лучше устраивать побоища. Время сейчас такое. Двоемыслие. Думаешь то, что тебе велят. Тебе говорят, в какой замечательной стране мы живем. Где все по справедливости. Где у всех равные права и возможности. И тут твое сознание раздваивается: оно принимает и другую реальность, где не все равны, и где нет вещей и справедливости. Мы верим в отсутствие роскоши при социализме, и одновременно знаем, что в отдельных домах есть, например, золотые унитазы и малахитовые мыльницы. А между тем, у большинства людей зарплаты хватает на колбасу и частик в томатном соусе. Апельсины для одних с боем в очередях, а для других на черной Волге к подъезду доставляют. И все это помещается в нашей голове и варится там одновременно. Вот такая она, брат, каша с тушенкой.

– Не замечал.

– Потому что жизни мало видел – за апельсинами не стоял. Тетка тебя бережет, сама по магазинам мотается. Если б ходил, то видел бы, как дородные продавщицы гастрономов, опухшие от недоедания до кило этак ста тридцати, торгуют товаром из-под полы.

– Как это?

– Схема очень простая: подавляющее большинство продуктов и товаров в стране – дефицит; он скрывается в подсобном помещении или по квартирам до тех пор, пока не приходит «нужный» человек, которого надо «задобрить» или тот, который готов выложить солидную сумму.

– Что значит «нужный»?

– Свой. Страну еще при царе горохе поделили на своих и чужих – как только большевики одолели предыдущих хозяев жизни, тоже тех еще дельцов, и сами стали заправлять порядком, при этом отстраняясь от всех других и отгораживаясь от них привилегиями и материальными благами. Вот от таких чужаков, как мы с тобой. Они трясутся от страха при виде нас, но только отчасти. В основном они боятся таких же как сами и тех, кто их крышует, то есть опекает. И все они вместе с опекунами живут не по законам, которые придумали для нас, чужих, а по понятиям, как на зоне. К примеру, там существует неписанное правило, что выигравший отдаёт какой-то процент на пополнение «общака» независимо от того, что именно выиграно. Так и в обычной жизни «свои» придумали правила их существования, и все зависит от того, кто держит власть в стране. За ту самую власть и доступ в ряды «своих» идет жестокая борьба.

– Криминальных элементов?

– Ни в коем случае. Там, наверху, существует строгая иерархия – своего рода вертикаль власти и доступа к средствам производства: в ней все поделено на царей, князей, вассалов, ну и мелкую шалупонь. Вот уж где-где, а там живет диалектика – движущей силой развития выступает единство интересов и схожесть подходов, ну и борьба между собой за теплейшие места под солнцем. Марксисты-ленинисты назвали это законом, но какое же это общеобязательное правило, свод нормативных актов или объективная, повторяющаяся связь явлений?! Простые понятия, и они не писаны. По ним живет и криминальный мир. Но его власть имущие держат в отдалении, лишь иногда прибегая к услугам уголовников для улучшения качества своих рядов путем селекции и прореживания, ну и, понятное дело, для устранения конкурентов. Интересы криминала и верхушки не совпадают, в основном. Однако, очень легко перейти из верхушки в криминал, но никогда не наоборот. Это тоже понятие. Ты наверняка слышал о том, что недавно сняли с поста министра внутренних дел такого Щелокова. Он шестнадцать лет занимал эту должность и все время исправно руководил процессами создания и развития системы жизни «по понятиям». Ей противостоял не менее чудовищный конструкт, но с совершенно иного рода понятиями – КГБ. Он был не лучше, чем ментовской, и ему уступал, не совсем вписываясь в установленные им порядки. Поэтому за шестнадцать лет чекистам не удавалось выбить почву из-под ног у эмвэдэшников. Но тут КГБ начинает громкое дело о директорах самых крупных гастрономов нашего города – Елисеевского, Новоарбатского, Смоленского, гастронома в ГУМе. И, чтобы избавиться от Щелокова и тех партийцев-царей наверху, кто его поддерживал, директора Елисеевского, Юрия Соколова, расстреливают по решению суда. Но все тщетно – спрут выдался настолько велик и всепоглощающ, что побороть его снятием министра и расправой с отдельными барыгами оказалось невозможным.

– Одного в расход, а с остальными что?

– Посадили и по многу лет дали. К власти, в итоге, приходят гэбэшники, но система коррупции процветать не перестала. Черный рынок претерпевает большие кадровые перестановки. Изменились царские позиции, изменились и княжеские группы. Вассалы и шалупонь остались почти неизменными. И все это воры и мошенники, у некоторых руки в крови, но перед законом они чисты. Вот они-то, прочно защищенные неработающей плановой экономикой, и создают дефицит продуктов и товаров, чтобы преумножать свое и без того сказочное богатство. Вот тебе и страна социализма и равенства людей. Эти верховные коммуняки – такое же всемирное зло, как и капитализм на Западе, который они ненавидят всей душой и без устали ругают со всех экранов. Но, в отличие от своих заграничных коллег наши «идеологи социалистического строя», публично уверяют свой народ в святости его нищеты.

– Вот ты говоришь про дефицит. А дома при этом все есть.

– А знаешь ли ты, каким трудом это достается?

– Не понимаю. Разве наша плановая экономика – не мировое чудо?

– Не могу за весь мир сказать, я его не видел совсем, как и ты, как и подавляющее большинство наших людей. Железный занавес помогает верхним убаюкивать нас сказкой про исключительность социальной и экономической жизни в Союзе. Но совсем нелогично получается. У нас все так хорошо, как нам рассказывают, а кушать полезные продукты и носить качественную одежду мало кому удается. А там, где плохо, и откуда поставляются товары и харчи, за которыми страна успешно гоняется по многочисленным очередям, таковые в достатке, раз еще и с нами делятся. Согласись – налицо противоречие.

Алексей с подозрением уставился на брата и прищурил глаза в попытке получше рассмотреть на его лице мельчайшие намеки на иронию. Но тот был совершенно серьезен. И единственным, что улавливалось в отражении его лица, было отчаяние. Скорей из жалости Алексей во что бы то ни стало поспешил поддержать брата и вселить в него хоть сколько-нибудь оптимизма и надежды на светлое будущее.

– Верный курс партии делает нашу экономику передовой, и от этого советский народ счастливо живет в полном достатке.

– Это ты ошибся лет на десять – заученные речь Брежнева на очередном съезде КПСС уже давно неактуальны.

– Ты неправ, это вот только сегодня Игорь Кириллов радостным голосом провозгласил в программе «Время».

– Дал установку на счастливую жизнь, мантры внедряет в народ. С другой стороны, что еще ему говорить? Скажи он правду вечером, то ночью за ним приехала бы спецмашина и с ним разобрались.

– Кто разобрался?

– Известно кто – отменные спецы из школы людоедов имени железного Феликса.

– Пресловутые гэбэшники?

– Именно… Они вначале доставляют инакомыслящего на Лубянку. Если человек оказывается сговорчивым после пыток, то его отправляют в Лефортово. Если нет, то превращают беднягу в овощ посредством галоперидола в психушке общего или среднего типа. Отечественная наука постаралась – создала целую отрасль – карательную психиатрию.

– Жутко. Тем не менее, как так, что у нас полный холодильник?

– Там не все, а самое необходимое. Его «достает» тетка. Встает ни свет, ни заря, а все для того, чтобы перед работой забежать в гастроном и записаться в очередь за колбасой и мясом. А потом посреди рабочего дня бежит ноги выше головы туда же, чтобы не опоздать на сверку списков. Отоваривать простых смертных начинают, как правило, часа в три, сразу после обеденного перерыва. До этого в подсобках идет дележка райского нектара для своих и так, чтобы никого не забыть и все правильно бухучесть – там, братишка, целая наука. И вот когда все подбито и распределено – каждому, что называется, по потребностям.

– Так это коммунизм получается.

– Все так, но только для своих, для самоизбравшихся и дорвавшихся до него самого.

– А что остается остальным?

– Остатки… Их после дележки и распределения, аккурат после сытного обеда выбрасывают ошалевшим в очередях убогим людишкам. Это не только продуктов касается… Книги наши тетка покупает у частников по цене от десяти рублей за штуку, тогда как в магазине ей красная цена – два пятьдесят. Секция, что в гостиной, – югославская, импортная. За этим мебельным удовольствием она «гонялась» несколько месяцев и, наконец, переплатила пятьсот рублей частнику, который «свой» и который приобрел его по розничной цене из-под прилавка в магазине. Я своей девушке на 8 марта дарил французские духи. Знаешь, как они мне достались?

– Откуда? Ты же не делишься со мной секретами.

– Я потихоньку вхожу в отряд мелкой шалупони. Трудно, но не безнадежно. Покупаю и продаю, пока верхние мне позволили этим заниматься. Главное нащупать нужную жилу и найти свою нишу при ней.

– Ты бы в коммунисты пошел, там тебе бы внушили, что все это не по-советски и чуждо нам.

– А кушать мы будем мой партбилет, а в магазине расплачиваться значком с серпом и молотом?

– Мне кажется, ты все это придумал или утрируешь.

– Подростковый нигилизм, не знающий жизненных реалий. Вот послушай жестокую правду. Сегодня меня отшила моя девушка – Наташка. Она – девчонка из простой советской семьи – мама – швея, папа – инженер, а думает о том, как поудачнее замуж выйти. Для начала ей нужны французские духи два раза в год. Затем штроксы и шубка. Ну и какая она красавица без итальянских сапожек и импортной косметики?! А как же жить на свете без магнитолы Grundig?! В завершение этой прелюдии идет кольцо с брюликами. Кстати, сегодня, чего и следовало было ожидать, она озвучила вторую, более внушительную часть списка своих жизненных приоритетов, что по сути выступает своего рода планом на будущее, а это: автомобиль «Волга» белого цвета, чтоб ни как у всех, отдельная квартира на Садовом, муж-дипломат с перспективой рабочего места за рубежом и, как минимум, в неприсоединившейся стране. И вишенка на торте – у нее должна быть работа в московском Интуристе на должности, которая предусматривает выдачу части и без того приличной зарплаты чеками в магазине «Березка». Единственное, что у меня еще может получиться, так это «муж-дипломат», а вот с местом работы за рубежом – только если помогут сверху. Но вначале надо в шалупони окончательно прописаться. Меня обещали связать с одним челом. Посмотрим. Еще есть шанс соприкоснуться с одним мясником.

– Мясник – это кликуха?

– Это разрубщик мяса из гастронома на Смоленской.

– Так его же взяли. То есть директора.

– Чувствуешь разницу? Сажают князей, которые карты в колоде могут поменять. А реальных дельцов кто же тронет?! На них вся система держится. Многие из них – мозговые центры, не хуже княжеских или царских. Масштабы, однако, не те.

– Закроем тему. Хочется пойти и хорошенько помыться.

– Мне блевать хочется от всего, что я вижу.

– Какой-то сюрреализм получается.

– Точно сказал. Добавлю – и психиатрия. Шизоидное раздвоение сознания: вымышленный мир советского изобилия и равенства для прикрытия этой извращенной реальности и сама безобразная и жестокая действительность, какую мы все видим, и в которой, увы, мы вынуждены участвовать. Ладно, брат, не буду тебя расстраивать раньше времени. Может это только моему поколению так не повезло. Может к тому времени, как тебе будет двадцать три новые коммунисты придут к власти и разберутся и с воюющей шпаной в подворотне, и с хапугами, и с коррупционными системами, и с этим двоемыслием.

– Мне жаль маму. Ей тоже досталось не меньше, чем тебе и твоему поколению.

– Ее жизнь состоялась. И она это понимает. В ее случае хорошо сработал советский закон превращения трудом обезьяны в человека, а соцтрудом – человека в лошадь. Выносливость, быстрота движения и высокая способность к полезной производительности и, одновременно с этим, взращенная неприхотливость к своим благам, делают лошадь востребованным рабочим. Лошадям не платят…

– Не смей так о Лизе. Она святая женщина и настоящая мать.

– Ладно, не кипишуй. Читай и грезь, пока еще есть возможность. Ты действительно в космонавты метишь?

– Я хочу стать военным летчиком, как наш дядя Коля.

– Он погиб, а жена, быстренько его позабыв, вышла очень быстро за отставного генерала и припеваючи живет себе в особняке в Жуковке. Общение с нами она не считает достойным для себя занятием.

– Я его помню. Мама его помнит, и ты тоже. Мы же все вместе ездим к нему на могилу почтить память.

– Да. Он был порядочным человеком и честным офицером. Когда я был в армии, то редко встречал такого плана командиров.

– Вот поэтому мое решение пойти по его стопам – правильное. А для того, чтобы стать настоящим военным, преданным своему делу, надо много учиться. Вот я и просвещаюсь в дополнение к своим школьным предметам.

– Уважаю… Ну так как насчет карате вместе со мной и Андреем Стаховским?

– Принимается. Когда пойдем?

– В среду в шесть вечера.

### Глава 4.

В этот же самый вечер в квартире в другой части самого сердца советской столицы шла игра в бридж.

За столом в гостиной комнате – три женщины и двое мужчин, принадлежащих разным возрастным группам, на каждом лицо, разморенное от обильного ужина. Они почти безэмоционально назначают контракты по взяткам разных мастей и козырей. Самая младшая из играющих – Ирина – более оживлена, чем партнеры. В ее ли шестнадцать лет впадать в полудрему после тарелки ягнячьего каре с томатами-гриль и картофельным муссом, приправленным апельсиновым соусом?! Ее сестра, Кася, которая на целых десять лет ее старше, и совершенно несправедливо кажущаяся Ирине дамой среднего возраста, лишь изредка произносит некоторые междометия и на все происходящее смотрит в пол глаза. Касю с правой стороны возвращает к бодрствованию тридцатилетний здоровяка Тадеуш – ее мужчина, с которым она живет в гражданском союзе. Тот своей левой рукой, а иногда и ногой, время от времени теребит свою партнершу. После каждого такого акта поддержки Кася возвращается в полное сознание и даже входит в раж игры. С ее острым умом, несмотря на впадение в сонное полубредовое состояние, она уже смогла выиграть две партии. Напротив Ирины сидит их мать – Анна. Красивая женщина с ухоженными волосами и моложавым лицом, которые никак не выдают ее сорокавосьмилетний возраст. Она изредка позевывает, но дело знает и бдит в игре, чтобы не быть отстающей. Играть она не умеет, но тщательно пытается скрыть это. Всему ее окружению кажутся совершенно очевидными ее не слишком выдающиеся способности в игре, равно как и неудачные попытки напустить туману.

– Вы уж делайте свои заявки как-нибудь, что вы корову проигрываете? – посреди затянувшегося молчания вдруг выдала мать семейства, побуждая остальных игроков к действию, но больше отводя их внимание от своей особы, – за ужином все были значительно смелее – целого пол ягненка проглотили на здоровье.

– Позволь нам самим принимать решения, дорогая, – раздался отрезвляющий комментарий Алекса или Александра, как его часто называли близкие, – отца семейства, который готовился в тот год отметить свой полувековой юбилей.

– Ах! Увы… – просопела сквозь полудрему Кася.

Получив очередной легкий штуршок ногой со стороны своего суженого, она, наконец, очнулась и достаточно громко выразила недовольство по поводу расклада карт и заявок соперников по игре.

– Ядрена вошь… Что за раздача? Как вы играете?!

Анна от этих слов едва не подскочила на месте и взмолилась.

– Матка Боска, образумь мое дитя, – произнесла она нарочито громко.

Александр резко повернулся посмотреть на выражение лица жены, чтобы понять, в серьез ли она возмутилась Касиной фразой, и считала ли она ее низкопробной. Найдя, что Анна была совершенно серьезной, он решил внести свою лепту в корректировку поведения старшей дочери.

– Откуда ты понабралась таких заугольных метафор?

– Простите меня, неожиданно вырвалось, – окончательно проснувшись, искренне извинилась Кася.

Ирина решила поддержать сестру, ибо считала совершенно несправедливым бранить только одного члена семьи, тогда как время от времени к ненормативной лексике периодически прибегали и остальные обитатели дома.

– Что вы все напустились на человека?! Что она такого сказала, чего вы не знаете? И зачем притворяться?

– Ты еще молода, – изрекла Анна, – и даже не подозреваешь, что большое сквернословие и разнузданность в речи начинается с малого – вот с таких, кажущихся безобидными, словосочетаний.

– Не думаю, что стоит заострять на этом пустяке внимание, будем продолжать игру, – поставил точку в этом разговоре Алекс.

И только семья снова погрузилась в свое захватывающее занятие, как создавшуюся при этом тишину нарушила Ирина.

– Я буду поступать на факультет журналистики в МГУ.

Все снова отвлеклись от картежного азарта. Что может быть важнее решений дочери и сестры?! Пребывая в молчании, родственники с волнением ожидали продолжения сказанного. И оно не заставило себя долго ждать.

– В прошлом году, после моих настоятельных просьб, вы перевели меня из школы для детей дипломатов в советскую школу, чтобы я значительно преуспела в русском языке. А весь этот учебный год я была редактором школьной стенгазеты. А еще я пробилась к главному редактору «Московского комсомольца», и после долгих уговоров, убеждений, разговоров и множественных согласований с разными их инстанциями, он взял меня подрабатывать внештатным корреспондентом на общественных началах, то есть за «спасибо».

– Зачем тебе это, дочь моя? – искренне удивился Александр, – ты же не маленькая и должна понимать, что, несмотря на заявленную перестройку и новую жизнь, строй и порядки здесь остались прежними. Не изменилось и отношение к таким, как мы, чужакам. С одной стороны, они готовы всё перед тобой расстелить – всё лучшее – иностранцам. А вот с другой, во многих живет какая-то подозрительность ко всем, кто приехал из-за железного занавеса.

– Я тебя не понимаю, отец; большинство из тех, кого я знаю достаточно близко – прекрасные люди, – возразила Ирина и добавила, – некоторые очень развитые и самостоятельные личности с собственным мнением и отсутствием циничного утилитаризма в душе.

– Ты скорее говоришь о простых людях и их человеческих качествах, – парировал Алекс дочери, – тут мне нечем возразить. Мое повествование касается какой-то безумной слежки и тирании номенклатуры и КГБ, у которых к таким как я, а значит и всем вам, особое отношение. В каждом из нас все эти «спецы» видят шпиона и врага. Я бывший военный, а значит для них я уже спецагент разведки нашей страны. Хотя в разведке я не состою. Но у них искаженное представление о роли и профессиональных обязанностях большинства работников дипмиссий. Мы все знаем, кто из нас агент, а кто нет. А у советских товарищей в погонах и при власти – чудовищно параноидальное восприятие действительности, перешедшее к ним инфекционным заражением от сталинской братии и их одаренных отпрысков. Причем они, по-настоящему больные на всю голову люди, зачисляют принудительно в разряд психически ненормальных, совершенно здоровых индивидуумов, более того, светлоликих и здравомыслящих граждан своей необъятной родины.

– Ой, не поняла, – искренно призналась Анна, – ты так сложно тут все нагородил…

– Все просто – неугодных не в тюрьму, а в психлечебницу. И все в ажуре: пару месяцев и результат налицо – жуткая деформация личности и даже смерть человека. Беспощадная советская машина.

– А что с тюрьмами у них все плохо? – поинтересовалась Кася.

– Дело ведь не в наличии или отсутствии пенитенциарной системы. Дело в предотвращении воздействия на умы заключенных теми, кто может их научить стремлению к свободам и борьбе с насилием госаппарата и карательных органов. Помести такого революционера в камеру, что он среди зеков наворотит? Понятно, что его там благодаря «своим» арестантам, которых подсаживают к таким в камеры, чтобы держать особо неугодных на коротком поводке, «оприходуют», то есть заставят жить по тюремным неписанным правилам, и морально и физически унизят. Но после этого он же все равно начнет распространять свои вредоносные для режима идеи и понятия. Вот и боятся в политбюро, на Петровках и Лубянках тюремных бунтов. То ли дело в психиатрической лечебнице – там ввел препарат, и инакомыслящий готов. Через пару недель его уже совсем не узнать, как физически, так и психически – измученные тело и душа дают о себе знать.

– Все на самом деле так ужасно? – совершенно подавленным голосом поинтересовался Тадеуш.

– Сказать «да» – ничего не сказать, – печально ответил ему Александр и тяжело вздохнул.

– Папа, скажи, пожалуйста, что не все так плохо, – осознав весь масштаб трагедии, искренно испугалась Ирина, что было вполне естественно для ранимой девушки, тем более в ее позднем подростковом возрасте.

– Дела, на самом деле, немного исправляются. Но невозможно враз полностью и успешно восстановить все, что система ликуя разрушала изнутри десятилетиями, как невозможно восстановить стены дома из мельчайших частиц, на которые их долгое время разбивали. Но больше всего изменений претерпевают люди. В постоянной борьбе за выживание некоторые теряют черты человечности, превращаясь в озлобленных зверьков. Посмотрите, сколько жестокости и злости вокруг. Вечером вообще страшно на улицу выйти.

– Да, – подтвердила Кася, – на днях соседскую собаку прямо при хозяине убили чем-то металлическим. Подумать только – прямо при хозяине! Он в парке неподалеку выгуливал своего четвероногого друга. И вдруг вот так. Толпа агрессивно налетела, завалила соседа одним ударом, ударив его сзади, а потом безжалостно оприходовала собаку. Очнувшийся мужчина от внезапности произошедшего даже не понял, что произошло. И он уже ничем не мог помочь жертве.

– Полицию он вызвал? – поинтересовалась Анна.

– У них еще со времен Ленина осталась милиция, – поспешил объяснить Александр и добавил – еще те деятели свободных искусств.

– Это вы не про Дмитрия со второго этажа и его Рекса случайно говорите? – поинтересовалась Ирина.

– Да, это я о про них, – ответила печальным голосом Кася.

– Ядрена вошь, – слегка стукнув по столу несколькими пальчиками, от крайнего возмущения на сей раз очень выразительно выругнулась Ирина.

Все собравшиеся уже не играли. Душевное состояние было совсем не то. И куда только ушли азарт и сонное состояние?! Заметно было, что никого за столом больше не коробила возмутительная фраза, употребленная двумя девушками. Переполненные грустью и глубоким сожалением о произошедшем, разве могли они думать о чем-то еще?!

Глубокий вздох Анны, хоть и подвел некоторую черту под переживаниями, но никак не мог изменить настрой – каждый из присутствующих ощущал подавленность. И все ее последующие попытки как-то подбодрить самых дорогих людей были абсолютно безуспешными. В итоге она произнесла: «будем надеяться на лучшее и храни нас Господь».

Подбодренные этими словами наши герои разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу доброй ночи и хороших сновидений..

### Глава 5.

Ирина вошла в комнату и, не включая свет, отправилась к окну, чтобы понаблюдать за ночной жизнью. За окном был красивый вид небольшого парка и Москвы-реки. «Неужели эти роскошные кроны деревьев, эти милые кустики жасмина, сирени и шиповника, все такие умиротворяющие и благоухающие сейчас, могут скрывать жестокость, насилие и пороки» – было первым, что пришло в голову нашей героине. Она, будучи чувствительной особой, немного всплакнула от жалости не столько к пострадавшей собаке и ее хозяину, сколько ко всему роду человеческому. «Сколько зла совершается среди такой первозданной красоты… Это просто вопиющая несправедливость, Господи», – шепотом произнесла она и закрыла глаза. Также шепотом она произнесла молитву, после чего осталась стоять перед окном все так же – с закрытыми глазами. Она не принимала мир за стеклом. Он для нее казался ужасающим и совершенно нелепым.

Неожиданно, наряду с этими мыслями, пугающими и задевающими ее до марианских впадин души, где-то пока еще глубоко внутри она почувствовала слегка расходящееся тепло. Сила его нарастала и постепенно формировалась в несокрушимое ощущение незыблемой опоры семьи и Бога и, конечно же, милой сердечности этой комнаты. Ей захотелось поддержать эти теплые ощущения, и она стремительно отошла от окна – метонимического издевательства над ее находящейся в поиске смысла жизни душой, и направилась к пианино. По мере приближения к нему ее шаги постепенно замедлялись, а нотки ощущений поступательно сменялись с виво на аллегро и затем дошли до непринужденного адажио. Подойдя к инструменту, совершенно спокойно и с некоторой осторожностью Ирина обняла обеими руками тяжелый фамильный подсвечник с семью свечками и сняла его с верхней панели. Аккуратно перенеся его на стол неподалёку от кровати, она зажгла свечи. Приятный запах недешевого стеарина стремительно пронзал воздух комнаты. Именно он возвратил Ирину к самым приятным моментам ее жизни – не совсем далекому детству, когда они всей семьей собирались в большом доме у бабушки с дедушкой, и когда она была безмерна счастлива.

Счастлива она была и сейчас, в момент душевного уединения – один на один со своими раздумьями. Как же затягивают и бесконечно трогают хаотичные порхания семи почти одноцветных, но очень цепляющих и завораживающих огоньков! И вдруг, посреди этой световой идиллии, как неожиданная вспышка молнии мелькнула мысль: «наверное злодеям, которые убили Рекса, никогда не доводилось лицезреть это божественное свечение, и они никогда не видели ничего хорошего в жизни, бедняги». Она и злилась на них, и осуждала, но искренне жалела. Они – обделеныши, а их жизнь убога, раз единственное, что им доставляет удовольствие – чужие боль и страдания.

Ирина заставила себя прогнать прочь свое расстройство, которое было в данной ситуации также неуместно, как торговля козами в аптеке. Помогло ей справиться с этим приятное воспоминание о том, как прошлым летом они всей своей большой семьей снова ездили навестить бабушку с дедушкой. Это был один большой дом на их родине. Девушка закрыла глаза и подняла голову. Мечущиеся в темноте огоньки пламени приглушенно поблескивали, пробираясь сквозь неуместно сопротивляющуюся кожу ее век.

Полностью предавшаяся ностальгическим мыслям, она не услышала шагов, тихонько приближающихся к ее обители. Раздался глухой стук в дверь, который одним махом развеял эйфорические полеты юной особы по анналам памяти.

– Войдите, – вежливо, но без особого энтузиазма предложила Ирина.

– Ты еще не спишь? – тихонько произнесла вошедшая в комнату Кася и прибавила – у тебя здесь такая миленькая атмосфера. Теплое свечение канделябра создает необыкновенный уют.

– Мне так захотелось согреться. Вроде май, и очень теплый май, а душа озябла. Было противно. А сейчас все совсем по-другому. Вспомнилось мне, как мы в прошлом году ездили к Доруте с Клеменсом. Душевное было время в нашем отчем доме.

– Хорошо подметила. Я тогда была на седьмом небе от счастья. Там и дышится легко и думается. Что значит – родина. А мы, насколько я себя помню, все время где-то скитались по чужбинам. Сначала Мидлсекс, потом Йоркшир. Да, много всего было. Туда нашего отца перевели по военной службе. Потом мы, правда, на некоторое время возвращались на родину в Познань. Но там все было плохо, кроме, конечно, родного очага у дедушки с бабушкой, который они традиционно, как у нас в народе принято, берегли как зеницу ока.

– А потом мы снова вернулись в Соединенное Королевство.

– Поскитались мы по земле, да… Потом был Саарбрюккен…

– И вот теперь Москва. Не жизнь, а вечная плата за проезд.

– Почему именно плата, а не сама поездка?

– Ну как же, нам все эти путешествия дались дорогой ценой. У тебя есть ощущение родины?

– Не знаю. Больше всего мне нравилось жить в Йоркшире. Первая любовь и самая яркая. А так, конечно, тянет в Познань.

– Вот и у меня нет сильной привязанности к какой-то одной стране. Но, так же, как и ты, со мной всегда в сердце будет наш дом в Польше. Кстати, у меня там была первая детская влюбленность.

– И кто это был? Я его помню?

– Думаю, да. Вацлав. Мы с ним в песочнице вместе куличи делали. А ты нам показывала, что надо делать, чтобы песок не высыхал, и они от этого не рушились.

Кася широко и сладко улыбнулась при воспоминании о том далеком и счастливом времени. И затем ответила сестре.

– Этого не забыть. А еще в Саарбрюккене был тот же самый Вацлав. Но вот куда он делся оттуда?

– Родителей перевели в Варшаву. Помню, как сейчас, наше с ним прощание. Это было тяжело. Я долго плакала и переживала одиночество.

– Скажи, а здесь у тебя есть друг?

– Общаюсь с некоторыми одноклассниками, а так – нет. И подруги нет. Я бы и рада, но, увы, друзей в транспорте не находят.

– Они могут отыскаться везде, поверь моему опыту. Даже в самых неожиданных местах.

– Возможно. Но со мной ничего подобного до сих пор не случалось. Что у меня есть в жизни, так это до боли однообразная схема бытия: дом-транспорт-школа и наоборот. Ну еще редакция газеты. Но там я мало с кем общаюсь. Хотя именно там есть интересные молодые журналисты, которые смелы и находчивы. Но главред старается, как мне показалось, держать их на коротком поводке. Остальные там – равнодушные исполнители своих должностных обязанностей – никакой искорки в глазах, ни капельки здорового авантюризма и инициативы.

– В таком окружении трудно найти себе компанию… В нашем доме живут особенные люди, но всем им далеко за тридцать с хвостиком. Шансов тоже мало. Ты мало куда ходишь. А что у тебя в школе? Ты же перешла в обычное советское образовательное учреждение. Это что-то поменяло?

– Изменилось окружение. В первой школе, – в той, что для детей дипломатов, был сбор интернациональной дружины, и все – кто в лес, кто по дрова. А в советской школе есть недотепы, но есть и неплохие девочки и ребята. Увы, ко мне они как-то странно относятся. Опасаются, что ли? Не могу понять. В общем, как говорится – хрен редьки не слаще.

– Это вся их реакция на тебя?

– Как же! Смеются надо мной.

– Ты красавица, не над чем смеяться.

– Не в этом дело. Их мой акцент и подбор слов смешит. То, как я одеваюсь, как пользуюсь дезодорантами и парфюмами. Так и прозвали меня «моя-твоя-отдушка».

Кася расплылась в улыбке, явно вспоминая выдающийся аромат в городском общественном транспорте особенно по утрам. И не доведи Господь попасть в центр толпы на задней площадке троллейбуса – душегубка.

– Извини, я не с тебя и с клички. Я просто ясно себе представила атмосферу в утреннем транспорте… А то, что они вот так настроены к тебе, так это совсем неправильно. Попахивает, опять же, первобытностью какой-то, и этому надо положить конец.

– Как?

– Правильнее всего будет, если мы с Тадеушем сходим к директору твоей школы и поговорим с ним по душам.

– С ней. Это женщина. Директриса. Жанна Семеновна.

– Красивое имя. Должно быть и человек прекрасный. Во всяком случае понятливый и любящий детей.

– Полагаю ты права, раз человека по всей школе слыхать. Вопли истошные, а голос препротивный, скорее контральто. Не знаю, что из себя представляет Жанна Семеновна, но замечала за ней сильные вещи. Когда она идет по школе, и это безусловно слышно, то все в разные стороны разбегаются. Даже учителя.

– Это как-то не очень с хорошей стороны характеризует человека. Возможно, ты предвзято к ней относишься. Мы сходим и пообщаемся с Жанной Семеновой и как наведем там полный порядок….

– Семеновной. О каком порядке ты рассуждаешь, когда как следует отчество главнейшей учителки выговорить не можешь?! Я тебе на бумажке напишу, и ты потом выучишь. Только перед встречей обязательно достань листок и, прочтя имя целиком снова и снова, бубни его до тех пор, пока вы с ней не начнете разговор.

– Не такая это большая ошибка. Ведь суть имени Жанна Семенова в том, чтобы поведать, что Жанна – дочь Семена. Не это ли значение передает отчество в русском языке?

– Может ты и права. Только боюсь, что скажи ты так в ее присутствии, то растолковано все будет совсем иначе.

– Что-нибудь серьезное произойдет после этого?

– Она просто не станет с вами разговаривать.

– Мы тогда с классом поговорим, разумеется, без твоего там присутствия.

– Абсолютно бесполезная идея. Сначала они вас передразнят как следует, а потом клички дадут, да такие, что мало не покажется. И самое главное – свои взаимоотношения с учителями и классом я должна выстраивать сама. Так что ходить в школу совсем не надо. Тем более, что мне осталось всего ничего. Выпускные экзамены, и прощай среднее образование.

– Ты права насчет выстраивания отношений. Но я никак не могу взять в голову то, что к человеку можно дурно относиться только из-за того, что у него акцент, он делает речевые ошибки, одевается по-другому и благоухает приятными ароматами, а не излучает миазмы.

– А ты до сих пор не поняла, что у них так заведено – все должны быть одинаковы. Все выделяющиеся – изгои.

– Я мало с кем так близко сталкивалась. Здесь Тадеуш и наш отец больше знают – они по работе общаются с местным народом. Но от них ни я, ни ты, ни наша мать, ничего подобного не слышали. Может у тебя подростковое гипертрофированное восприятие действительности?

– Да нет же, дело совсем не в этом. Дело в самой действительности. Я не могу ее принять. Не могу стать такой, как многие из них.

– Ничего не понимаю. Каждый из нас – индивидуальность. Не можем же мы одеваться, мыслить и поступать как по шаблону, и жить все как один одинаково. И вообще, как ты можешь кому-то не нравиться?! Наверняка есть те, кто уделяет тебе внимание, несмотря на все эти нюансы. Или тебе кто-то по душе.

– Пойми, я для них чужая. И потом, кто мне из одноклассников может нравиться? Одни чересчур жизни понахватались, да не той, какую следовало бы порядочному человеку познать. Другие – какие-то инфантилы. Они думают одинаково, воспроизводя прочитанное и критику на него, совершенно не генерируя собственные мысли. Недавно у ребят глаза на лоб полезли, когда я раскритиковала «Му-му» Тургенева не с точки зрения художественной образности, а с точки зрения общего смысла. Зачем, я спросила, Герасим утопил собачку, когда все равно собирался уйти от жестокой барыни? Это же не укладывается ни в какую логику.

– Это вы проходите по литературе?

– Нет это у нас на перемене спор с одноклассниками вышел по поводу вопросов выбора и свободы. Ну я и привела произведение в качестве негативного примера.

– И что товарищи по школьной скамье?

– Ничего хорошего я и не ожидала от отдельных. Громко посмеялись – я же не заученную ими наизусть фразу из школьного учебника выдала, а собственное мнение. Но самое гнусное – кто-то пошел и заложил меня нашей учительнице.

– Постой, как это заложил? Закладывают вещи на выкуп.

– Не то. Это значит выдали меня. И сделали это специально, зная взрывной характер учительницы литературы. Та билась в истерике, и мне ее было искренне жаль, равно как жаль было иуду, который все это устроил исподтишка. И дело даже не в сталкивании людей лбами, а в жестоком издевательстве над человеческими особенностями.

– А что педагог?

– Поговорила со мной и попросила свои политически безответственные речи больше прилюдно в стенах храма науки не произносить.

– И что все ребята такие не очень из себя?

– Есть пару исключений из правила… Но нет, они мне неинтересны. У меня впереди – серьезные испытания. Поступление в университет.

– Да, это ответственная пора для тебя и для всех нас. Мы насчет того, как тебе помочь, поговорим еще. Например, мы можем освободить тебя от домашних обязанностей вплоть до вступительных экзаменов. А еще было бы неплохо вообще уехать на все это время из города куда-нибудь на дачу. При посольстве есть кое-какая недвижимость в Переделкине. Хочешь, мы там с Тадеушем вместе с тобой останемся на все это время?

– Спасибо большое, дорогая! Я всегда знала, что вы у меня все такие замечательные. Можно я немного подумаю?

– Разумеется. А чтобы лучше думалось, разреши напомнить тебе, что в эту субботу в четыре вечера мы все приглашены на вечеринку к папиному начальнику. Так что скоро будет поход в гости. Может там познакомишься с кем-нибудь и найдешь друзей.

– Среди послов, атташе, секретарей и службы протокола?

– Ну да, публика, скажем помягче, не под стать твоему юному возрасту. А может у них дети или внуки здесь вместе с ними живут, и те придут отдохнуть.

– Может быть… Ты уже решила, что наденешь?

– Думаю пока. Но однозначно не вечернее платье в пол. Они хоть и живут недалеко от нас, но туда надо ехать транспортом. Такси здесь, сама знаешь, государственное, и заказать его можно будет, только если очень сильно повезет, но надежда на это совсем слабая. Так что рассчитывай на поездку на нашем привычном троллейбусе.

– У меня есть подходящее платье. Его можно и в гастроном, и на торжество. Насчет троллейбуса надо подумать – на его высокую платформу попробуй вскарабкайся в платьечке ниже колена. Выйти будет не так проблематично – если ноги не достанут до остановки, то толпа при падении поддержит. А вот вход… Там будут проблемы. Оно узкое и залезать в нем, наверное, еще то удовольствие. Ну разве если только ползком по-пластунски.

– Ты же будешь не одна. Если что – впихнем.

– На это весь расчёт. Вот только мне совсем не хочется туда ехать. И дело совсем не в троллейбусе. Чувствую, что мне на том торжестве будет совсем скучно и грустно.

– Ты просто уйдешь по-английски, когда тебе станет невыносимо.

– Я всегда знала, что ты меня понимаешь и сможешь поддержать в любую минуту.

– А как же иначе?! Ну ладно, не буду тебе мешать. Уже совсем поздно. А завтра – новый день, да и рано вставать. Спокойной ночи тебе и приятных снов!

– Спокойной ночи! Утро вечера мудренее.

### Глава 6.

Жарким субботним вечером Игорь с Алексеем ехали на тренировку в секции по карате в раскаленном от дневной жары троллейбусе. В нем было совсем немноголюдно – урбанизированные элитчики, потом и кровью выстрадавшие свой угол в столице, одержимые ностальгическим зовом нутра, по выходным покидали с гордостью насиженную жилплощадь и устремлялись к своим началам начал, туда, откуда они рванули с низкого старта, но куда вернуться навсегда было бы страшнейшей жизненной трагедией. Без них город буквально опустевал, а заодно с ним опорожнялся общественный транспорт. Конечно, пустоты заполняли многочисленные туристы, но они, как правило, колбасками очередей скапливались в местах народной мекки – в магазинах, метро, на Красной площади, волнообразно перетекая из ГУМа к мавзолею с непонятной мумией, и не переполняли наземных перевозчиков.

Вот и в этот вечер транспортное средство шло полупустым, так что вокруг братьев были свободные места. Однако парни не спешили садиться – оба были уверены, что найдутся пассажиры, которые больше их нуждаются в этом. Из открытых форточек и люков в периодически вздрагивающую на ходу электрическую машину стремительно проникал густой от влаги воздух. Ребята ехали почти молча, изредка перебрасываясь отдельными репликами, в основном состоящими из коротких вопросов и ответов, а также комментариев по поводу происходящего за окнами. Монотонность движения и скупого общения в очередной раз прервал записанный текст диктора.

«Следующая остановка – Китайгородский проезд» – отчеканил правильной фонетикой радостный голос, сообщая о предстоящем событии.

– Почему этот район получил такое странное название – Китай-город? – поинтересовался Алексей. Это же не связано никак с китайцами?

– В этой части поселища были построены укрепления – стены, – начал свое объяснение Игорь, – при их строительстве применялись вязки жердей. Их называли ки́тами. Отсюда пошло название района. Со временем слово «ки́та» трансформировалось в «Китай». Ничего общего, как ты уже понял, район и его название с китайцами не имеет.

Как раз во время этого краткого исторического повествования, троллейбус резво подлетел к обещанной остановке и распахнул свои двери, неуклюже выпуская наружу и впуская внутрь одиноких пассажиров.

Игорь, наблюдая с некоторой ленивостью за этим вялым по сравнению с энергичной подачей машины к остановочному пункту процессом, решил не дать себе окончательно завянуть и уже собирался открыть рот для продолжения увлекательного рассказа про историю того места, как вдруг что-то екнуло внутри, пустив заряд энергии по всему телу. Его полу варёное состояние стремительно сменилось живым интересом к происходящему за окнами, а глаза словно по мановению волшебной палочки устремились туда, где у входа в последнюю дверь, неторопливо продвигалась внутрь молодая девушка, необычная и очень красивая с выразительно умным и одновременно чувственным взглядом. Она, как будто желая зажечь его чувства, как-то очень откровенно стала вилять бедрами при подъеме в троллейбус. Молодой человек чисто интуитивно почувствовал, что неспроста эта красотка появилась именно в тот момент и в том месте, и, к тому же, производила соблазняющие телодвижения. Знак ли то был свыше, или простое наваждение, он не мог разобрать. Одно знал наверняка – он не должен был остаться равнодушным. Игорь, повинуясь своим чувствам больше, чем сознанию, сломал глаза, наблюдая внимательно за кружащей голову девчонкой, ловя каждое ее движение, шелест платья и легкие звуки, напоминающие медленный ритм какой-то очень трогательной мелодии. Его увлеченное и в то же время серьезное лицо выдавало глубокий мыслительный процесс: он был занят выстраиванием стратегии того, как начать разговор и в итоге познакомиться с прекрасной дамой.

– Леха, – обратился он к брату, – посмотри какая девушка. Просто необыкновенная.

– Где? – поинтересовался растерянно, но очень жадно водя глазами по салону, Алексей, в попытке найти подтверждение словам Игоря.

– Только что вошла в заднюю дверь. Очаровашка в сиреневом платье с вырезом по правой ноге.

– Вижу ее. Жгучая брюнетка с шикарным каре.

Той девушкой был не кто иной как Ирина. Она возвращалась из скучных гостей домой. С трудом ей удалось вскарабкаться по ступенькам на платформу троллейбуса. Только ставя ножки бочком и занося бедрами более широкую часть платья чуть повыше, ей удалось попасть в транспортное средство. Кто бы только знал, каких усилий это ей стоило. Войдя в салон, она вернулась к привычной походке, которая уже не выглядела вызывающе распутной. Девушка больше не зажигала так, как на входе, и от этого запал энергии Игоря немного поугас. И хоть он отчасти пригорюнился, полностью сдаваться не намеревался.

Чрезмерное внимание и живой интерес к прекрасной незнакомке ясно вырисовывались и на лице Алексея. Рот он держал приоткрытым скорее от восхищения, нежели от удивления, и жадно захватывал носом окружающий воздух, пытаясь уловить сквозь стремительные сквозняки слабо долетающие до него нотки ее ароматов. Глаза молодого человека неумолимо пытались рассмотреть мельчайшие детали красотки и вдоволь насладиться ее великолепными чертами. Он почти откровенно разглядывал ее безупречную фигуру, которую изящно подчеркивало мастерски скроенное превосходным портным платье.

– Она просто красавица, – заключил Алексей, наслаждаясь изумительным профилем Ирины.

Та заняла удобное положение для поездки и стала не так хорошо обозрима с того места, где находились братья. Тем не менее оба старались не упускать ее очертания из вида, пристально всматриваясь туда, где примостился и слегка покачивался при движении троллейбуса предмет их внимания. Вид загораживали руки отдельных пассажиров, которым удобнее было ехать стоя и тем самым предавать себя наслаждениям, приносимым извне спасительными потоками менее горячего воздуха.

На большом перекрестке их электрическая машина совершила не очень удачный крен при повороте, заставив тем самым прежний порядок построения пассажиров немного поменяться, что привело братьев в необычайный восторг. Причиной сему стало то, что Ирина немного переместилась, и теперь для парней полностью открылись лицо и шея девушки. Оба не сводили с нее глаз – только слепец или человек несведущий в красоте мог этого не сделать. Они восхищались ее выразительными глазами, которые, как две огромные звёздочки, сверкали переливами, тем самым выдавая чувственную и глубокую натуру их владелицы. В ней было много необычного, непонятного обоим: Алексей не имел опыта общения с девушками, Игорь хоть и имел таковой, но все, что он познал до той поры и рядом не стояло. Изумленный младший брат открыл рот, а старший успел подметить это.

– Я гляжу, ты увлекся. Это хорошо. Не все же тебе Циолковского изучать. Нужно и к представительницам слабого пола проявлять интерес. Одобряю.

Алексей рот прикрыл, тем самым обозначив отсутствие желания каким-то образом реагировать на сказанное. И, несмотря на разницу в возрасте и, соответственно, в жизненном опыте, он казался более основательным и взрослым. На его фоне Игорь выглядел одержимым циником, но очевидно не слишком уверенным в себе, раз единственное, что сумел произвести на свет было больше похоже на выражение ревности и принижение достоинства соперника. Ни о каком соперничестве, разумеется, речь идти не могла: младший был еще отчаянным подростком и солидно уступал ему во всем, что относилось к делам сердечным и к возрастным особенностям. Старший был обладателем приличной щетины, грубого голоса и тренированного мужского тела. Ну и в качестве вишенки на торте – на его лице отражался какой-никакой опыт любовных побед и фиаско.

Несмотря на отдельные сомнения в успехе заготовленной стратегии, подогреваемый откровенным вниманием брата к юной даме и собственными гормонами, Игорь приступил действию и продвинулся поближе к тому месту, где к поручню сиденья одной рукой приклеилась Ирина. За ним, не уступая ни в чем и не желая оставаться в тени, последовал и его братишка. На следующей остановке возле станции метро многие из пассажиров вышли. Так что пространство между ними и Ириной сократилось, и они оказались совсем неподалеку от нее и могли улавливать ее мимику и скользящие по гладкому личику легкие улыбки. До них еще больше стали доноситься будоражащие нотки ее вечернего парфюма. Все это не давало им никакого покоя.

Игорь сгорал от желания приблизиться к ней и познакомиться. Страсть подталкивала его к действию, но серьезность и вдумчивость дамы несколько приглушали его решительность и приостанавливали порывы. Он понимал, что перед ним не Наташка и совсем не одна из тех москвичек, что ищут любовь по кафе или подворотням. Вместе с тем, на смену охлаждению здравомыслием накатывалась волна всепоглощающего жара, заставляя мужчину переживать и живее искать повод для приближения к объекту влечения. Но пока ничего не находилось, да еще нелепые сумки со спортивной экипировкой через плечо – как можно с ними подкатить к изящной аристократической внешности красавице?!

Оба брата, находясь в близости к предмету своего увлечения, не могли и слова промолвить, и только лишь Игорь, будучи постарше и имеющий некоторый опыт с женщинами, откровенно поглядывал на Ирину, слегка заволакивая ее в сети своего гипноза. Казалось еще одно мгновение, и под воздействием пульсирующих нейрохимических сигналов мозга, с каждым нарастающим импульсом он готов был сорваться и, приблизившись вплотную к предмету страсти, начать с ней беседу, как это бывало и не раз в его жизни.

То ли гипноз помог, то ли мысль материализовалась, но в тот самый напряженный для нашего героя момент, совершенно неожиданно для всех троллейбус резко затормозил, и Ирина, стоявшая неподалеку, стремительно полетела со своего места. Ее некрепкая ручонка, что держалась за поручень, с необыкновенной легкостью его отпустила. Свободный полет продлился недолго – она успешно приземлилась на двух стоящих перед нею парней. Ей ничего не оставалось, как с силой в буквальном смысле прилипнуть к обоим. Братья с достоинством приняли «удар» и выдержали сладкую «посадку» девушки, галантно поддержав и приведя ее в устойчивую позицию, не дав эффектно пасть на пол. Некоторые пассажиры возмущались. Ей же было совсем не до выражения недовольства. Она растерялась и никак не могла отойти от внезапной остроты ощущений и от нелепости вынужденной близости с молодыми людьми. От смущения ее лицо внезапно запылало, что не осталось незамеченным окружающими. Вид у нее наверняка был не самый лучший, но явно впечатлял, судя по тому, что нашей героине быстро уступила место пожилая женщина, что занимала сиденье поблизости. Парни усадили Ирину и пустились в словесные утешения, явно желая помочь ей оправиться после перенесенного потрясения. Но на все требовалось время, поэтому ничего существенного, кроме шума в ушах и отдельных реплик и возгласов попутчиков, сознание девушки не могло распознать.

И только когда троллейбус с жутким грохотом металла открыл двери, что были совсем рядом, Ирина стала выпадать из той чувственной прострации, и до нее, наконец, донеслись слова одного из молодых людей – «девушка, как вас зовут?». Ирина повернула голову в сторону говорящего. Этим она дала понять, что до нее, наконец, дошло, что с ней разговаривают. Ребята, поняв, что вся прежняя беседа с ней была совершенно напрасной, вежливо представились. Игорь был обходителен и учтив. От него исходило тепло и что-то еще Ирине тогда малознакомое. Алексей значительно уступал в этом братцу, но смог удивить попутчицу тем, что при всем честном народе признался ей в любви. Она, разумеется, широко улыбнулась той незамысловатой и весьма тривиальной фразе, но то, сколько чувственности та выдавала, она запомнила на всю жизнь. В его словах была подростковая отчаянность и поэтому правдивость. Речи Игоря не были такими кричащими, но впечатляли не меньше. Они брали своей осознанностью, опытностью что ли.

– Вы куда едете? – заботливо поинтересовался Игорь, – мы могли бы вас проводить. А то, судя по всему, вы до сих пор под впечатлением от произошедшего.

– Туда еду, – показав рукой направление в сторону движения транспортного средства, ответила, все еще смущаясь, Ирина и тут же дополнила, – до Новинского бульвара еду.

– Вы и разговаривать умеете, – произнес улыбаясь Игорь и добавил – а вы так коверкаете слова от стресса?

Ирина промолчала – не раскрывать же ей все свои секреты сразу, должна же она, как и подобает женщине, хранить в себе энигму?! Только как-то косо посмотрела на собеседника. Заметив некоторое замешательство, ей на помощь пришел Алексей.

– Вы едете домой или в гости? – поинтересовался тот.

– Была в гостях, а сейчас еду домой, – просто и четко отчиталась девушка и добавила, пытаясь дать вразумительный ответ на предыдущий вопрос, – я ничего не коверкаю, а просто так их выбираю и произношу. Это не родной мне язык, простите.

Получилось не совсем складно, но зато, все, о чем спрашивали, не осталось без внимания. До парней дошло, что перед ними не просто дамочка, а засланка из другой страны. Обоих распирало от любопытства. В коем веке вот так свободно в общественном транспорте разъезжает выделяющаяся из толпы московских обывателей манерами, речью, прической, аккуратным и легким макияжем, парфюмом и одеждой иностранка?

– Вы живете рядом с американским посольством? – продолжал свой допрос Алексей.

– Ты мелко берешь, Леха, – поправил брата Игорь, решив немного подколоть незнакомку, – неужели в самом посольстве?

Ирина шутку уловила, тихонько хихикнула в ответ и начала доходчиво и с нужной интонацией, отчетливо произнося все звуки, объяснять, где она живет, словно она рассказывала тему «Где я живу» на курсе по изучению русского языка как иностранного.

Так ребята, а с ними заодно все остальные развесившие до пола уши попутчики, узнали про то, что живет она в доме на Кудринской площади. Что их большая квартира находится на одиннадцатом этаже, и туда надо добираться на лифте с зеркалами. Что этот дом расположен между Новинским бульваром и Конюшковской улицей, что рядом с Баррикадной на Красной Пресне. Для ответа на логически последовавший вопрос от Игоря про то, кто все те, кто в большой квартире вместе с ней проживает, наша героиня перевела дыхание, зажмурила глаза для перезарядки и переключения на тему «Моя семья», а затем выдала пару общих фраз – «моя семья небольшая. Я живу вместе с отцом и матерью, старшей сестрой и ее гражданским мужем». Парни переглянулись и понимающе улыбнулись. Их обоих умиляло то, с какой нежностью их новая знакомая рассказывала про родных ей людей и особенно то, с какой любовью к языку она произносила эти незамысловатые предложения. Да что там ребята, весь троллейбус увлеченно заслушивался высказываниями иностранки, ибо никто из них, равно как и всех других жителей страны советов, не произносил столь банальные предложения так пафосно и эмоционально выразительно.

Ирина, видя, что она приковала к себе неподдельное внимание со стороны двух молодых особ противоположного пола, равно как и других попутчиков, решила продолжить вещание, теперь уже по теме «Мой отец». Но тут ее прервал Игорь, который почувствовал, что не гоже измываться над человеком, а, наоборот, стоит проявить заботу и гостеприимство по отношению к посетителю столицы.

– Вы нам с братом отдельно как-нибудь и в другом, более походящем месте, расскажете про своих родственников, добро? – предложил он и добавил, – вы лучше скажите, как вас звать.

– Меня зовут Ирина. Мое имя Ирина, моя фамилия…

– Ну-ну, не надо таких паспортных деталей, – прервал ее Игорь, понимая прекрасно, что простой туристкой, свободно разъезжающей по городу, закрытому от мира железным занавесом, она не могла быть, и что сообщать всему троллейбусу свою наверняка не совсем обычную фамилию совсем не стоит – ведь никто не знает, кто из пассажиров – кто, и как всей полученной информацией они могут воспользоваться.

– Ладно, – согласилась Ирина и опустила глаза, – не хотите, как хотите.

– Не обижайтесь, – проговорил Алексей, пытаясь ее поддержать, – у вас красивое имя. Вы знаете, что оно означает?

– Несущая мир, по-моему, – ответила Ирина, подняв глаза в направлении ребят.

– И да, и не совсем, – дополнил ее Алексей. Оно из древнегреческой мифологии. Эйрена – так звали греческую богиню мира, которая была в то время олицетворением богатства и гармонии. Вы богиня!

Ирина засмущалась от сказанного и снова опустила глаза. Не привыкла она к таким откровенным восхищениям. Ничего подобного и ни от кого она в жизни не слышала. Одновременно ей было очень приятно осознавать, что она кому-то нравится.

«Следующая остановка – Новинский бульвар», – проговорил диктор, возвращая нашу героиню к обыденной реальности, и та снова подняла глаза, в которых читалось некоторое сожаление о том, что вот-вот и они расстанутся, и возможно снова не пересекутся. Парни показались ей искренними и интересными: она почувствовала неподдельное внимание к своей особе с их стороны и какую-никакую заботу о ней… Ей не хотелось полного окончания этого случайного знакомства. Она не догадывалась, что у ее попутчиков не было планов вот так просто ее отпускать, и что оба пылали желанием продолжить начатое общение.

– Мне выходить, – быстро окинув взглядом окрестности за окном и поняв, что вот-вот водитель откроет двери на ее остановке, громко пояснила Ирина и, крепко ухватившись за поручень впереди стоящего сиденья, резво вскочила с места.

От волнения девушка, конечно же, потеряла бдительность и в этом состоянии совсем забыла об узости своего вечернего наряда. Раздался непонятный треск, похожий на звук рвущегося полотна дорогой ткани. Занятая стремительным продвижением к выходу, Ирина не обратила на него внимания. К тому же более выдающийся гул, что издавала электромашина, хорошенько приглушал все другие звуки. Но вот что он не мог сделать, так это закрыть яркую панораму происходящего. Ничего не подозревающая Ирина держалась за поручень возле ступенек и ожидала момента, когда, наконец, откроются врата в другую реальность, и она выпорхнет на тротуар бульвара и заживет другой жизнью – не скованной металлическим каркасом троллейбуса и пышущей хаотичной динамикой таких же как она пешеходов и проносящихся мимо авто, что так и норовили тех обогнать. Отчаянное перемещение троллейбуса приводило в движение бедра девушки, что периодически оголяло весь ее тыл пониже пояса, незначительно прикрытый ажурным шелковым нижним бельем. И только откуда-то неподалеку, практически по соседству с нашей героиней, донесся жутко неприятный женский голос с явным осуждением совершенно неприглядной картины.

– Вот они, развратники, притворятся пассажирами и давай напропалую шуры-муры разводить. Это ж надо, девка пала, что платье рвет на жопе перед мальцами и стоит тут, красотка такая, перед нами и бесстыже бедрами виляет. И куда только милиция смотрит. Люди, дорогие, гляньте, что делается, и это среди белого дня и честного народа.

Тетка лет шестидесяти голосила, что есть мочи, своим препротивным альтом. Ей бы впору на сцене глотку драть, ан нет сидит тут взаперти и наслаждается камерной обстановкой. И хоть бы кто поддержал ее и спел в хоре, нет, никто не рискнул поделиться своими вокальными данными. Не найдя поддержки среди окружения, женщина отвернулась и уставилась в окно выискивать вопиющие безобразия для очередного приступа творчества. Эх, пропадает талант зря.

Ирина особо не вслушивалась в возгласы и продолжала шевелить бедрами, то задирая разорванный кусок платья, то опуская его, тем самым обнажая свои ноги по всей длине и затем скрывая их от обозрения. Из чего было понятно, что она даже не подозревала, что столь грубое высказывание адресовалось ей и двум ее собеседникам. И только когда Игорь подошел к выступавшей дородной женщине и обратился со словами «почто же вы, мамаша, так детей не уважаете?», до Ирины дошло, что все сказанное относилось к ней и ее компании. В этот момент двери отворились, и девушка поспешила оказаться на остановке. При выходе нашей героине платье уже не чувствовалось таким узким – падение в троллейбусе подправило данный его изъян. Несмотря ни это Игорь и Алексей поддерживали ее на ступеньках машины и следовали за ней, искренне желая помочь.

Оказавшись на бульваре, девушка обернулась, чтобы посмотреть на то место, на которое в криках намекала голосившая, и где по ее словам, что-то было не совсем так, как надо. Увиденное ее потрясло: шов платья глубоко распоролся, выставляя напоказ все ее прелести сзади.

В тот самый момент она, наконец, разглядела с собой рядом двух ее попутчиков и тотчас же, сгорающая от стыда, резко повернулась к ним передом, чтобы не щеголять распутно перед ними своей наготой, не понимая, что всему остальному окружению она успешно демонстрировала все интимные подробности, которые некогда скрывал задний навес праздничного наряда.

– Ничего страшного, – заметив смятение девушки, и желая смягчить обстановку, морально поддержал ее Алексей.

– До дома дойдем, – обнадежил Игорь, явно предлагая ей свою помощь.

От сказанного Ирину немного передернуло, и та слегка съежилась от небольшого испуга. Она отчаянно посмотрела на одного парня, затем перевела взгляд на другого и, поняв, что может им доверять, по крайней мере, помощи ей больше неоткуда было ожидать, выдала то, что ее тяготило.

– Я не могу так домой, мальчики. Что там будет, если меня с вами двумя в таком виде увидят мои родные?! Ой, мамочки!

На что тут же отреагировал Игорь, без промедления предложив ей поехать к ним домой, где платью был гарантирован первоклассный ремонт. Мама-Лиза была в этом деле профессионалом. Она сама шила и перешивала одежду. Кто другой, если не она, мог быть полезен в такой непростой ситуации?! Ирина пребывала в растерянности.

– А где ваш дом? – спросила она в надежде, что ей не придется сверкать обнажившимися частями своего тела при народе.

– Недалеко, но в противоположном направлении, – пояснил Алексей, – на Котельнической набережной.

– А я знаю этот дом, – обрадовалась Ирина, – там живут наши хорошие знакомые. У них тоже есть консьержка, и лифты старинные с зеркалами.

– Клавдия Дормидонтовна или баба Клава – так зовем мы нашу вахтершу, пояснил Игорь. А тетю-маму нашу звать Лизой. Она мастерица на все руки, так что не сомневайтесь, сделает ваше платье как новое.

– Ну поехали, делать нечего, – глубоко вздохнув, согласилась на эту авантюру Ирина. Ей совсем не хотелось снова в общественный транспорт, да и оголять свой зад перед совсем незнакомым ей человеком казалось ей той еще затеей. Но все же это было лучше, что оказаться в таком виде перед отцом и матерью, что раньше ее ушли из гостей и в тот момент уже должны были быть дома, а также перед своими, сующими везде свои острые носы, соседями и консьержкой. Ведь, пить дать, разнесут не только по подъезду, но и по всей Москве дурную славу о дочери таких благопристойных родителей.

Ее мысли прервало резкое движение Игоря в сторону проезжей части недалеко от остановки. Завидев там зеленый огонек машины такси, он рванул к ней, отчаянно посылая рукой водителю сигнал остановки.

– Шеф, на Котельническую подбрось, очень надо, – бодрым голосом убеждал он таксиста в необходимости поездки.

– Пятак и домчим, – вынес вердикт водитель.

И хоть пятак – это все, что у него было в кармане на весь день, Игорь согласился, даже не раздумывая. Он совсем не хотел, чтобы Ирина смущалась во время долгоиграющей поездки на троллейбусе. Он также не хотел, чтобы окружающие осуждающе глазели на него и брата, заочно обвиняя их во всех смертных грехах, лишь завидя «неприятность» на фигуре их молодой спутницы.

Игорь, как джентльмен, аккуратно поддерживая девушку за руку, усадил ее на заднее сиденье автомобиля, рядом с Алексеем, который откровенно гордился соседством с красавицей, к которой совсем неровно дышал, а сам сел спереди, небрежно бросив под ноги спортивные сумки – свою и брата. Занятие карате само собой перенеслось на другой день.

– Я вам очень благодарна за участие, – вымолвила Ирина, – но вы не должны были. Это все мои проблемы.

– Мы робин гуды, – пояснил Алексей, – помогаем всем нуждающимся.

– В общем, да, Леха прав, – подтвердил Игорь.

– Это будет удобно вот так с бухты барахты заявиться в чужой дом и в таком неприглядном виде? – все еще сокрушалась их спутница.

– Вид у вас отменный, нечего прибедняться, – подбадривал ее старший из ребят и, повернувшись в сторону водителя, продолжил, – а поломки мелкие с каждым могут произойти, правда шеф?

Таксист в подтверждение молча кивнул, продолжая внимательно смотреть на дорогу.

Несмотря на эти утешения, Ирина в душе испытывала сильное волнение. Это передавалось Алексею, который сидел с ней совсем рядом.

– Не переживайте, не надо. Мама очень добрая и понятливая женщина. Вы ей понравитесь.

– А как мимо Клавдии Мординотовоной пройти и остаться незамеченной со всей моей поломкой? – заволновалась еще больше Ирина.

Тут в разговор встрял водитель.

– А что это ваша спутница как-то странно выражается и лыка не вяжет?

– Смотри на дорогу, – скомандовал Игорь, – все она вяжет. Вот ты можешь быстра сказать и без ошибки «red lorry – yellow lorry».

Таксист в знак отрицания покачал головой слегка ухмыльнувшись, не совсем понимая, о чем идет речь.

– Нет, – продолжил Игорь, – а она может. А то, что с Дормидонтовной никак, так это дело поправимое. Москва не сразу строилась…

И вот наступил первый ответственный момент и первое препятствие. Еще на подходе к подъезду дома наша троица распределила роли и места в своем шествии мимо вахтерши. Младший брат должен был идти позади Ирины, прикрывая ее небольшую, но заметную при ходьбе наготу. Старший же должен был шествовать впереди их компании и отвлекать пожилую женщину, усыпляя своим речами ее бдительность.

На самом входе перед нашими героями открылось любопытное зрелище. На переднем плане сидела вяжущая аляповатый шарф очередному правнуку женщина преклонных лет интеллигентного вида, то и дело слегка покашливая, как это казалось, только одним глазом дивилась на происходящее и оценивала им входящих, другим при этом продолжая следить за петлями на спицах. Что значила ее многолетняя закалка времени тотальных слежек, подозрений и доносов счастливых тридцатых-пятидесятых! Там не только глазами научишься косить… Правду говорят – жизнь заставит, не так раскорячишься.

– Баб Клав, вечерок добрый! – завел свой текст Игорь, – кому такую красоту сооружаете?

– Добрый вечер, касатик! – необычно сладким голосом проговорила старушка, явно выдавая свой живой интерес к пришельцам, – что ж так поздно и втроем?

– Петеньке своему? – продолжая текст явно не в струе перевернутого бабой Клавой диалога.

– Феденьке, – поправила его женщина и, оторвавшись от вязания, стала откровенно изучать вошедших.

Игорь подался вперед поближе к ее столу, загораживая собой вид шествующих за ним Ирины и Алексея.

– А мне можно так ловко научиться шарфы вязать? – продолжал заговаривать зубы любознательной вахтерше Игорь

Дормидонтовне эта болтовня была ни по чем. Она шныряла своей шеей так ловко изгибая ее, что иногда ей удавалось обогнуть формы загораживающего весь нужный вид тела Игоря. У нее получалось лишь частично и лишь самую малость ухватить сценки из происходящего действа.

Алексей и Ирина тем временем не только поравнялись со столом вахтера, но и успешно обошли его, направившись прямиком к лифту. Ирина при этом, находясь в страшном переживании, неожиданно изменила свою роль по ходу пьесы и поменяла направление своего движения так, что к лифту она передвигалась задом, широко при этом улыбаясь. Из-за чего Алексей стал метаться то туда, то сюда, не понимая, какую позицию ему лучше было занять.

– Иди уже, циркач, – поняв, что ее провели, посоветовала Игорю Кладвия Дормидонтовна и продолжили, – жалко мне твою мать – вязать ты все равно не научишься. А девушку я знаю, она ходит в двенадцатую квартиру. У меня глаз – алмаз.

– Вы б свою драгоценность берегли, а то как вы без нее?! А какой именно из двух, дайте наводку.

– Эх ты, хулиган, – не всерьез разозлилась Клавдия Дормидонтовна, – как ты можешь?! Я хрупкая и беззащитная женщина.

– Извините, Клавдия Дормидонтовна, – произнес Игорь, чтобы закончить состоявшийся фарс, – я не хотел вас обидеть. Так сложились звезды, ни я, ни тем более вы в этом совсем не виноваты.

– Не пойму, при чем здесь звезды… Поспешил бы ты, а то лифт с теми двумя лицедеями уедет. А ты останешься и продолжишь рассказывать мне свою хиромантию. Ты ж еще не все выложил про звезды?

Игорь стремительно развернулся и, засунув руки в карманы брюк, быстрым шагом направился к лифту, двери которого придерживал Алексей, ожидая его.

### Глава 7.

В лифте все трое молчали. В небольшом замкнутом пространстве девушка стеснялась компании двух незнакомых парней: оставшись с ними наедине, она чувствовала себя не в своей тарелке. От этого, а еще от того, что на нее пялились две пары глаз, Ирина опустила голову и уставилась в пол, как будто изучала его незамысловатый узор. Казалось, что открой лифт двери вот сейчас, она вылетела бы из него стрелой и бежала вниз по лестнице, роняя туфли по пути. «В таком одеянии далеко не убежишь, да и не гоже шнырять по подъезду в подранном платье» – подытожила бедняжка, прогоняя прочь эту дурную мысль. В предвкушении неизбежного столкновения с еще одним незнакомым ей человеком – женщиной по имени Лиза, матерью или тетей этих двух ребят, – к ее стеснению прибавилось еще и волнение. Мысли путались в голове: «как она меня воспримет?», «что мне ей сказать?», «о чем она меня будет расспрашивать?», «я не знаю ее отчества…», «нас должны как-то представить друг другу… или я первой должна рассказать о себе?».

Наконец, остановка и долгожданная свобода – широкая площадка этажа, в разных сторонах которой располагались входные двери в квартиры. Парни, будучи людьми хорошо воспитанными, пропустили девушку к выходу. Та, покидая кабину почти на цыпочках из-за боязни наделать много шума, исподлобья осмотрелась вокруг. «Все как у нас в доме – две квартиры, одна налево, другая направо», – было первым, что пришло ей на ум. Следом мелькнула совершенно иного рода мысль: «за которой из них скрывается незнакомая Лиза?» Игорь, распознав в поведении спутницы крайнее волнение, поспешил оказаться рядом и морально поддержать. Одной рукой он обнял Ирину за плечи и со словами «ты ничего не бойся и не волнуйся зазря» второй достал связку ключей из кармана брюк. Несколько мгновений спустя, наша тройка тихонько проникла в просторную прихожую. Ирине бросились в глаза огромные оленьи рога, висящие на стене прямо над искусно выполненным деревянным трюмо, на котором благоухали свежей типографской краской «Правда» и еще одна газета, инкогнито покоящаяся под ней, а рядом красовался новый – пятый – номер «Авиации и космонавтики». Журнал был нелистаный. Из всего этого становилось понятно, что почту только недавно принесли.