# На краю света

Ирина Ака

А вы хотели бы прожить свою жизнь заново? Не всю конечно, а вот с того самого, поворотного момента?

Прожив сорок семь лет вполне благополучно, Светлана вдруг оказывается лицом к лицу со своим самым большим страхом — остаться совсем одной. Этот страх поселился в ней в детстве – в момент ухода отца.

И вот теперь, порвав многолетние отношения с мужем из-за обаятельного поклонника, поссорившись с подругой, проводив сына на Камчатку, где тот находит себе невесту, сможет ли Светлана понять кто виновник череды неудач в её жизни? А Дмитрий — её сын — сможет ли он построить свою судьбу? Как он разрешит дилемму «сыновий долг или собственная жизнь»? Смогут ли мать и сын выстроить свои судьбы и стать счастливыми, не поранив друг друга?

## Глава 1

«Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет.» А.С.Пушкин

## Глава

Пролог


До каникул оставалось две недели, и ранец за спиной казался почти невесомым. Она бежала домой вприпрыжку, подставляя лицо майскому солнцу. Ветер теребил капроновые банты, вплетённые в тонкие косички, и холодил разгоряченные щёки. Она жмурилась и представляла поездку к бабушке. Тёплые вечера с папой и его бесконечные сказки о Светлячке и Полкане, которые мама только летом разрешала дослушивать до конца.

Счастье пахло пыльной сиренью, прогорклым бензиновым выхлопом и разогретым асфальтом.

Открыв дверь своим ключом, она вошла в полутемный коридор. И прямо у входа наткнулась на два больших чемодана, стопки книг, перетянутые бечёвкой, и старую дорожную сумку. Тёмная бесформенная куча вещей почти не оставила места в маленькой прихожей. В коридор выскочил отец. Увидел дочку и скривился, словно сунул себе в рот кусок лимона. Она вспомнила, как они с папой однажды лизали дольки лимона, вот так же морщились, а потом хохотали. Тогда мама выгнала их с кухни, но после ужина, они вместе пили чай с тем самым лимоном – и дома пахло вкусно и празднично.

— Ты? … Почему не в школе? — отец нервно глянул на часы и досадливо поморщился.

Радостное воспоминание мгновенно поблёкло, сменившись липким, холодным непониманием. Она хотела вдохнуть, но горло перехватило и резко заныл живот. Она обхватила себя руками, распахнула глаза и постаралась поймать отцовский взгляд:

— Папа, а кто к нам приехал? Бабушка?!

Отец ответил не сразу. Он тяжело опустился на табурет у вешалки, где девочка обычно завязывала шнурки перед прогулкой.

— Никто, — голос прозвучал глухо. — Просто… Понимаешь, дочка, нам с мамой... В общем, мне нужно уехать.

— В командировку? — резь в животе усилилась. — Девочка подошла к отцу и снова попыталась поймать его взгляд, но он старательно смотрел поверх её плеча. — А когда ты вернёшься?

— Ну… не знаю. Это надолго, — отец неловко поправил ей косичку. Потом вдруг резко, с каким-то отчаянием притянул к себе. Она прижалась щекой к его рубашке, и нос защекотал знакомый запах одеколона «Шипр» и табака. — Но я буду тебе писать! Самые длинные письма в мире. О проделках нашего любимого Светлячка, обещаю.

Она обвила шею отца влажными ладошками и зачастила, чувствуя как ком в горле мешает говорить:

— Папочка! А долго — это год? Да?

Отец покраснел, резко вскочил, будто его ударило током, и отвернулся. Ей показалось, что глаза его влажно блеснули.

— Не знаю, дочка, – бросил он, не поворачиваясь и суетливо похлопывая себя по карманам. Выскочил на кухню.

Дальше всё завертелось, как в кинотеатре за несколько секунд до обрыва киноленты. Грохот отодвигаемого стола на кухне. Шуршание папиного плаща. Звук брошенных на бетонный пол лестничной клетки чемоданов. Лязг открывающейся двери лифта. Отец так и не посмотрел дочке в глаза. Уже из закрывающейся кабины донёсся его чужой, надтреснутый голос:

— Я напишу! Обязательно!

Девочка осталась стоять в дверях пустой квартиры. В носу щипало, в горле набухал ком, сквозь который было все сложнее вдохнуть, а в животе усиливалась мучительная боль. В какой-то момент она стала настолько нестерпимой, что вытеснила мысль о папе. Девочка захлопнула входную дверь. Села на корточки в темном коридоре, сжавшись в маленький несчастный комочек. И, размазывая слёзы по щекам, горько взахлёб расплакалась.

## Глава

Глава 1. В аэропорту


Светлана всегда волновалась по дороге в аэропорт. Неважно, улетала она сама или кого-то провожала, — один вид собранного чемодана или сумки нагоняли состояние тоски. Поездки всегда означали для неё выход из привычного распорядка, стресс и ожидание чего-то неприятного. В этот раз охватившие её чувства были ещё более гнетущими. Они с мужем провожали сына — Дмитрия, Димку, Димочку, — и это усилило её обычное состояние грусти и безысходности во время проводов, и закрутило его тугим жгутом в районе солнечного сплетения, сковывая дыхание.

Дмитрию только-только исполнилось двадцать три, он окончил университет. Но вместо поездки на юг, как они с мужем ему предлагали, или поиска работы, решил отправиться на Камчатку считать поголовье ушастых тюленей-сивучей на Командорских островах. Нашёл волонтерскую программу, отправил туда запрос, получил ответ.

Светлана узнала обо всём, когда формальности были улажены, а билеты куплены.

— Нет! Не пущу! — почти кричала Светлана, не в состоянии совладать с паникой.

— Ну, ма-ам, — снисходительно протянул сын, глядя на неё сверху вниз, — ты же сама говорила: после университета смогу делать, что захочу. Вон диплом, — кивнул он в сторону небрежно брошенной на полку с книгами синей корочки. — А я хочу считать тюленей. Нафига мне ваше море?

Внятных аргументов не пустить совершеннолетнего сына считать этих чертовых тюленей у Светланы не нашлось. Что она могла ему сказать? «Димка, я не готова отпустить тебя, потому что ты у меня единственный ребёнок и я собираюсь и дальше готовить тебе завтраки, будить по утрам и обсуждать книги, фильмы и всё остальное в нашей с тобой кофейне». Это? Нет! Такого она сказать не могла. Димка – взрослый человек: добрый, отзывчивый, серьёзный. Он понимает, чего хочет от жизни. Умеет добиваться цели. В конце концов, сама же его воспитала ответственным и решительным.

И вот теперь Светлана стояла в аэропорту рядом с мужем и смотрела, как её «долговязое чудо» со спортивной сумкой и огромным рюкзаком идёт к стойке регистрации. Её ноги словно приросли к полу, а сердце парализовал не поддающийся никакому логическому объяснению страх — буквально паника, что она видит его в последний раз. Глупости, уговаривала она себя, но мысли одна ужаснее другой беспрестанно лезли в голову и прекратить этот поток жутких «А вдруг...» не получалось. Она стояла рядом с мужем, абсолютно отстранённая, зажатая коконом своих переживаний, нервно теребила ремешок сумочки и следила за сыном тревожными глазами.


Дмитрий сдал багаж и вернулся к родителям. Неловко обнялся с отцом, обменялся с ним несколькими фразами:

— Да, пап, хорошо, позвоню сразу, как устроюсь. Да, сообщу, как долечу в Елизово. Да, буду осторожным. Да, помню, что мать волнуется.

Светлана смотрела на них и терпеливо ждала очереди прижать к себе сына. Наконец, тот обернулся и с виноватой полуулыбкой раскрыл объятия. Она уткнулась лицом в летнюю куртку своего Димочки, втянула в себя родной запах и замерла. Спросила обреченно:

— Неужели эти тюлени и котики важнее меня?

— Мам, ты опять? Мы же всё обсудили.

Дмитрий мягко, но решительно отодвинул её от себя, быстро чмокнул в щёку и пошел, не оглядываясь, на посадку. Пройдя контроль, обернулся, махнул рукой, мол, хватит, идите, и скрылся из виду.

Светлана тяжело вздохнула и взяла мужа под руку, прижалась к его плечу:

— Саш, вот он и уехал…

— Вернётся к октябрю, — тут же отозвался Александр. — Всего четыре месяца, Свет. Время пролетит — заметить не успеешь.

— Четыре месяца! Ты хоть представляешь, что может случиться за это время?! – Светлана не понимала спокойствия мужа. – А если он подхватит поражающую печень болезнь, которую песцы переносят? А если он ногу, не дай Бог, сломает? Саша, это наш единственный сын! Может мы зря его отпустили?

Светлана умоляюще, с надеждой посмотрела на мужа. Александр ничего не ответил, только тихонько сжал ей руку, пытаясь подбодрить – всё будет хорошо. Но она привычно услышала только молчание и потому замолчала, ощущая себя одинокой и несчастной. Хотя и понимала, что разговор повторявшийся уже тысячу раз, ничего не изменит.


— Уж лучше бы он и дальше таскал домой своих уличных собак и кошек, – не выдержала она молчания.

Александр чуть заметно усмехнулся, но ничего не ответил.

— А помнишь как он в первом классе котят домой приволок? Тогда кошка в спортзале родила и котят на помойку выкинули, а Димка их принёс? И как потом с Димкой плакали, когда Пушка, Дымыча и Марусю раздавали, помнишь? – Светлана повернула лицо к мужу и улыбнулась, – ей хотелось говорить о сыне. Чтобы не думать.

Александр снова кивнул и чуть придержал её за локоть, чтобы её не задела ненароком автоматическая стеклянная дверь.

— Зря отпустили. С ним точно что-нибудь случится. Чует моё сердце. – Светланина паника сделала заход на новый круг, когда они уже выходили из здания аэропорта.

И Александр не выдержал:

— Свет. Хватит! Он взрослый мужик. Столько раз ездил в баскетбольный лагерь – ничего же не случилось. Вот и теперь всё будет хорошо. Не паникуй.

Светлана поджала губы и замолчала.


До города доехали на автобусе. Воздуха из единственной открытой форточки на всех пассажиров не хватало, и, когда на конечной двери с лязгом распахнулись, Александр и Светлана, не сговариваясь, сразу направились к дому пешком. Это был их старый ритуал – они любили гулять. Обычно мерный, неспешный шаг успокаивал, но сегодня на Светлану духота и шум улицы действовали удручающе: не думать о сыне не получалось. Проходя мимо маленькой частной пекарни, она крепче прижалась к плечу мужа: в открытую дверь вырвался густой, приторный дух ванили и пережжённого сахара. Светлана невольно задержала дыхание: этот запах внезапно, словно подножка, опрокинул её в день их с Александром свадьбы.

В носу защипало от воспоминания о той кондитерской у ЗАГСа: пахнущий веником чай в граненых стаканах и несъедобные эклеры с кремом из маргарина. Она жевала пирожное и смотрела на Александра – того, кто был рядом каждую минуту её горя. Она сказала ему «да» перед работницей ЗАГСа и свидетелями, но не могла бы поклясться, что любит: она ничего в тот момент не чувствовала – ни эмоций, ни вкуса эклера и чая. Ведь она ухватилась за его предложение, как за спасательный круг, чтобы удержаться в мире, схлопнувшемся перед этим до размеров телефонной трубки в коридоре общежития. Светлана до сих пор помнила, как в дверь её комнаты постучала вахтёрша:

— Света, к телефону! Междугородний! — крикнула тогда тётя Катя.

Светлана ещё очень удивилась, — обычно вахтёры вообще никого к телефону не зовут. Сердце тревожно екнуло, и громко-громко забухало в висках. Руки похолодели.

А когда спускалась по лестнице, обхватив себя руками и с трудом сдерживая предательскую дрожь, ощутила в животе уже знакомую резь.

На другом конце провода голос соседки, слезливый и чужой, произнёс то, что не помещались в голове: «Маму нашли в прихожей... Сердце. Полиция…». Дальше — темнота. Светлана сползла по стеночке и отключилась.

Мама была для Светланы всем: после ухода отца они срослись, вцепились друг в друга и стали единым целым. А потому Светлане казалось, – это страшная нелепая ошибка, – она-то жива. Значит стоит вернуться домой и всё будет по-старому.

Она уехала домой к маме в соседний город. Но чуда не произошло. Похороны прошли, как в тяжёлом болезненном мороке. Всё казалось абсурдным и нереальным. Время замерло, и даже часы в доме остановились.

Из морга привезли тело женщины, больше похожее на восковую куклу. Света смотрела и не узнавала: у мамы никогда не было такого выражения лица — спокойного и пугающе отрешённого. Мама всегда улыбалась, а то, что лежало в гробу, было совсем на неё не похоже. Она сидела рядом с гробом и смотрела в стену, оцепеневшая и растерянная, не в состоянии даже расплакаться. Сидела и тихонько раскачивалась. Стоило её взгляду соскользнуть с привычных бежевых цветочков на обоях, таких родных и привычных, как он цеплялся за невосполнимое, каждой клеточкой, ощущаемое отсутствие мамы – пустота давила.

Ночью, после похорон, Светлане приснилось, что она дома и пришла мама. Живая. Присела рядом на диван, как часто делала в детстве... Мама смотрела с нежностью и молча гладила Светлану по голове, ласково пропуская выбившиеся прядки между пальцами, а по щекам её катились слезы. Светлана тоже плакала. Так и проснулась: в слезах, с мокрой подушкой и осознанием огромного горя – мамы не стало.


Как получала диплом почти не помнила. Ей помогали в деканате, преподаватели, студенты, особенно Александр. Но всё было, как в липком нескончаемом тумане. Александр стал её проводником в этом сером мареве. Он просто был рядом. И когда предложил пожениться, она согласилась. Не потому что хотела замуж, а потому что панически боялась снова оказаться одной в их с мамой пустой квартире, где остановились часы.

— Свет, ты чего замолчала? — голос мужа вернул её в настоящее.

Она подняла на него глаза. Александр, — спокойный, надёжный, привычный как смена дня и ночи, выжидательно смотрел на неё.

Светлана подумала: «Димка улетел – мы остались совсем одни», но вслух спросила другое:

— Сколько мы уже вместе, Саш?

— Четверть века. В мае исполнилось двадцать пять лет.

Двадцать пять лет. Звучит внушительно, а по сути — всё как вчера. Светлана вспомнила их знакомство в девяностые. Александр тогда показался ей... правильным. Настоящим другом. Невысокий, ладный, с внимательным взглядом. Простой и понятный. Она же, начитавшись романов, ждала любовь-схватку, любовь-преодоление. А с Сашей всё было легко. Слишком легко. Общие походы в кино, дружеские шутки... Когда на последнем курсе он подарил ей серебряное колечко на Восьмое марта, она даже расстроилась. Ей показалось, что это его предложение встречаться испортит их дружбу.

«А была ли вообще между нами любовь?» — кольнуло внутри.

Сейчас, оглядываясь на прожитые годы и разрешив себе додумать мысль до конца, она не могла дать внятного ответа. Жили дружно. Муж стал частью её самой, его присутствие воспринималось как непреложная данность. Она не допускала мысли, что он может исчезнуть, но страшилась, что в душе у неё так и не исчезла та внушительная прореха, которую она заткнула Александром.

Он не был «супер»: ни суперкрасивым, ни суперуспешным. Молчаливый, серьёзный. Поздравлял с праздниками через раз, а в трудные минуты иногда срывался — резким словом или в командировку. Но именно эти его изъяны делали его родным, близким, понятным: они позволяли Светлане и себе прощать промахи.

«Счастье ли то, что досталось без боя? — продолжила она внутренние размышления. — Или я просто побоялась остаться одна и схватила первое, что пришло в руки? Как понять?»

Её пугало, что за все годы душа ни разу не «кровоточила густым и алым», как в романах, которые она так любила. Ссорились — да, но как-то буднично. Будто она не живая женщина, а машина с розовой водичкой в жилах вместо крови.


Дом с порога встретил неприкаянностью брошенного животного и тишиной, которая была плотной и неуютной. Светлане показалось, что даже отражение в зеркале сегодня отражает как-то уныло, подчёркивая пустоту за спиной. Димка улетел. Она заглянула в его комнату. Кровать у окна казалась осиротевшей, а голый стол без бумаг и компьютера выглядел неприлично пустым. Внезапно Светлане почудилось, что в комнате образовалась воронка, бесшумно выкачивающая из квартиры воздух. Перехватило дыхание. Она прислонилась к дверному косяку и тяжело вздохнула.

Надо было чем-то заняться. Срочно.

— Саш, пойдём чаю попьём?

— Свет, конец месяца. Мне отчёты надо добить, — он мягко отстранился и ушёл в свой кабинет.

Его обычный способ спасения — уйти в работу с головой. Светлана привыкла, но сегодня это «лекарство» не работало. Ей нужно было говорить, чувствовать, что она ещё здесь.

— Тогда я Оле позвоню. Пойду с ней кофе выпью, — громко сказала она в закрытую дверь. — Не буду тебе мешать. Не могу я дома.

Муж не возражал. Сегодня его молчаливое согласие кольнуло её сильнее, чем если бы он начал спорить.

## Глава 2


Встреча с подругой — это всегда особый случай — крепкий союз против мужского непонимания. И пусть мужчины тешат себя иллюзией, что женщины одеваются для них. Глупости. Женщины всегда одеваются только для себя, ну, или для других женщин. Разве муж способен оценить фасон или благородную нежность персикового кашемира? Максимальный комплимент от Александра — это «ты сегодня какая-то другая, у тебя что, новая кофточка?». И только Ольга – зоркая, придирчивая Ольга – сразу точно сможет считать образ: от тонкого серебряного браслетика с сердечком – подарком мужа и сына, – до лодочек идеально попавших в тон сарафана. А это сейчас было именно то, решила Светлана, что ей необходимо, чтоб отвлечься и ни о чём больше не думать.

Она набрала подруге. Телефон не отвечал. Отправила смс: «Оль, есть время? Я на углу Московской в нашем кафе. Приходи». С нетерпением стала ждать ответа: плотная осязаемая тишина в комнате сына всё так же пульсировала и высасывала воздух из квартиры и из её легких.


Звонок раздался ровно через полчаса, когда Светлана уже почти потеряла надежду. Голос Ольги был весел, но слегка раздражён:

— Ну! И где ты, дорогая? Я кафе обошла три раза. Торчу тут, как одинокий тополь среди поля!»

«Почему тополь? Почему среди поля?»: подумала Светлана, но вслух сказала:

— Я тоже рада тебя слышать. Я же не знала, сможешь ты или нет, а сидеть в кафе одной нет сил.

— Так. Я уже здесь и беру кофе. Тебе, как всегда, эспрессо? — бодро перебила Ольга. — Жду!

Это «жду», сразу всё расставило по своим местам и подняло градус настроения. Света схватила сумочку. В дверях уже крикнула: «Саша! Я с Олей кофе пить!» И, не дожидаясь ответа, выбежала. Кафе было недалеко – через два дома, но эти несколько сотен метров казались ей переходом из серого вакуума в зону тепла.


Кофе к её приходу, конечно же, остыл. Но она любила вот такой: не обжигающий, со вкусом горьковатой корицы.

После приветственного поцелуя, Ольга – давняя, ещё со студенческих времён подруга не дала ей даже выдохнуть:

— Ну что? Улетел? Как доехали до аэропорта? Рейс не задержали? Когда он будет на месте? А какая разница во времени?

Светлана улыбнулась — от Ольгиного напора и интереса на душе потеплело. Ольга всегда искрилась энергией. Она была младше всего на год, но рядом с ней Светлана всегда ощущала себя старшей сестрой — слишком спокойной, слишком рассудительной, слишком «правильной». Ольга же, сменившая двух мужей и вырастившая дочь, наотрез отказывалась вписываться в категорию «взрослая женщина». Ухоженная, молодая, холеная.

Крупный греческий нос, маленькие рот и подбородок, выразительные карие глаза с длинными ресницами. Фигура тяжеловатая, но с тонкой гибкой талией, которую она подчеркивала и несла как знамя своей неотразимости. И Светлане нравилось в подруге именно эта её энергичность, умение всегда ставить себя на первое место, а ещё отличный вкус, тонкое понимание своих сильных сторон. «А вот мне этого не хватает», — считала Светлана.

Но все наши достоинства — это продолжение наших недостатков. Вот и здесь, именно то, чем так гордилась Ольга и стало её ахиллесовой пятой: она была в разводе, второй раз.

Сама Ольга себя одинокой не признавала, а отсутствие в своей жизни мужчины объясняла своей самодостаточностью, при этом была не прочь завести нового мужа.

Светлана искренне радовалась, что получилось встретиться с вечнозанятой подругой. Рядом с ней, такой яркой, зажигающей Светлана чувствовала себя спутником, отражающим часть этого света. Рядом с Ольгой она сама себе казалась ярче и интереснее.

— Да, Оль, улетел. Представляешь, уже в аэропорту сказал, что может задержаться там, если возьмут на оклад! Не понимаю! Закончить университет с прекрасными оценками, получить приглашение с кафедры и уехать считать тюленей — у меня в голове не укладывается! Это какой-то сюр!

— Так не пускала бы! — отрезала Ольга так легко, словно речь шла о выборе кофе. — Ты же мать! Сказала бы, что сердце прихватило. И остался бы твой Димка, как миленький!

— Оль, ты что! Разве таким шутят? — у Светланы округлились глаза. Сама мысль, вот так воспользоваться своими правами, вызывала шок. — Это же неправильно!

— Ну, тогда не ной. — Припечатала Ольга. — Сама отпустила – нечего руки заламывать.

Слова были правильными, но слишком уж жёсткими и прямолинейными. Светлана почувствовала неловкость, даже стыд за собственные переживания, показавшиеся вдруг надуманными, и она поспешила сменить тему.

— Всё. — Сказала Светлана. — Хватит обо мне. Ты как? Что нового?

— Норм. Дочь опять просит внука забрать.

— Ну, забери! Он такой сладкий у вас! Прелесть! — лицо Светланы просветлело: она любила детей.

— Ты чего! Путь даже не надеется! У меня уроки в вечерней группе и с понедельника бизнесмены из Англии. Я уже договор подписала. И потом, надо было думать, когда замуж выскакивала. Я её рожать не заставляла. Без меня как нибудь!

Светлана промолчала. То, что и зять и дочь работают, говорить не было смысла. В ответ Ольга скажет, что надо было лучше мужа выбирать или не рожать. Короче, разговор опять захотелось сменить.

— У тебя вечерняя группа? Ты же не любишь вечерников? — спросила Светлана.

— Не люблю. Антонину попросили подменить. Она, кажется, ногу сломала. Это на неделю только, пока нового «англичанина» не найдут.

— Понятно. Значит в субботу на курсах увидимся.

— Ну, да. Кстати. Я тут новое стихотворение написала. — Ольга поправила прядь, упавшую на лоб, и серебряные браслеты на её запястье мелодично звякнули.

— На русском? — у Светланы заблестели глаза.

— Ага. В самолёте написала, когда из Сочи с переводов летела.

Ольга выпрямила спину и начала читать, чуть нараспев:

— Стать женщиной мне было суждено,

Любовный дар и нежность мне присущи —

Они во мне всё трепетней и гуще —

Вся суть моя, как терпкое вино.


Ольга читала чуть приглушенным, хорошо поставленным голосом — очень выразительно — интонационно добавляя стихам дополнительное мягкое обволакивающее звучание:

— Душа моя как дверь иных миров,

Где помыслы наполнятся мечтами,

Она осыпится, как роза лепестками…

Светлана замерла. За соседним столиком притихли. Ольга читала красиво, с драматическим надрывом:

— «Воздушным бисером причудливых стихов». — закончила она.

— Оль, это... — Светлана на секунду запнулась. Профессиональный слух царапнули банальные рифмы и «терпкое вино», но она тут же задавила в себе критика. — Это искренне, женственно. Даже эротично. «Воздушным бисером причудливых стихов» — очень красиво, Оль. Правда.

Ольга довольно улыбнулась.

— Ладно, мне пора. Сегодня вечерняя группа, я говорила. А я этот начальный уровень терпеть не могу. Тебя подбросить? Всё равно по пути.

Дом был рядом, да и погода располагала к прогулке, но Светлана согласилась.

Идя по парковке к машине и пытаясь продлить послевкусие от встречи, Светлана заговорила о Багрицком, о серебряном веке, о Кружкове.

Ольга внимательно слушала. Было заметно, что сравнение с Багрицким ей польстило, а услышав про Кружкова поморщилась:

— Не люблю современную поэзию. Из нее ушла эстетика. – Сказала она, заводя мотор. — Один примитив.

Светлана даже остановилась, не сумев сдержать недоумение, но промолчала. «Эстетика не ушла, Оля, она просто поменялась. Вместе со временем», — подумала, но вслух лишь вздохнула: «Жаль, что великих начинают ценить лишь после смерти». Затем, в машине, начала цитировать современных поэтов, Ольга слушала, но не комментировала, а уже у дома Светланы вдруг передернула плечами:

— Вот этого-то я больше всего и боюсь!

— Чего? — растерялась Светлана и недоуменно посмотрела на подругу.

— Вот этого! — Ольга кивнула на лавочку.

Там сидели три пожилые женщины. Этих старушек Светлана много раз видела, — соседки из подъезда. Она опять вопросительно взглянула на подругу.

— Посмотри на них. – В голосе Ольги сквозила почти физическая брезгливость. — Три старые перечницы. Вся их никчемная жизнь — сплетни на лавке. Одинокие и не нужные. Брр…

Светлана ещё раз посмотрела на сидящих у подъезда женщин. Впервые – внимательно. Было что-то особенное в этих пожилых женщинах, что-то вневременное. «Вечные лавочки, вечные старушки» — мелькнуло у неё в голове.

Посередине восседала «классическая бабушка» в цветастом халате и что-то вязала. Спицы мерно двигались, нить, соединяющая вязанье с белым полиэтиленовым пакетом, мерно подрагивала. Вторая — невысокая крашеная блондинка в бейсболке, одетая в летние светлые брюки и жилетку со множеством карманов, — сидела напротив и внимательно наблюдала за полетавшей машиной, а рядом расположилась третья старушка. Маленькая и сухонькая, с очень короткой, похожей на мужскую, стрижкой, в спортивных трениках, мужской рубашке и смешной панамке. Тут же, на скамейке лежали резиновые перчатки, испачканные землей, и садовые ножницы. Светлана оглянулась на идеальную клумбу с розарием посередине их двора.

Они не выглядели несчастными.

—— Оль, они несчастными не выглядят. Но не это важно. — Светлана участливо дотронулась до руки подруги. — У тебя такого точно не будет. Ты не допустишь.

«А я?» — спросила она себя уже в лифте. Она столько раз проходила мимо этой лавочки, бросая дежурное «здрасьте», и никогда не видела в этих соседках ничего, кроме фона. А ведь в них было что-то эпическое. Парки. Мойры. Те, кто вяжет, собирает и обрезает. «Молодец, Ольга, — подумала она, — умеет заметить главное».

Светлана зашла в квартиру и снова почувствовала пустоту, навалившуюся на плечи. Она торопливо прошла на кухню — пора было накрывать ужин. Александр ждал