# NIGHT DRAGON CHRONICLES

Илья Петрухин

В день похорон своего отца, капитана полиции Ван Кэ, погибшего при загадочных обстоятельствах, сержант Ван Ся получает на защищенный планшет анонимное сообщение с пятью миллионами юаней и голосовым предупреждением: смерть отца не была случайной. Вместе с эксцентричным гением-миллиардером Лон Шаожанем она начинает частное расследование.

Их поиски приводят к давно закрытому делу десятилетней давности краже революционной технологии Цифровой Слепок с секретного острова Андаман. В центре событий оказываются четверо хакеров, называвших себя Знаком четырех, трое из которых погибли при странных обстоятельствах. Выжившие Джонатан Смолл и Махомет Сингх скрываются в трущобах Шанхая.

Ван Ся и Шаорань выясняют, что за кражей стоял таинственный Брокер, который продолжает убивать всех, кто приближается к правде. Расследование приводит их к крипто-миллионеру Шолто, старому знакомому хакеров, и к обнаружению двойника отца Ван Ся человека, использовавшегося для запутывания следов.

## Глава 1


За окном – ни огня. Только стена черноты, в которую вплетается бесконечный, монотонный шум дождя. Он барабанит по карнизу, стучит по подоконнику, стекает по стеклу невидимыми в темноте ручьями, создавая ощущение, будто весь мир замер в ожидании и плачет.

Резкая вспышка разрезает мрак. Холодный, белый свет монитора вырывает из пустоты часть комнаты: край стола, потертый стул, бледные руки, лежащие на столешнице.

За столом – молодая женщина в форменной рубашке защитного цвета. Воротник накрахмален, но плечи словно примяты невидимой тяжестью. Это Ван Ся. Ей двадцать восемь, но сейчас, при этом мертвенном свете, она кажется почти девочкой, потерявшейся в слишком взрослой форме.

Перед ней, прислоненная к настольной лампе, стоит фотография в скромной рамке. Капитан Ван Кэ. Пятьдесят лет. Форма сидит на нем идеально, лицо суровое, обветренное, но глаза… глаза добрые. С фотографии они смотрят на дочь с той особенной отеческой теплотой, которую не способны передать никакие награды и звания.

Ван Ся смотрит на отца долгим, немигающим взглядом. Прошел день похорон. Люди ушли, слова соболезнований стерлись из памяти, осталась только эта звенящая тишина в груди и шум дождя. Она выглядит опустошенной. Уставшей настолько, что даже слез не осталось.

Тишину разрывает звук.

Тонкий, настойчивый писк раздается от планшета, лежащего тут же, на столе. Это не обычный сигнал вызова или сообщения от коллег. Звук чужеродный, режущий слух, пробивающийся сквозь вату усталости.

Ван Ся медленно поворачивает голову. Экран защищенного полицейского устройства светится в темноте призывным маяком. Она берет его в руки. Пальцы касаются холодного металла корпуса.

На экране – всплывающее окно. Минимум информации, максимум напряжения:

Входящее зашифрованное сообщение.


Приоритет: Максимальный.


Источник: Неизвестен.

Секунда колебания. Инстинкты, вбитые годами службы и генетически унаследованные от отца, берут верх над апатией. Она проводит большим пальцем по сенсору. Биометрия пройдена.

Планшет начинает загружать пакет данных. На экране ползет тонкая полоска прогресс-бара. 10%… 27%… Медленно, мучительно медленно. Тишина в комнате становится невыносимой, заполняясь лишь электрическим гулом техники и шелестом дождя. 45%… 78%… 100%.

Экран меняется. Вместо привычных протоколов и баз данных перед ней открывается интерфейс криптовалютного кошелька. Ван Ся смотрит на цифры, не сразу понимая их значение. Просто набор символов. Баланс.

5 000 000 юаней.

Цифры впечатываются в сетчатку. Пять миллионов. Она пересчитывает нули. Раз, два, три… пять нулей после пятерки. Пять. Миллионов.

Глаза Ван Ся расширяются. Сонная оцепенелость слетает, как шелуха. Она переводит взгляд с экрана на фотографию отца. Его глаза на снимке, кажется, смотрят еще пристальнее, еще тревожнее. Кто и зачем присылает ей состояние, равное нескольким годам ее жизни, в день похорон отца?

Планшет в ее руке снова вибрирует, заставляя вздрогнуть. Новое сообщение. На этот раз иконка динамика. Голосовое.

Дрожащим пальцем она нажимает «воспроизвести». Из динамика доносится голос. Чужой, искаженный до неузнаваемости, прошедший через сотню модуляторов – низкий, шелестящий, лишенный эмоций, как у машины.

«Ваш отец, капитан Ван Кэ, был человеком чести. Его смерть не была случайной».

Сердце пропускает удар. Воздух в комнате становится вязким, как вода.

«Это только начало. Ищите того, у кого есть второе послание. Знак четырех драконов укажет путь».

Щелчок. Сообщение обрывается.

Тишина обрушивается на комнату с новой силой. Слышно только, как бешено колотится сердце где-то в горле. Ван Ся застывает, превратившись в статую. Дождь за окном, словно подчиняясь невидимой команде, усиливается. Теперь это не тихий плач, а яростная барабанная дробь.

В свете монитора ее лицо, и без того бледное, становится белее мела. Она снова смотрит на отца. На его добрые глаза. На его парадную форму. Случайность? Несчастный случай на службе?

Ее рука сжимает планшет так сильно, что костяшки пальцев белеют. Пять миллионов. Знак четырех драконов. Второе послание.

Мир за окном тонет в дожде, а мир Ван Ся только что рухнул в новую, неизведанную пропасть.

Лофт встречает утро огромными окнами, за которыми распластался Пудун – деловой монстр из стекла и бетона, еще не проснувшийся, но уже подернутый золотистой дымкой начинающегося дня. Солнце только встает, и его первые лучи скользят по идеально вычищенному полу, по стеллажам с книгами, по стенам, где вместо картин – интерактивные панели, транслирующие в реальном времени графики фондовых рынков и карты загруженности городских магистралей.

Здесь царит порядок. Холодный, выверенный, математический порядок человека, который привык контролировать хаос.

Лон Шаорань лежит на диване. Дорогой костюм, сшитый вручную, сидит на нем безупречно даже в такой расслабленной позе, но отсутствие галстука и расстегнутая верхняя пуговица рубашки выдают: формальности ему чужды. Ноги закинуты на подлокотник, в одной руке – фарфоровая чашка с утренним кофе, в другой – потрепанное издание «Собаки Баскервилей». На английском. Он читает, но скука, въевшаяся в каждую линию его тела, кричит громче любого текста. Ему все это уже давно знакомо. Все предсказуемо.

Кроме девушки, сидящей на полу у его ног.

Ван Ся. Она не спала всю ночь. Под глазами – тени, форма помята, волосы выбились из когда-то строгого пучка. Перед ней на низком стеклянном столике лежит планшет. На экране застыл интерфейс криптокошелька. Пять миллионов. Пять миллионов юаней, которые перевернули ее жизнь двенадцать часов назад.

– Пять миллионов, – говорит она тихо, почти шепотом, будто боится, что цифры услышат и исчезнут. – Просто упали с неба. И это сообщение… про отца.

Лон Шаорань, не отрываясь от книги, издает короткий горловой звук:

– Хм.

В этом «хм» нет ни удивления, ни сочувствия. Просто констатация факта. Единица информации, поступившая в систему.

Ван Ся вскидывает голову. В усталых глазах вспыхивает вызов.

– «Хм»? Это все, что ты можешь сказать? Мне предлагают деньги за расследование смерти моего отца!

Лон Шаорань медленно закрывает книгу, закладывая палец между страниц, чтобы не потерять место, и садится. Теперь он смотрит на нее в упор. Взгляд темных глаз спокоен, как гладь озера в безветренный день. Слишком спокоен. Слишком просчитывающий.

– Я сказал «хм», потому что думаю. Это разные вещи, – его голос ровен, в нем нет ни капли раздражения, только терпеливое объяснение ребенку сложной теоремы. – Во-первых, тебе не предлагают деньги. Тебе их уже дали. Во-вторых…

Он тянется к планшету. Ван Ся не сопротивляется. Его длинные пальцы порхают по экрану с пугающей скоростью, открывая то, что скрыто от обычного пользователя за семью печатями. Скрытые свойства файла, метаданные, блоки кода.

– Это не просто перевод, – Лон Шаорань протягивает ей планшет обратно, но указывает на едва заметную строку в самом низу. – Это «умный контракт». Средства будут разморожены только после того, как ты выполнишь определенные условия. Какие именно – пока неясно. Твой таинственный покровитель играет в долгую.

Ван Ся забирает планшет. Вглядывается в строчки кода, которые для нее – китайская грамота. Пальцы сжимают холодный корпус.

– Я пойду в участок, – говорит она решительно, вставая с пола. – Отцу помогало много людей. Инспектор Ли знал его…

– Не ходи. Пока.

Его голос звучит негромко, но в нем появляется сталь. Лон Шаорань поднимается с дивана одним плавным движением и подходит к окну. За стеклом просыпается город. Солнце золотит шпили небоскребов, запуская новый виток бесконечной гонки.

Он оборачивается к ней. Солнечный свет падает на его лицо, делая черты еще более точеными, почти скульптурными.

– Если это ловушка – ты приведешь охотников прямо к себе. Если это правда – тот, кто убил твоего отца, все еще там. В участке. Или рядом с ним.

Пауза. Тишина в лофте становится абсолютной, даже системы вентиляции работают беззвучно. Слышно только, как где-то далеко, за стеклом, гудит просыпающийся мегаполис.

Лон Шаорань смотрит на Ван Ся. На ее упрямо сжатые губы, на затравленный блеск в глазах, на то, как она сжимает планшет, будто это единственное, что у нее осталось.

– Дай мне час, – говорит он просто.

Это не просьба. Это констатация. Час – и у него будет ответ. Час – и он разберет этот «умный контракт» на атомы, найдет отправителя, просчитает цепочку транзакций, пророет тоннели цифровых следов туда, где их никто не прятал, потому что считал себя неуязвимым.

Ван Ся молчит. Она смотрит на него – человека, которого знает всего несколько месяцев, который пускает ее в свой стерильный мир и читает детективы на языке Шерлока Холмса. Он не похож на полицейских. Не похож ни на кого из ее знакомых. Но почему-то, глядя на его спокойное лицо и этот город за его спиной, она впервые за двое суток чувствует, что можно выдохнуть.

Она кивает.

Лон Шаорань отворачивается к окну, доставая из кармана тонкий, почти невесомый коммуникатор. Его пальцы уже пляшут по экрану, запуская цепочку алгоритмов.

Час пошел.

Они выходят из лофта через пятнадцать минут, а не через час. Лон Шаорань не нашел ничего, что заставило бы его передумать, но и не нашел ничего, что могло бы их остановить. Умный контракт был чист. Слишком чист. Идеально чист. Это значило только одно: тот, кто его составлял, знал свое дело так же хорошо, как и он сам.

Ван Ся переоделась в свежую форму – запасная всегда висела в шкафу Лон Шаораня, с тех пор как она осталась у него впервые. Он не спрашивал, зачем полицейскому оставлять вещи в чужой квартире, а она не объясняла. Это было одним из тех негласных правил, которые устанавливаются сами собой.

Сейчас она шла чуть впереди, набирая на ходу сообщение в служебный чат. Лон Шаорань накинул пиджак – идеально севший на плечи, темно-синий, почти черный – и застегнул запонки на ходу, не глядя. Привычка человека, который одевался на ощупь сотни раз.

Лифт спустил их в подземный паркинг, но они прошли мимо его "Майбаха", даже не взглянув.

– Такси, – коротко бросил Лон Шаорань в пространство, и приложение на его телефоне уже нашло ближайшую машину.

Через четыре минуты они сидели на заднем сиденье серебристого "Бика", и за окном поплыли утренние улицы Шанхая. Город просыпался окончательно: сновали доставщики еды на мопедах, спешили офисные работники с кофе в руках, открывались магазинчики с паром от свежих баоцзы.

Водитель – пожилой шанхаец с цепочкой ключей на поясе – бросил взгляд в зеркало заднего вида на форму Ван Ся, потом на идеальный костюм Лон Шаораня, и благоразумно промолчал. В этом городе научились не задавать вопросов.

Ван Ся смотрела в окно, но ничего не видела. Пальцы теребили край планшета.

– Ты ничего не сказал про отца, – тихо произнесла она, не оборачиваясь. – Там, в квартире. Ты сказал "хм". Спросил про контракт. Но ничего не сказал про него.

Лон Шаорань молчал несколько секунд, глядя на встречные машины.

– Я не знал твоего отца, – ответил он наконец. – Я не могу сказать ничего такого, что облегчило бы твою боль. Слова соболезнования – это просто слова. Они ничего не меняют.

– А что меняет?

– Правда.

Он повернулся к ней. В его глазах не было привычной отстраненности. Там было что-то другое. То, что он редко позволял себе показывать.

– Тот, кто послал тебе деньги, сказал, что его смерть не была случайной. Если это ложь – я помогу тебе это доказать, и ты сможешь похоронить отца с миром, зная, что это был просто несчастный случай. Если это правда – я помогу тебе найти тех, кто это сделал. И тогда слова соболезнований будут не нужны.

Такси свернуло на набережную, и на мгновение открылся вид на реку, серую и спокойную под утренним небом.

– А ты? – спросила Ван Ся, наконец поворачиваясь к нему. – Почему ты помогаешь?

Лон Шаорань чуть склонил голову, будто обдумывая ответ. Или будто решая, стоит ли говорить правду.

– Потому что мне интересно, – сказал он просто. – Кто-то потратил огромные деньги и невероятные усилия, чтобы втянуть дочку капитана полиции в игру, правил которой мы пока не знаем. Я хочу узнать, кто это и зачем. И еще…

Он запнулся. Всего на секунду.

– И еще потому, что ты не спала двое суток, но все равно готова идти. Потому что ты не заплакала ни разу при мне, хотя твой мир только что рухнул. Потому что ты держишь этот планшет так, будто это не улика, а его фотография.

Ван Ся отвела взгляд. Горло сжалось.

– Заткнись, – прошептала она. – Просто заткнись.

Такси остановилось у светофора. Водитель деликатно сделал музыку чуть громче – лаунж на расслабленных частотах.

– Заткнулся, – кивнул Лон Шаорань и снова уставился в окно.

Они проехали еще два квартала в тишине. Той самой тишиной, которая бывает только между людьми, которым не обязательно говорить, чтобы понимать друг друга.

– Там будет непросто, – сказала Ван Ся, когда впереди показалось серое здание участка. – Ли Шуфэн, инспектор… он не любит чужаков. Особо таких, как ты.

– Богатых?

– Умных.

Лон Шаорань усмехнулся уголками губ.

– Тогда нам стоит подготовиться к самому худшему.

Машина остановилась у высоких ворот с гербом. Ван Ся расплатилась, не глядя на сумму – приложение сделало все само. Они вышли под серое шанхайское небо, и дождь, затихший на время поездки, снова начал накрапывать.

– Идем, – сказала Ван Ся, поправляя воротник.

Лон Шаорань оглядел здание. Обычный районный участок. Серая архитектура, тусклые окна, пара полицейских машин во дворе. Ничего примечательного.

Но где-то там, внутри, ждал человек со вторым посланием. Или с пулей.

Он поправил манжету рубашки, скрывающую тонкий коммуникатор на запястье, и шагнул следом за Ван Ся под начинающийся дождь.

Инспектор Ли закрывает дверь кабинета. Щелчок замка звучит неестественно громко в пропитанном пылью и бумажной трухой воздухе. Он не садится. Стоит, прислонившись спиной к двери, и смотрит на Ван Ся так, будто видит привидение. Будто видит ее отца.

– Откуда вы это взяли? – голос Ли хриплый, прокуренный, с металлическим привкусом усталости. Он кивает на планшет в руках Ван Ся. На то самое голосовое сообщение, которое она уже готова поставить ему.

Ван Ся поднимает экран, но не включает звук. Достаточно того, что Ли видит интерфейс, видит искаженный голосовой файл.

– Пришло само, – говорит она. – Вы знали моего отца?

Ли молчит. Секунда. Две. Пять. Тишина в кабинете давит на уши, смешиваясь с далекими звуками участка – где-то звонит телефон, переговариваются дежурные, шуршит принтер.

Потом он отлепляется от двери, тяжелой походкой подходит к столу, садится в скрипучее кресло. Долгим, почти старческим движением тянется к нижнему ящику. Достает потертую, выцветшую папку. Штамп на обложке въелся в картон так глубоко, что кажется частью материала: «АРХИВ. ДЕЛО № 714-К».

Папка с глухим стуком падает на стол. Пыль взлетает в луче утреннего света, пробивающегося сквозь грязное окно.

– Твой отец, Ван Ся… – Ли поднимает на нее глаза. В них усталость, замешанная на чем-то древнем, похожем на вину. – Был моим напарником. Десять лет назад.

Ван Ся застывает. Потрясение плещется в глазах, стирает с лица остатки цвета. Она не знала. За десять лет службы отец ни разу – ни разу! – не упомянул, что работал с Ли.

Руки сами тянутся к папке. Пальцы дрожат, открывая обложку. Внутри – запах времени, запах еще более старой бумаги, чем та, что громоздится на столе инспектора. Фотографии. Протоколы. Выцветшие квитанции.

Одна фотография заставляет воздух застрять в горле. Двое мужчин в форме, молодых, полных сил, стоят на месте какого-то происшествия – обгоревшая машина, кордоны, дым. Один – ее отец. Капитан Ван Кэ. Второй – Ли. Грузный даже тогда, но без седины, без этой мертвой усталости в глазах.

Лон Шаорань бесшумно подходит, берет папку из рук Ван Ся. Листает быстро, цепко, сканируя информацию с той пугающей скоростью, с которой обычно читают только машины.

– Дело о пропаже… – он поднимает глаза на Ли. – «Цифрового Слепка»? Что это?

Ли откидывается в кресле. Скрежет пружин режет слух.

– Революционная технология. Нейроинтерфейс нового поколения. Разрабатывалась для армии, – слова даются ему тяжело, будто он вытаскивает их из самой глубокой памяти, где они пролежали десять лет под спудом забвения. – Ее украли прямо из лаборатории до того, как проект засекретили окончательно. Владелица – Мэри Морстэн. Дочь генерала Морстэна, начальника службы безопасности того объекта.

Ван Ся переводит взгляд с фотографии на Ли.

– И мой отец вел это дело?

– Мы вели, – поправляет Ли, и в этом «мы» слышится эхо старых времен. – Вместе. Нашли подозреваемых – четверых хакеров, работавших на острове. Но прежде, чем мы смогли их допросить, дело забрали «наверх». Закрыли. А через месяц… твой отец погиб.

Лон Шаорань всматривается в старую фотографию с места происшествия. Обгоревшая машина. Следы на земле. Фигуры вдалеке.

– Несчастный случай? – его голос ровен, но в нем чувствуется сталь.

Ли смотрит ему прямо в глаза. Взгляд инспектора тяжелый, как намокшая шинель, и чистый, как лед.

– Так было написано в рапорте. Я не поверил тогда. Не верю и сейчас. Но у меня не было доказательств.

Тишина повисает в комнате, густая, как смог над Шанхаем. Слышно только, как Ван Ся сжимает край стола – дерево жалобно поскрипывает под пальцами. Ее лицо каменеет. Глаза высыхают, превращаясь в два куска темного льда.

– Где сейчас Мэри Морстэн? – голос не дрожит. Ни на миллиметр.

Ли тянется к стопке бумаг на краю стола, долго ворошит их прокуренными пальцами, пока не находит то, что ищет. Визитка. Потертая, с загнутыми углами, но вполне читаемая.

Он протягивает ее Ван Ся. На карточке – имя, адрес за городом, номер телефона.

– Тихая жизнь, – говорит Ли с горькой усмешкой. – За городом. Боится собственной тени.

Ван Ся берет визитку. Смотрит на нее, будто это не кусок картона, а ключ ко всем тайнам вселенной.

Лон Шаорань закрывает папку. Аккуратно, почти благоговейно кладет ее обратно на стол.

– Инспектор Ли, – говорит он, и в его голосе появляется то, чего Ван Ся еще не слышала: уважение. – Если мы найдем что-то, что связывает старое дело со смертью капитана Вана… вы поможете?

Ли смотрит на него долго. Оценивает. Взвешивает.

– Я ждал этого десять лет, – отвечает он просто. – Позвоните, когда будет нужно.

Ван Ся прячет визитку в нагрудный карман формы. Там, где бьется сердце.

Они выходят из кабинета, и за спиной остается скрип кресла и тяжелый взгляд человека, который нес свой крест молчания слишком долго.

Старый дом встречает их сыростью и запахом прелой листвы. Вечер опускается на пригород Шанхая быстро, как тяжелая занавеска, отрезающая остатки дневного света. Высокий забор густо увит плющом – сквозь зелень мерцают красными глазками камеры наблюдения.

Лон Шаорань останавливается у калитки, запрокидывает голову, разглядывая систему безопасности с профессиональным интересом коллекционера, рассматривающего редкий экспонат.

– Система наблюдения десятилетней давности, – произносит он негромко, будто размышляя вслух. – Дорогая по тем временам. Сейчас – дешевая мишень для любого хакера-любителя.

Он переводит взгляд на Ван Ся. В сгущающихся сумерках его глаза кажутся почти черными.

– Она не защищена. Она просто прячется.

Ван Ся не успевает ответить – калитка со скрипом приоткрывается. На пороге стоит женщина, которой можно дать и тридцать, и сорок пять – в зависимости от того, сколько горя вместил в себя взгляд. Мэри Морстэн. Когда-то красивая, теперь изможденная, с глубокими тенями под глазами и преждевременной сединой в темных волосах. Одежда простая, почти бедная – свитер с вытянутыми рукавами, потертые джинсы.

– Вы из полиции? – голос тихий, с хрипотцой. – Инспектор Ли звонил.

Ван Ся достает удостоверение, но Мэри даже не смотрит. Она смотрит на Лон Шаораня. Долго. Изучающе. С тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших ждать подвоха от каждого нового лица.

– Мисс Морстэн, – Ван Ся делает шаг вперед, перекрывая линию взгляда. – Нам нужно поговорить о том, что случилось десять лет назад.

Мэри вздрагивает. Слово «десять» бьет ее наотмашь, будто она каждый день считает эти годы, каждый час, каждую минуту. Но она отступает в сторону, пропуская гостей в дом.


Внутри дом производит странное впечатление. Жилой и нежилой одновременно. Мебель есть, но ею явно не пользуются. На стенах – дорогие картины в массивных рамах, но почти все прикрыты тканью или белой бумагой, будто хозяйка не хочет видеть то, что на них изображено. Или не хочет, чтобы это видели другие.

Мэри опускается в кресло – единственное, что стоит не у стены, а в центре комнаты, будто трон или место для допроса. Сесть не предлагает. Ван Ся и Лон Шаорань остаются стоять.

– Я все рассказала тогда, – голос Мэри звучит устало, безжизненно. Слова выучены наизусть, отрепетированы за годы повторений разным людям в разной форме. – Много раз. Технологию «Слепок» создавал мой покойный муж. После его смерти я хотела передать разработки отцу, для армии. Но их украли. Четверо… монстров с острова.

Лон Шаорань медленно движется по комнате, рассматривая прикрытые картины, запыленные поверхности, оставленную на столике чашку с давно остывшим чаем. Он останавливается у одного из полотен, приподнимает край ткани. Под ней – абстрактная композиция, дорогая, но не вызывающая.

– Вы знали их имена? – спрашивает он, не оборачиваясь.

Мэри смотрит на его спину с тем же напряжением, с каким смотрела на камеры.

– Их позывные. Джонатан Смолл, Тонга, Махомет Сингх, Абдулла Хан. Хакеры. Отец нанял их для обслуживания систем острова. Ошибка.

Ван Ся делает шаг ближе к креслу.

– Что с ними стало?

Мэри криво усмехается. Усмешка выходит некрасивой – уголок губ дергается, обнажая нерв.

– Трое мертвы. Убиты при загадочных обстоятельствах в течение года после кражи. А Смолл… исчез. Как сквозь землю провалился.

Ван Ся и Лон Шаорань обмениваются взглядами. В этом взгляде – понимание того, что пазл начинает складываться, но пока слишком много деталей не хватает.

– Ваш отец, генерал Морстэн… – Лон Шаорань наконец поворачивается от картины. – Его тоже подозревали.

Мэри вскидывается, как раненая львица. В глазах вспышка – не просто гнева, а яростной, выстраданной защиты.

– Мой отец был солдатом! – голос срывается на крик. – Он охранял тот остров! Его оговорили!

Она резко встает, сжимая кулаки. Вся ее изможденность, вся усталость исчезают – перед ними женщина, готовая рвать глотку за память отца.

– Я сказала все, что знаю. Уходите. Мне не нужны новые проблемы.

Ван Ся не двигается. Только смотрит прямо в глаза Мэри.

– Мисс Морстэн, мой отец погиб, расследуя это дело. Я не уйду.

Мэри замирает. Гнев в ее глазах сменяется чем-то другим – удивлением, неверием, и наконец – болью. Той самой болью, которую Ван Ся узнает, потому что носит ее в себе каждую минуту последних двух дней.

Она смотрит на Ван Ся долго. Очень долго. И в этом взгляде происходит что-то важное – стена между ними трескается, пропуская свет.

– Твой отец… Ван Кэ… – голос Мэри становится тише, почти неслышным. – Он был единственным, кто не кричал на меня. Кто слушал.

Она садится обратно в кресло, будто силы оставили ее.

– Он приходил сюда, в этот дом, за день до своей смерти. Сказал, что нашел ниточку. Что тот, кто заказал кражу, ближе, чем кажется.

Пауза. Тишина в гостиной становится осязаемой.

– Я думала, он имел в виду кого-то из полиции.

В этот момент мир взрывается темнотой.

Свет гаснет мгновенно – не постепенно, не с мерцанием перегорающей лампочки, а резко, будто кто-то выдернул провод из реальности. Наступает абсолютная чернота, в которой даже собственной руки не видно.

– Что за… – начинает Ван Ся.

Звон разбитого стекла из соседней комнаты режет слух, как ножом по нервам.

В следующую секунду чья-то рука – сильная, сухая, горячая – сжимает запястье Ван Ся. Голос Лон Шаораня звучит прямо у уха, почти беззвучно, но с металлической четкостью:

– На пол!

Он тянет ее вниз, и они вместе падают на холодный пол за секунду до того, как в темноте слышится еще один звук.

Щелчок.

Совсем рядом.

Тот, который издает перед выстрелом взведенный курок.

Темнота накрывает дом плотным, непроницаемым куполом. Единственное, что существует в этой чернильной мгле – звуки. Шаги. Быстрые, крадущиеся, то приближающиеся, то удаляющиеся. Приглушенное дыхание. Шорох одежды, трущейся о стены. И где-то совсем рядом – тяжелое, испуганное сопение, которое не сразу опознаешь как свое собственное.

Лон Шаорань и Ван Ся прижались к полу за массивным диваном. Древесная пыль от старого паркета щекочет ноздри. Сердце Ван Ся колотится где-то в горле, но руки действуют на автоматике – выхватывают табельное оружие, снимают с предохранителя. Металл приятно холодит вспотевшую ладонь.

– Где Мэри? – шепот Ван Ся почти беззвучен, но в абсолютной тишине он звучит как выстрел.

Ответ приходит через секунду.

Из темноты, из той стороны, где должна быть гостиная, доносится сдавленный крик. Женский. Короткий. И резко обрывающийся, будто кто-то пережал горло руками.

Ван Ся дергается вперед, но рука Лон Шаораня ложится на ее плечо, удерживая на месте.

– Подожди, – шепчет он одними губами.

Секунда. Две. Три.

Шаорань достает телефон, включает фонарик. Луч света вспарывает темноту, как нож – гнилую ткань. Мебель отбрасывает длинные, уродливые тени. Пятна света пляшут по стенам, пока не выхватывают фигуру у разбитого окна.

Черный силуэт. Человек в маске. На мгновение он замирает в свете фонаря – и в этом мгновении есть что-то неестественное, театральное. Будто позирует. Будто хочет, чтобы его запомнили.

– Стоять! Полиция!

Ван Ся вскидывает пистолет. Грохот выстрела в замкнутом пространстве бьет по ушам, закладывает их ватой. Но фигура уже исчезает в оконном проеме – пули уходят в пустоту, в ночь, в мокрую от вечерней росы траву.

Лон Шаорань уже на ногах. Ван Ся за ним.

Они вбегают в соседнюю комнату. Та, откуда донесся крик.

Картина, открывшаяся им в свете фонаря, заставляет Ван Ся похолодеть.

Мэри лежит на полу. Неподвижно. Голова в крови – темное пятно расползается по светлому паркету, впитывается в ворс ковра. Но грудь поднимается. Дышит.

– Жива, – Лон Шаорань уже стоит на коленях рядом, пальцы нащупывают пульс на шее. – Сильный удар по голове. Вызывай скорую.

Ван Ся говорит по телефону – коротко, четко, называя адрес, состояние пострадавшей, обстоятельства. Голос не дрожит. Полицейская выучка берет свое даже сейчас, когда каждый нерв вибрирует от адреналина.

Лон Шаорань осматривает комнату. Его глаза – рентген, сканер, аналитическая машина – обшаривают каждый сантиметр. Опрокинутая этажерка. Осколки вазы под ногами. Следы борьбы. И на полу, в двух шагах от тела Мэри, что-то блестит в свете фонаря.

Маленький металлический предмет.

Он поднимает его носовым платком – бережно, как археолог – древнюю реликвию. Подносит к свету.

Это жетон. Старая бронза, потемневшая от времени. На нем выгравирован символ: четыре стилизованных дракона, сплетенных в кольцо, кусающих друг друга за хвосты. Китайский дракон, европейский дракон, еще два – с чертами обоих мифов сразу. Вечный круг. Замкнутая система. Тюрьма.

– Знак четырех, – тихо произносит Лон Шаорань.

Ван Ся подходит, заканчивая разговор со скорой. Смотрит на жетон. Смотрит на Лон Шаораня. Потом на Мэри, чье лицо в свете фонаря кажется восковым.

– Он был здесь, – голос Ван Ся тверд, но в глазах плещется что-то, похожее на страх. – Убийца. И он хотел, чтобы мы знали, кто это сделал.

Где-то вдалеке уже слышны сирены. Они приближаются – тонкие, нарастающие, как зубная боль.

Лон Шаорань все еще держит жетон на весу, разглядывая сплетенных драконов. Четыре головы. Четыре хвоста. Одно кольцо.

– Или не убийца, – говорит он задумчиво. – Или не только убийца.

Ван Ся смотрит на него вопросительно.

– Зачем оставлять улику? – Шаорань поворачивает жетон к свету. – Зачем рисковать, проникать в дом, нападать на женщину – и ронять то, что гарантированно выведет на след? Если только…

Он не договаривает. Сирены взрываются тишину прямо за воротами. Красные и синие всполохи заливают комнату через разбитое окно, мешаясь с желтым светом фонаря.

Приезжает скорая. Медики вбегают в дом, быстро, профессионально. Мэри грузят на носилки, фиксируют голову, ставят капельницу. Ее лицо белое, как бумага, но пульс есть. Жива. Жива.

– Вы с нами? – кричит один из медиков Ван Ся.

– Остаемся, – отвечает она, показывая жетон. – Это место преступления. Нужно дождаться группу.

Дверь скорой захлопывается. Машина срывается с места, унося Мэри Морстэн в ночь, под вой сирены, в операционную, в другой мир, где нет четырех драконов и десятилетних тайн.

Лон Шаорань и Ван Ся остаются одни в разгромленной гостиной. Тишина после скорой кажется неестественной, ватной. Где-то капает вода из разбитой вазы. Где-то скрипит ставня на ветру.

Шаорань протягивает Ван Ся жетон. Она берет его в руки. Металл холодит пальцы.

– Знак четырех, – повторяет она. – Как в том сообщении. «Знак четырех драконов укажет путь».

– Указал, – кивает Лон Шаорань. – Осталось понять, куда именно.

Он смотрит на разбитое окно, на уходящую в темноту улицу, на звезды, начинающие проглядывать сквозь облака.

– И кто его оставил – убийца или тот, кто хочет, чтобы мы нашли убийцу.

Формальности заняли три часа. Приехала следственная группа, криминалисты обшарили каждый сантиметр дома Мэри, опросили Ван Ся и Лон Шаораня, забрали предварительные показания. Жетон с драконами упаковали в улики, сфотографировали, внесли в протокол. Ван Ся пришлось дважды объяснять, почему гражданское лицо – Лон Шаорань – находится на месте преступления. Она сказала: «Консультант». Поверили неохотно, но спорить не стали.

К тому времени, когда они вышли на улицу, Шанхай давно спал. Фонари горели вполнакала, редкие машины проносились по пустынным дорогам, и только где-то вдалеке гудел ночной город – тот самый город, который никогда не засыпает по-настоящему.

Лон Шаорань вызвал такси. Ехали молча.


Лофт встретил их теплом и мягким светом, который автоматически зажегся при входе. Умный дом, умные системы, умная жизнь – все работало без сбоев, пока за его стенами рушились чужие миры.

Ван Ся прошла вглубь комнаты и опустилась на пол у дивана – точно так же, как сидела этим утром. Только теперь между прошлым и настоящим лежала пропасть в один день, вместившая больше событий, чем иной год.

Она сняла форменную рубашку – под ней оказалась простая белая майка – и отбросила ее в сторону. Волосы рассыпались по плечам спутанными прядями. В свете ламп она выглядела осунувшейся, постаревшей на несколько лет.

Лон Шаорань сбросил пиджак на спинку стула, ослабил запонки, закатал рукава. Подошел к бару, достал два стакана и бутылку виски. Плеснул на два пальца, протянул один Ван Ся.

Она взяла, не глядя. Сделала глоток, поморщилась, но не закашлялась.

– Ты пьешь виски? – спросил он, садясь на диван позади нее.

– Теперь да.

Тишина. За окном проплывали огни ночного Пудуна – далекие, равнодушные, красивые.

– Он был там, – сказала Ван Ся, глядя в стену. – В доме. Пока мы разговаривали с Мэри. Он слушал. Ждал.

– Возможно.

– Что значит «возможно»? Он вырубил свет, напал на нее, оставил жетон.

Лон Шаорань отпил виски, помолчал.

– Слишком театрально. Вырубить свет – да, это логично, чтобы посеять панику. Но нападать на Мэри, когда мы были в соседней комнате? Он мог убить ее. Не убил. Просто ударил. Достаточно сильно, чтобы отключить сознание, но недостаточно, чтобы убить.

Ван Ся повернулась к нему.

– Ты думаешь, это был не убийца?

– Я думаю, что если бы это был убийца, Мэри была бы мертва. А она жива. Если бы это был человек, который хотел замести следы, он бы не оставил жетон. А он оставил. Слишком явно. Слишком нарочито.

Он поставил стакан на столик.

– Это послание. Нам. «Я здесь. Я близко. Ищите дальше».

Ван Ся допила виски одним глотком, поставила стакан рядом с его.

– Четыре дракона. Четверо хакеров. Трое мертвы, один исчез. Джонатан Смолл.

– Если он жив, – кивнул Шаорань. – Если это он напал на Мэри.

– Зачем? Она его сдала десять лет назад? Она вообще их сдавала?

– Она сказала, что отец нанял их для работы. Значит, они были частью системы. У них был доступ. Они могли украсть «Слепок» и продать. Вопрос – кому?

Ван Ся закрыла глаза. Усталость навалилась свинцовым одеялом, придавила к полу, к дивану, к реальности.

– Мой отец нашел ниточку. За день до смерти. Сказал, что тот, кто заказал кражу, ближе, чем кажется. И Мэри подумала на полицию.

– Или на кого-то еще, – тихо сказал Лон Шаорань. Он смотрел в темное окно, за которым плыл город. – Ближе, чем кажется. Что это значит? Кто-то из своих? Кто-то, кому доверяли?

Ван Ся молчала. Потом достала планшет, открыла фотографию жетона, которую успела сделать до того, как его упаковали.

Четыре дракона смотрели на нее с экрана. Вечный круг. Ни начала, ни конца.

– Завтра, – сказала она. – Завтра начнем искать Смолла.

– Сегодня, – поправил Лон Шаорань, взглянув на часы. – Уже сегодня. Три часа ночи.

– Значит, сегодня.

Она поднялась с пола, прошла к огромному окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Внизу, далеко-далеко, спал Шанхай. А где-то в этом спящем городе или за его пределами жил человек, который знал правду. Или тот, кто убивал, чтобы правда не всплыла.

– Шаорань.

– Ммм?

– Спасибо.

Он не ответил. Только подошел и встал рядом, глядя на ту же ночь, на те же огни, на ту же бесконечность за стеклом.

Они стояли так долго. Молча. Вдвоем против целого мира, который только начинал открывать им свои самые темные тайны.

Лофт утопает в синем свете мониторов. За огромными окнами ночной Пудун мерцает тысячами огней – далекий, холодный, равнодушный к человеческим драмам. Но здесь, внутри, драма бьется о стены, пульсирует в такт вентиляторам компьютерных систем.

Лон Шаорань сидит за своим рабочим местом – эргономичное кресло, три монитора, клавиатура с подсветкой, которая переливается мягким серебром. На центральном экране – увеличенное до пиксельной четкости изображение жетона. Четыре дракона смотрят в мир пустыми глазами гравировки. Остальные вкладки пестрят данными: архивы, форумы, базы данных, зашифрованные переписки.

Ван Ся стоит у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. В отражении ее лицо кажется призрачным – усталым, но сосредоточенным. Город внизу живет своей жизнью, но для нее сейчас существует только одна точка во вселенной: больничная палата, где приходит в себя Мэри Морстэн.

– Она выживет? – голос Ван Ся тихий, почти без интонаций, но в нем чувствуется напряжение натянутой струны.

Лон Шаорань не оборачивается. Пальцы летают по клавиатуре, открывая все новые и новые окна.

– Да. Сотрясение, потеря памяти о последних минутах, – говорит он ровно, будто зачитывает медицинскую справку. – Нападавший знал, куда бить. Профессионал.

Пауза. Пальцы замирают на секунду.

– Я нашел форум.

Ван Ся отлипает от окна, подходит ближе. На экране – архивная страница. Старый дизайн, пиксельные шрифты, растровые иконки. Язык – английский. Время загрузки – десять лет назад.

Заголовок ветки: «The Sign of Four».

– «Знак четырех», – читает Ван Ся вслух. – Это была их подпись?

– Да. Четверо хакеров с острова Андаман. Они оставляли этот символ на взломанных ими системах. Как визитную карточку. Как автограф.

Лон Шаорань пролистывает ветку. Сообщения мелькают перед глазами – технические споры, хакерский сленг, обсуждение уязвимостей. Но последние записи датируются месяцем после кражи «Цифрового Слепка».

– А потом форум умер, – тихо добавляет он. – Как и трое из них.

Ван Ся смотрит на экран, пытаясь найти логику в этом хаосе.

– Значит, убийца Мэри – кто-то из четверки? Смолл?

Лон Шаорань качает головой. Не отрицая, но и не подтверждая.

– Или тот, кто использует их символ, чтобы замести следы. Но есть кое-что еще.

Он открывает другое окно. Интерфейс полицейского архива – знакомые Ван Ся серые тона, строгие формы, грифы допуска. Дело о смерти капитана Ван Кэ.

– Я запросил доступ к материалам через Инспектора Ли, – поясняет Лон Шаорань. – Смотри.

На экране появляется фотография. Разбитая машина. Знакомая до боли картина, которую Ван Ся видела в своих кошмарах сотни раз. Капот всмятку, стекла выбиты, кузов смят после падения с насыпи. Официальная версия: отказали тормоза, мокрая дорога, несчастный случай.

– Официальная версия: отказ тормозов, мокрая дорога, не справился с управлением, – голос Лон Шаораня звучит почти насмешливо. – Но посмотри сюда.

Он увеличивает фрагмент. Край фотографии, почти незаметный, обочина. Там, среди примятой травы и комьев грязи, лежит небольшой предмет. Обгоревший, почерневший, но сохранивший форму.

Еще увеличение. Еще. Пиксели расползаются, но контуры проступают все четче.

Четыре дракона. Сплетенных в кольцо.

Ван Ся застывает. Воздух застревает в легких. Мир сужается до этой точки на экране – обгоревшего жетона, который ее отец, возможно, сжимал в руке в последние минуты жизни.

Глаза наполняются слезами. Но она сдерживает их. Не сейчас. Не здесь. Не перед ним.

– Он нашел их, – голос Ван Ся звучит глухо, будто издалека. – Мой отец нашел «Знак четырех» перед смертью.

– Да, – тихо отвечает Лон Шаорань. Он не оборачивается, дает ей эту минуту, это пространство. – И это стоило ему жизни.

Тишина повисает в комнате, тяжелая, как намокшее одеяло. Слышно только тихое гудение серверов и далекий шум ночного города за окном.

Неожиданно тишину разрывает сигнал.

Планшет Ван Ся, лежащий на столе, оживает. Знакомый интерфейс. Входящее сообщение. Голосовое.

Они смотрят друг на друга. Лон Шаорань кивает. Ван Ся нажимает «воспроизвести».

Тот же голос. Искаженный до неузнаваемости, прошедший через сотню модуляторов – низкий, шелестящий, лишенный эмоций.

«Вы сделали первый шаг. Знак показал вам дорогу. Теперь слушайте внимательно. Тот, кто убил вашего отца, носит этот знак. Но он не один. Их тень длиннее, чем вы думаете. Следующий ключ – у человека, который знает тайну острова. Того, кто выжил. Джонатана Смолла. Найдите его раньше, чем это сделают они».

Щелчок. Сообщение обрывается.

На экране планшета проступает координата. Точка на карте Шанхая. Район старых портовых складов, заброшенных, полуразрушенных, где ночная жизнь течет по своим, темным законам.

Ван Ся и Лон Шаорань смотрят друг на друга. В ее глазах – решимость и боль. В его – впервые за долгое время – живой, почти хищный интерес.

– Похоже, наша скука закончилась, сержант Ван, – говорит он с легкой улыбкой, поправляя манжеты рубашки. В этом жесте – готовность к действию, к движению, к охоте.

Ван Ся сжимает планшет так, что костяшки пальцев белеют.

– Это не игра, Шаорань. Это охота.

– Самая интересная охота – та, где дичь не знает, что за ней следят, – он уже накидывает пиджак, проверяет коммуникатор на запястье. – Идем. Посмотрим, кто такой этот легендарный Джонатан Смолл. И успеем ли мы к нему раньше, чем «они».

Они направляются к выходу. За спиной остаются горящие мониторы, карта Шанхая с пульсирующей точкой и четыре дракона, сплетенные в вечное кольцо, глядящие им вслед с экрана.

Инспектор Ли не включает свет. Темнота в кабинете сгущается до консистенции старого чая – густая, терпкая, привычная. Только настольная лампа бросает узкий желтый круг на стол, выхватывая из мрака потертую поверхность, стопки бумаг и фотографию в простой рамке.

Молодой Ван Кэ смотрит с нее. Форма сидит идеально, глаза чистые, уверенные. Еще нет седины в висках, еще нет той усталости, которую годы службы вырезают на лице, как на старом дереве. Еще живой.

Ли сидит неподвижно, сложив руки на столе. Грузное тело кажется частью кресла, сросшейся с ним за долгие часы сидения. Глаза прикованы к фотографии.

– Я обещал тебе, старина, – шепот в тишине звучит громче выстрела. – Я найду их.

Пауза. Где-то за окном проезжает машина, свет фар на мгновение скользит по потолку и гаснет.

– Похоже, твоя дочь сделает это за нас обоих.

Он тянется к фотографии, берет ее в руки. Пальцы, грубые, прокуренные, гладят рамку с неожиданной нежностью. Потом резким движением Ли убирает снимок в ящик стола.

Оттуда же появляется конверт. Старый, пожелтевший, с обтрепавшимися краями. На лицевой стороне – надпись от руки, выведенная твердым, знакомым почерком: «Вскрыть, если я не вернусь. Для Ли».

Десять лет конверт пролежал в ящике. Десять лет Ли знал, что там внутри, но не открывал. Знал – и боялся. Не за себя. За правду, которая может оказаться страшнее лжи.

Теперь бояться нечего. Правда уже здесь.

Он вскрывает конверт. Внутри – одна-единственная фотография. Старая, но хорошо сохранившаяся. На ней – двое мужчин пожимают друг другу руки. Молодой Ван Кэ – точно такой же, как на фото в рамке, только чуть старше. И рядом с ним – генерал Морстэн. Форма, погоны, уверенная осанка.

На заднем плане – пальмы, белое здание с колоннами, синее небо.

Ли переворачивает снимок. На обороте – подпись, выведенная тем же твердым почерком:

«Остров Андаман, 2016. Последняя надежда».

Ли медленно поднимает глаза. В желтом свете лампы его лицо кажется высеченным из камня. Только желваки ходят под кожей – единственное проявление эмоций, которое он может себе позволить.

– Последняя надежда, – повторяет он шепотом. – На что, Ван Кэ? На что ты надеялся?

Ответа нет. Только тишина и шум ночного города за окном.


Ночной Шанхай живет своей жизнью. Где-то в центре неоновые огни заливают улицы разноцветным светом, где-то в спальных районах горят редкие окна, а где-то на окраине, там, где город выдыхается и переходит в болота и пустыри, начинается другая жизнь.

«Плавающие сады» – так называют это место местные. Район трущоб на воде, где дома держатся на сваях, а между ними вместо улиц – каналы с черной, маслянистой водой. Когда-то здесь жили рыбаки. Теперь – те, кому не место в приличном обществе.

В одной из таких лачуг загорается свет.

Внутри – нищета, прикрытая дорогой техникой. Обшарпанные стены, протекающая крыша, но три монитора последней модели, серверный шкаф в углу, спутниковая тарелка на крыше. На столе – остатки еды и несколько пустых бутылок из-под дешевого рисового вина.

За мониторами сидит человек. Лет сорока пяти, с обветренным лицом и глубоко посаженными глазами. Левая штанина пуста – вместо ноги бионический протез, матово блестящий в свете экранов.

Джонатан Смолл.

На его груди, под дешевой рубашкой, висит металлический жетон. Четыре дракона, сплетенных в кольцо.

Он смотрит на карту Шанхая, развернутую на центральном мониторе. Та же карта, что и в лофте Лон Шаораня. Та же пульсирующая точка – координаты, которые получила Ван Ся.

– Они идут, Тонга, – голос Смолла тихий, с хрипотцой, с акцентом человека, слишком долго говорившего на чужих языках. – Наконец-то.

Из тени выступает фигура. Огромная. Настоящая гора мышц, шрамов и татуировок. Тонга – тот самый, второй из четверки, который числился мертвым десять лет. Живой. Настоящий. Страшный в своем молчаливом спокойствии.

Он не говорит ни слова. Просто смотрит на Смолла темными, как вода в каналах, глазами.

Смолл улыбается. Улыбка выходит нехорошей – кривой, нервной, предвкушающей.

– Игра начинается.

Он нажимает кнопку на столе. Один из мониторов переключается на изображение с камеры наблюдения. На экране – узкая улочка между хижинами на воде. Пустая. Пока.

Но скоро там появятся двое. Молодая женщина в полицейской форме и мужчина в дорогом костюме, который думает, что он самый умный в этой игре.

Смолл откидывается на стуле, закидывает руки за голову.

– Десять лет, Тонга. Десять лет мы ждали. И вот она – дочка капитана. Та, кто сможет закончить то, что начал ее отец.

Тонга молчит. Только скрещивает руки на груди – жест, который у любого другого означал бы нетерпение. У него – просто привычка.

– Приготовься, старина, – Смолл хлопает протезом по полу, и металл издает глухой звук. – Гости будут с минуты на минуту.

В лачуге гаснет свет. Только мониоры продолжают мерцать, и на одном из них – все та же карта с приближающейся точкой.

Игра началась.

## Глава 2

Солнце заливает больничный коридор холодным, стерильным светом. Здесь пахнет хлоркой, лекарствами и тем особенным запахом казенного учреждения, где каждый день балансируют на грани между жизнью и смертью. Белые стены, белый пол, белые двери – все выбелено до звона в глазах.

Ван Ся идет быстрым шагом, почти бежит. Каблуки форменных туфель цокают по линолеуму, отбивая нервный ритм. Рядом – Лон Шаорань. В этом царстве медицинской стерильности его идеально сидящий костюм выглядит чужеродно, но он словно не замечает косых взглядов медсестер. Он разглядывает таблички на дверях с тем же отстраненным любопытством, с которым вчера рассматривал камеры наблюдения у дома Мэри.

У палаты их ждут. Инспектор Ли – грузный, помятый после бессонной ночи, но с собранным, жестким взглядом. Рядом с ним топчется бледный полицейский из ночной смены. Молодой парень, лет двадцати пяти, явно не выспавшийся и явно перепуганный до чертиков. Форма на нем сидит мешком, руки трясутся.

Инспектор Ли делает шаг навстречу, понижая голос до полушепота:

– Это случилось около трех ночи. Мой человек клянется, что не спал.

Он кивает на полицейского. Тот часто-часто моргает, будто до сих пор не верит в происходящее.

– Свет моргнул на секунду – и жетон уже лежал на подушке.

Лон Шаорань молча принимает из рук инспектора пластиковый пакет-улику. Внутри – металлический жетон. Те же четыре дракона, сплетенные в вечное кольцо. Тот же символ, что и у дома Мэри, что и на месте гибели капитана Ван Кэ.

Он подносит пакет к свету, рассматривает сквозь прозрачную стенку.

– Тот же символ. Идентичный первому, – голос Шаораня звучит задумчиво. – Серийное производство или мастерская высокого класса.

Он переводит взгляд на полицейского. Того буквально прожигает насквозь этим спокойным, изучающим взглядом.

– Где именно вы сидели?

Полицейский указывает дрожащей рукой:

– Вот здесь, у стены. Прямо напротив кровати.

Шаорань проходит в палату, не спрашивая разрешения. Ван Ся и Ли следуют за ним.

Мэри лежит на койке – бледная, с забинтованной головой, подключенная к капельнице и кардиомонитору. Мерный писк аппарата отсчитывает секунды чужой жизни, которая чудом продолжается. Она без сознания – или спит. Трудно сказать.

Шаорань останавливается посередине палаты. Оценивает расстояние от стула до кровати – примерно три метра. Смотрит на окно – закрыто, заперто, решетка снаружи цела. Поднимает глаза к потолку.

Вентиляционная решетка.

Он подходит к стене, встает на цыпочки – роста едва хватает, чтобы дотянуться. Проводит пальцами по краям решетки.

– Рост убийцы – около 180 сантиметров, – говорит он будто про себя. – Худощавое телосложение. Профессиональная подготовка.

Ван Ся скептически вскидывает бровь:

– Ты определил это по жетону?

Шаорань не оборачивается. Он аккуратно снимает решетку – та поддается легко, без усилий.

– По вентиляции. Решетка снята без следов взлома, но установлена обратно неровно – на миллиметр выше с левой стороны. Левша.

Он заглядывает в темное отверстие.

– Чтобы дотянуться до решетки такого размера, нужен рост не ниже 175. Чтобы пролезть в этот короб…

Он замолкает, оценивая диаметр вентиляционного хода.

– …нужна анорексичная комплекция. Профессионал, которого не смущают узкие пространства. Бывший спортсмен? Гимнаст? Или…

Голос обрывается. Шаорань замирает, заметив что-то на краю отверстия. Осторожно проводит пальцем по металлу. Подносит палец к носу. Нюхает.

– Песок.

Ван Ся подходит ближе:

– Песок? В больничной вентиляции?

– Не обычный песок, – Шаорань рассматривает серые крупинки на подушечке пальца. – Кварцевый, с примесью коралловой крошки.

Он поворачивается к ним. В глазах – тот самый хищный блеск, который появляется, когда пазл начинает складываться.

– Такой используют в системах фильтрации аквариумов… И на частных островах с искусственными пляжами.

Он уже достает телефон, делает снимки, увеличивает, фиксирует.

– Мне нужно в лабораторию.

Инспектор Ли хмурится:

– Думаешь, это приведет к острову Андаман?

– Думаю, это приведет нас к человеку, который там жил, – Шаорань упаковывает решетку в подвернувшийся пакет, импровизируя контейнер для улик. – Или который очень хочет, чтобы мы думали, будто он там жил.

Он смотрит на Ван Ся. В его взгляде – вопрос и утверждение одновременно.

– Ты со мной?

Ван Ся переводит взгляд с Мэри на жетон в пакете, с жетона на вентиляционную решетку.

– Да, – отвечает она коротко. Потом поворачивается к Ли: – Инспектор, усильте охрану. И проверьте всех, кто заходил в палату этой ночью. Включая медперсонал.

Ли кивает:

– Уже занялся.

Ван Ся и Шаорань выходят в коридор. За спиной остается мерный писк кардиомонитора, бледное лицо полицейского и тяжелый взгляд Инспектора Ли, который снова остался один на один с тайной, тянущейся уже десять лет.

Песок на пальцах Шаораня высыхает и сыплется мелкой пылью. Коралловая крошка. Кварц. Остров. Четыре дракона.

Лаборатория криминалистического отдела встречает их запахом озона, реактивов и той особенной стерильностью, которая бывает только в местах, где наука встречается со смертью. Белые стены, белые столы, белые халаты – и огромный экран во всю стену, на который выведено изображение с микроскопа.

Лон Шаорань стоит у приборов, не касаясь их – только наблюдает. Рядом с ним замерла Ван Ся, впившись взглядом в экран. А за микроскопом сидит Лин – молодой криминалист лет двадцати пяти, очкарик с внешностью классического ботаника: взлохмаченные волосы, огромные очки в роговой оправе, пальцы в нитриловых перчатках, которые порхают над настройками, как у пианиста.

На экране – песчинки. Увеличенные в сотни, в тысячи раз. То, что обычному человеку показалось бы просто грязью, для Лина – открытая книга, полная тайн.

– Кварц, – говорит Лин, подсвечивая лазерной указкой определенные участки изображения. – Видите эти кристаллические структуры? Коралловый песок – характерная пористость, органика. Следы вулканического туфа…

Он замолкает, вглядываясь в новую порцию данных. Пальцы быстро бегают по клавиатуре, выводя на экран спектральный анализ.

– И микроскопические частицы редкоземельного металла. Неодим.

Лин поднимает глаза на Шаораня. В его взгляде – смесь восторга и научного азарта.

– Такое сочетание встречается только в одном месте в радиусе пяти тысяч километров.

Одним щелчком мыши он разворачивает спутниковую карту. Изображение приближается, плывет над океаном, пока не останавливается на маленькой точке в Андаманском море.

– Остров Андаман, – Лин увеличивает карту максимально. На экране проступают очертания тропического рая – пальмы, белый песок, лазурная вода. – Частный курорт, построенный десять лет назад международным консорциумом. Закрыт для посещений пять лет назад.

Он откидывается на спинку стула, поправляя очки.

– Официальная причина – экологическая катастрофа. Разлив нефтепродуктов, повреждение коралловых рифов. Неофициальная…

Лон Шаорань заканчивает за него, не оборачиваясь:

– …там была лаборатория. Спасибо, Лин.

Он отходит от микроскопа. В его глазах – тот самый холодный огонь, который появляется, когда интеллект находит пищу для размышлений.

– Наш убийца не просто был на острове, – говорит Шаорань, глядя на спутниковую карту. – Он живет там до сих пор. Или регулярно возвращается. Песок въелся в одежду, в снаряжение. Он не мог избавиться от него полностью.

Ван Ся подходит ближе к карте. Ее лицо отражается в экране, накладываясь на пальмы и белый песок.

– Остров Андаман… – повторяет она медленно. – Там работали те четверо хакеров. Там служил генерал Морстэн. И там же, судя по всему, прячется наш призрак.

Дверь лаборатории распахивается с такой силой, что Лин вздрагивает и роняет ручку. Вбегает Инспектор Ли – запыхавшийся, красный, с пожелтевшим конвертом в руках.

– Я нашел кое-что в старом деле, – выдыхает он, хлопая конвертом по столу. – Смотрите.

Из конверта появляется фотография. Старая, выцветшая, но вполне читаемая. На ней – двое мужчин пожимают друг другу руки на фоне пальм и белого здания с колоннами. Молодой Ван Кэ – такой знакомый, такой родной, с той самой улыбкой, которую Ван Ся помнит с детства. И рядом – генерал Морстэн в форме, с жестким лицом военного.

Ли переворачивает снимок. На обороте – надпись от руки, знакомая каждому в этой комнате по документам из архива: «Остров Андаман, 2016. Последняя надежда».

Ван Ся берет фотографию дрожащими пальцами. Смотрит на отца. На его глаза. На его улыбку.

– Он был там? – голос срывается, но она берет себя в руки. – Зачем?

Инспектор Ли тяжело опускается на стул – единственный свободный в лаборатории.

– Ван Кэ никогда не говорил мне об этой поездке, – его голос звучит глухо, с нотками вины. – Я нашел фото в конверте, который он оставил мне перед смертью. С надписью «вскрыть, если не вернусь».

Лон Шаорань берет фотографию из рук Ван Ся. Вглядывается в лица, в позы, в задний план. Его мозг работает как машина, вычленяя детали, анализируя, сопоставляя.

– Значит, ваш напарник знал, что не вернется, – произносит он тихо. – Он отправился на остров, чтобы найти доказательства. И нашел их. Но вернулся оттуда уже с приговором.

Тишина повисает в лаборатории. Даже Лин перестает дышать, боясь нарушить эту тяжелую, как свинец, тишину.

Ван Ся поднимает глаза на спутниковую карту. На остров. На пальмы. На белый песок, такой похожий на тот, что нашли в больничной вентиляции.

– Мы должны попасть на этот остров, – говорит она. Голос твердый, как сталь. Никаких сомнений.

Инспектор Ли качает головой:

– Это невозможно. Зона закрыта. Частная собственность международного консорциума. Нужен ордер, разрешение министерства, международные соглашения…

– Не нужен.

Все оборачиваются на Лон Шаораня. Он стоит у экрана, скрестив руки на груди, и смотрит на остров с выражением кота, увидевшего сметану.

– Мы пойдем не через парадный вход.

Он поворачивается к ним. На губах – легкая, почти незаметная улыбка. Та самая, которая появляется, когда скука заканчивается и начинается настоящая игра.

– Лин, мне нужны все данные по острову. Спутниковые снимки за последние пять лет, схемы течений, погодные условия, любые упоминания в открытых источниках. Инспектор, подготовьте все, что есть по консорциуму – владельцы, инвесторы, связи. Ван Ся…

Он смотрит на нее. Долго. Изучающе.

– Ты готова ступить на землю, где твой отец нашел свою смерть?

Ван Ся встречает его взгляд. Не отводит глаз.

– Я готова ступить на землю, где я найду его убийц.

Лон Шаорань кивает. Коротко. Одобрительно.

– Тогда начнем подготовку. У нас меньше суток, пока песок не привел сюда кого-то еще.

Он достает телефон, набирает сообщение. На экране его коммуникатора всплывают координаты, списки снаряжения, контакты людей, о существовании которых лучше не знать официальным властям.

Остров Андаман ждет.


Старый рыболовный порт встречает их запахом гниющих водорослей, солярки и рыбы – запахом, который не выветривается десятилетиями, въедается в дерево, в металл, в кожу. Чайки орут над головой, делят отходы, ссорятся, дерутся. Ржавые баржи покачиваются на грязной воде, покрытой маслянистыми разводами.

Лон Шаорань и Ван Ся стоят на краю причала. Под ногами – гнилые доски, которые скрипят при каждом шаге. Вода внизу плещется о сваи, покрытые ракушками. А перед ними – лодка. Маленькая, видавшая виды моторка с облупившейся краской и мотором, который, судя по звуку, работает на честном слове и молитвах.

В лодке сидит дед Чэнь. Ему под семьдесят, лицо в глубоких морщинах, как кора старого дуба, глаза маленькие, хитрые, с прищуром человека, который за свою жизнь видел столько, что его уже ничем не удивить. Одет в старый брезентовый плащ поверх тельняшки, на голове – выцветшая кепка.