Дмитрий Коровников
Курсант Империи – 10

Глава 1

Свой космодром мы не узнали.

Ну, то есть, конечно, это был тот же космодром – бетонные плиты, вышки, ангары, жара и пот, стекающий между лопатками от двойной гравитации, к которой организм за несколько недель столичной расслабухи успел благополучно отвыкнуть. Мышцы ныли, колени гудели, вещмешок на плечах весил как небольшой холодильник. Всё родное, всё знакомое.

Кроме одного.

Когда мы улетали с Новгорода-4, космодром был местом, куда раз в неделю садился транспортник, пара грузовиков и случайный челнок. Унылая бетонная пустыня с сонными диспетчерами и ящерицами, которые грелись на разметке взлётных полос.

Сейчас здесь творился ад. Организованный, но ад.

Десантные шаттлы стояли рядами – тупоносые, серые, с опущенными аппарелями, похожие на хищных рыб с разинутыми пастями. По аппарелям бежали – не шли, бежали – солдаты в бронескафах, с оружием, с ящиками. Бронетехника грохотала по бетону, оставляя борозды в стыках плит. Контейнеры с маркировкой «Боезапас» и «Осторожно, вашу мать» – это я прочитал на одном из них, кто-то из грузчиков постарался – штабелями уходили в трюмы тяжёлых платформ. Офицеры орали в коммуникаторы, сержанты орали на солдат, техники орали на сержантов. Воздух дрожал от двигателей, гари и начальственного рёва.

– Это чего? – спросил Толик, волочась рядом со мной.

– Это, Жгутиков, – Папа даже не замедлился, – называется «нас тут давно ждут, а нас всё нет». Ноги в руки. И бегом. Не задавай глупых вопросов!

И мы побежали.

Через лётное поле, между шаттлами, мимо строящихся колонн тягачей и погрузчиков. Шестеро штрафников в мятой форме после многодневного перелёта на раздолбанном грузовике – посреди хаоса военной машины, работающей на полных оборотах. Нас толкали, на нас матерились, нам уступали дорогу – последнее только когда видели Кроху, который нёсся впереди, как ледокол, раздвигая толпу корпусом.

Где-то позади, вне поля моего зрения, бежали Ипполит и Асклепия. Ипполит, судя по звукам, передвигался в двойной гравитации примерно так же грациозно, как рояль, которого пинают с лестницы. Асклепия, если верить периодическому визгу, в очередной раз роняла свой чемодан. Оборачиваться было некогда – Папа нёсся как паровоз, и горе тому, кто отстанет.

Временная база 13-го штрафного батальона, судя по уточненной информации из навигатора, обнаружилась у самого края космодрома – скопление модульных казарм и складских контейнеров, которое выглядело так, будто его ударило цунами. Половина казарм уже разобрана. Оставшаяся половина зияла распахнутыми дверями, из которых выносили ящики, матрасы, оружейные стойки. Штрафники сновали по территории с деловитостью муравьёв, у которых подожгли муравейник.

– О, живые!

Это крикнул рыжий Федосеев из второго взвода – я помнил его по первым неделям на Новгороде. Он тащил два ящика и свою сияющую физиономию.

– Е-моё, мы думали, вы свалили насовсем! Братан, ты чего вернулся? Тебя ж демоб…

– Потом! – рявкнул Папа, не сбавляя шага. – Где штаб?

– Вон там! Только Кнут рвёт и мечет – через два часа посадка, а у нас ещё…

Мы промчались мимо. Федосеев остался стоять с ящиками и открытым ртом.

У штабного модуля толпились люди – офицеры сверяли списки на планшетах, сержанты выстраивали очереди, кто-то протащил мимо раскладной стол, на котором ещё покачивался недопитый чай. Организованный бардак – самый страшный вид бардака, потому что выглядит как порядок, пока ты не внутри.

Папа протолкался к окошку дежурного. Назвался. Дежурный сержант – незнакомый, молодой, с усталым лицом бухгалтера в конце квартала – уткнулся в планшет, пролистал списки, и его брови поползли вверх.

– Рычков, Виктор Анатольевич. Старший сержант. Первый взвод, четвёртая рота… – Он поднял глаза. – Вы сняты с довольствия. Вы и ещё несколько человек помечены как не прибывший из увольнительной. Три часа просрочки.

– Знаю, – сказал Папа таким тоном, каким нормальные люди говорят «видел я твои списки в белых тапочках».

– Это самоволка, – продолжил дежурный, на интонацию не реагируя. – Рапорт уже подан. Ваш взвод в списках на погрузку пока не значится.

– А ты меня впиши, – Папа навис над окошком. – Обратно.

– Не имею полномочий. Обращайтесь к полковнику.

– Так я и обращаюсь. Через тебя.

– Полковник занят.

– А я свободен. Вот и соедини свободного с занятым.

Дежурный посмотрел на Папу. Потом – на Кроху, стоявшего за его спиной. Потом – снова на Папу. И потянулся к коммуникатору.

Мы ждали.

Толик привалился к стене модуля, прикрыв глаза. Мэри стояла неподвижно – скрестив руки, с выражением ленивой скуки, которое у неё означало «я наблюдаю за всем и каждым». Кроха нашёл где-то сухарь и сосредоточенно его грыз. Капеллан замер чуть в стороне, – то ли молился, то ли считал до десяти.

А я стоял, смотрел на хаос вокруг и пытался собрать картину воедино. Так. Батальон грузится на шаттлы. Шаттлы идут на орбиту. Куда же им ещё лететь. На орбите – эскадра, которую мы видели из иллюминатора «Антилопы»: крейсеры, эсминцы и десантные корабли. Это не ротация и не пересменка, как уже сказали мои старшие и более опытные товарищи… Ох, не нравится мне всё это!

Мои размышления прервал голос.

– О.

Одна буква. Один звук. Но в нём было столько тихого удовольствия, что у меня мгновенно заныло под ложечкой.

Я обернулся.

Лейтенант Свиблов стоял в трёх метрах от нас. Вышел из-за угла штабного модуля беззвучно, как появляются люди, привыкшие наблюдать, прежде чем быть замеченными. Электронные очки поблёскивали на переносице, форма сидела безупречно – но сам он изменился. Похудел, вытянулся, скулы заострились, лицо стало суше и злее. Выкарабкался значит.

Последний раз я видел Свиблова без сознания, в регенерирующей капсуле. Тогда он казался мне чуть ли не трупом. Но, труп выздоровел. И по его лицу было видно, что здоровье он намерен употребить не на благотворительность.

– Какие люди, – сказал Свиблов. – Рычков. И… Васильков?

Он подошёл ближе – неторопливо, как покупатель на рынке, присматривающийся к товару.

– Лейтенант, – неохотно встал я по стойке «смирно». – Рад видеть вас в строю.

– Серьёзно? – Свиблов чуть наклонил голову. – А мне сказали, ты демобилизован. Свободный человек. Что случилось – на воле не понравилось?

– Соскучился.

– По двойной гравитации?

– По вашему обществу, лейтенант.

Свиблов не улыбнулся. Он вообще не из тех, кто улыбается на шутки. Он из тех, кто их коллекционирует, чтобы потом использовать против тебя.

– Вы опоздали, – произнёс он, и голос стал деловым, сухим, как рапорт. – Неявка из увольнительной. – Он перевёл взгляд на Папу. – Это трибунал, сержант. Вы в курсе? Дополнительный срок. Каждому.

Вытянувшийся перед Свибловым Папа молчал. Стоял, глядя прямо перед собой. Уставная стойка, каменное лицо. Но я видел – желваки ходят, как поршни. Папа не из тех, кто боится лейтенантов, даже ядовитых. Папа боялся другого.

Потому что Свиблов, закончив фразу про трибунал, медленно перевёл взгляд на Капеллана.

И задержал его.

Капеллан стоял всё так же – чуть в стороне, руки сложены, лицо спокойное. Встретил взгляд Свиблова ровно, без моргания, с выражением человека, которому нечего скрывать. Идеально. Безупречно. Так смотрят люди, которые умеют скрывать.

Свиблов глядел на него три секунды. Четыре. Потом его правая рука – тонкая, с длинными пальцами – поднялась и коснулась груди под кителем. Машинально. Как чешут место, которое давно зажило, но иногда ещё зудит.

Он коснулся шрама, глядя на Капеллана.

Пять секунд. Тишина – на фоне грохота, рёва двигателей, матерщины грузчиков – тишина между тремя людьми: Свибловым, Капелланом и Папой. Тишина, в которой помещалась тёмная пещера, кровь на бронескафе и лапа богомола, ударившая не оттуда, откуда прилетают лапы богомолов.

Потом Свиблов опустил руку. Отвернулся. И пошёл прочь – не быстро, не медленно. Ровным шагом человека, который запомнил всё и не забыл ничего.

– Кажется, он не знает, – я повернулся к Папе, когда фигура лейтенанта растворилась за контейнерами.

– Заткнись, мажорчик, – отрезал Папа. Тихо. Без обычной ругани. Это было хуже.

– Но догадывается, что как-то странно он получил дыру в собственной шкуре в том бою, – сказал Капеллан, и его голос звучал как обычно – ровно, негромко. Но в глазах стояло нечто такое, отчего я предпочёл послушаться и заткнуться.

Тему закрыли. Пока.

Дежурный высунулся из окошка:

– Рычков! Полковник на связи. Примет через пять минут.

Папа кивнул мне:

– Пошли со мной. Остальные – ждите здесь. Жгутиков, если кто-нибудь из вас влипнет во что-нибудь за эти пять минут…

– Сержант, обижаете, – сказал Толик. – За кого вы нас принимаете?

– За тех, кого приходится вытаскивать из неприятностей чаще, чем я меняю носки, – буркнул Папа, постепенно входя в роль отца-командира. – Пошли, Васильков.

Штабной модуль изнутри – одноэтажный, стальной, утилитарный. Прохлада кондиционера ударила по лицу как компресс. Гудение серверов, запах кофе и нервов. Робот-секретарь он же адъютант Кнутова – молча кивнул на дверь кабинета.

Кнутов сидел за столом.

Стол – тот же, завален планшетами, бумагами и пустыми стаканами. Голограмма карты Новгорода-4. Полковник – тот же: жилистый, одноглазый, с лицом, вырубленным из дерева, которое забыли отшлифовать. Но я заметил – вокруг единственного глаза залегли новые морщины. Густые, глубокие. Не от старости, а от бессонницы и решений, которые стоят людских жизней.

Он поднял голову. Посмотрел на Папу. Потом – на меня.

Пауза.

– Рычков, – сказал Кнутов, показывая на циферблат часов.

– Виноват, господин полковник. Транспорт…

– Знать не хочу. – Кнутов поднял ладонь. – Рапорт уже лежит. Разберусь после погрузки. Если доживём.

Папа вытянулся:

– Есть, господин полковник!

Кнутов перевёл взгляд на меня. Его единственный глаз – карий, тяжёлый, как свинцовый грузик – остановился надолго. С тем выражением, которое я видел у него лишь однажды: когда он рассказывал мне о моём отце и о том, как меня отправили на Новгород, чтобы я не вернулся живым.

– Васильков, – произнёс он. – Ты.

– Я, господин полковник.

– Я же подписал тебе характеристику. Положительную. Тебя должны были демобилизовать. Из моего батальона. – Каждую фразу он отчеканивал, как гвоздь вбивал. – И вот ты снова стоишь здесь и мозолишь мне глаз.

– Так точно.

– Зачем припёрся?

Я мог бы рассказать про ушкуйников, про Ташу, про бесконечные попытки убийства, объяснить, что на Новгороде-4 с богомолами безопаснее, чем на Новой Москве. Но Кнутов был не тем человеком, которому нужны длинные объяснения.

– Здесь мои друзья, – сказал я.

Кнутов посмотрел на Папу. Папа смотрел в стену.

– Доброволец, значит.

– Так точно.

Что-то сдвинулось в его лице – не потеплело, нет. Но стало чуть менее каменным.

– Ну, мне лишние бойцы не помешают. Особенно сейчас. – Он встал из-за стола, подошёл к карте и ткнул пальцем в орбитальную схему Новгорода-4, в россыпь точек, обозначавших корабли эскадры. – Тринадцатый штрафной приписан к пятьдесят пятой десантно-штурмовой бригаде «Чистильщики». Настало время поработать.

Он обернулся.

– Поработать, Васильков. Не богомолов гонять.

– И куда мы?

– В своё время узнаешь. – Кнутов вернулся за стол. – Погрузка через два с половиной часа. Шаттл четырнадцатый. Получить снаряжение, отметиться, быть без опозданий. Вопросы?

Вопросов было штук сорок – начиная с что за такие «Чистильщики» и заканчивая «а нас точно не расстреляют за опоздание?». Но по лицу Кнутова читалось ясно: время вопросов прошло. Наступило время выполнения.

– Никак нет.

– Свободны.

Мы отдали честь и вышли. В коридоре Папа шумно выдохнул – как паровой котёл, которому наконец открыли клапан.

– Пронесло, – сказал он.

– Пока что.

– Слушай, тебе обязательно портить момент?

– У меня талант.

Наши ждали на месте. Толик, как и было обещано, ни во что не влип – хотя обнаружился подозрительно близко к группе незнакомых штрафников, которым что-то оживлённо рассказывал, причём те хохотали. Мэри не сдвинулась с места ни на сантиметр – скрещённые руки, рентгеновский взгляд. Кроха доел сухарь и, судя по блуждающему взору, подыскивал следующий. Капеллан делал вид, что задремал.

– Собираемся, – скомандовал Папа. – В казарма, получить снаряжение, у нас два часа. Шаттл номер четырнадцать. Кто опоздает – лично удавлю.

– А куда летим-то? – спросил Толик.

– Куда скажут. Тебе не всё равно?

– Мне – нет. Я планировал отдых.

Папа оценил шутку коротким матом и движением руки, означавшим «за мной».

Казарма встретила нас гулким полупустым эхом – половина нашей роты уже погрузилась на ранние шаттлы. Оставались те, кого распределили на поздний рейс, и мы – опоздавшие. Каптёр, толстый и злой, как все каптёры во всех армиях всех времён, выдавал снаряжение с выражением человека, у которого лично отбирают нажитое непосильным трудом.

– Бронескаф, комплект, штук – шесть, – перечислял он, выкладывая на стойку. – Винтовка, штук – шесть. Магазины – по восемь на ствол. Гранаты – по четыре. Сухпай – на три дня. И чтоб вернули. Особенно гранаты.

– А если не вернём? – уточнил Толик.

– Тогда рапорт на вас. Лично напишу.

– Второй рапорт за сегодня, – вздохнул Толик. – Бюрократия процветает даже здесь.

Я принял знакомую тяжесть «Ратника» – компактно собранные нагрудник, наспинник, поножи, перчатки. Пальцы легли на крепления по памяти: активация – палец к сенсору, зелёный мигнул, сервоприводы тихо зажужжали, подстраиваясь под мышцы. Выдох. Вторая кожа.

Винтовка тоже легла в руки уже как родная – ШАВС, тяжёлая, надёжная, с отверстием для плазменного штыка. Проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель. Руки делали это сами – вроде бы неделя на Новгороде, а вбила автоматику в пальцы намертво.

– Смотри-ка, – хмыкнул Папа, наблюдая за мной. – Руки помнят.

– Руки-то помнят. Спина – нет.

– Спина привыкнет. Она у тебя молодая.

Мэри облачилась быстрее всех – как обычно. Проверила штык: выдвинула, голубая кромка мигнула, убрала. Два пистолета на бёдрах. Готова. На всё про всё – минута.

Кроха натянул «Ратник» с ожидаемыми затруднениями: стандартный комплект на его габариты не рассчитан, и застёжки на груди стонали от натуги, как мост под танком. Пулемёт – его персональный, тяжёлый, сорокакилограммовый, который он обнимал как ребёнка – каптёр выдал с особым страданием на лице.

– Там ленты-то проверь, – проворчал толстяк. – Опять скажешь, что не хватает. Знаю я вас…

Кроха молча посмотрел на каптёра. Каптёр отступил на шаг.

Капеллан экипировался в тишине, с той спокойной тщательностью, которую я видел у него всегда. Каждую застёжку – проверил. Каждый магазин – пересчитал. Винтовку осмотрел, как врач осматривает пациента: без эмоций, но с полным вниманием.

За стеной казармы доносился голос Асклепии – она что-то горячо объясняла кому-то про «лицензированного медицинского специалиста» и «полевую аптечку первой необходимости». Ипполит, если верить звукам, в очередной раз проигрывал битву с гравитацией. В суматохе погрузки два андроида терялись в толпе, как щепки в бурном потоке.

Мы оделись, вооружились, проверили друг друга – застёжки, крепления, боезапас. Папа обошёл строй, по привычке прикрикнул на Толика за криво затянутый ремень, поправил Крохе наплечник, и кивнул.

– На выход.

Я закинул вещмешок на плечо, и в этот момент услышал, как один из новичков – молодой, совсем зелёный, сидевший на нарах с растерянным видом человека, попавшего на чужой праздник – спросил у своего соседа, кивая на нас:

– Это кто такие?

– Это Папа и его бешеные, – ответил сосед, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на почтение. – Они тут богомолов по росту строили…

– А, те…

– Ну вот. Это они.

Новичок посмотрел на нас с тем выражением, которое я помнил по себе – когда впервые увидел Папу. Смесь ужаса и надежды: ужас, что такие существуют, надежда, что они на твоей стороне.

Я бы, конечно, приободрил парня – сказал бы что-нибудь вдохновляющее: мол, не бойся, мы все тут когда-то были новичками. Но Папа уже гнал нас к выходу, а Папа ждать не умеет.

На улице хлестнул горячий воздух – влажный, тяжёлый, пахнущий раскалёнными джунглями и угаром двигателей. Сирена погрузки выла над космодромом – протяжная, низкая, от которой вибрировали зубные пломбы. Батальон стягивался к шаттлам колоннами, и это зрелище – четыреста человек в бронескафах, с оружием, бегущие по бетону – было одновременно впечатляющим и слегка абсурдным. Парад, который опаздывает на собственное начало.

Шаттл номер четырнадцать. Серый, с бортовым номером, написанным краской, которая уже начала облезать. Аппарель опущена, внутри – ряды откидных сидений, тусклый свет, запах машинного масла и чужого пота.

– Загружайтесь! – заорал борттехник. – Быстрее, быстрее! Вылет через семь минут!

Папа погнал свой взвод по аппарели. Штрафники привычно плюхались на сиденья – вещмешки под ноги, винтовки между колен. Я оказался между Толиком и Крохой – классическая позиция: один развлекает, другой греет.

Толик пристегнулся и немедленно завертел головой:

– Тесновато. Можно подумать, этот шаттл проектировали для коротышек, а не для людей. Отдельная просьба к конструкторам: в следующий раз учтите, что у солдат бывают ноги.

– Заткнись, Жгутиков, – взвизгнул Папа..

– Я вас тоже люблю, Виктор Анатольевич.

Аппарель поползла вверх. Лязг гидравлики, щелчок замков. Двигатели загудели – нарастающе, с вибрацией, которая забралась в кости и устроилась там, как дома. Свет мигнул и стабилизировался.

– Внимание, – голос пилота в динамике, скучный и будничный. – Взлёт через минуту. Кому плохо – пакеты под сиденьем.

– 55-я ДШБ, – негромко сказал я Толику. – Слышал что-нибудь о них?

– Штурмовая бригада. – Толик наморщил лоб. – Их ещё называют… как же… «Ассенизаторами»? Нет. «Мусорщиками»? Тоже нет.

– «Чистильщиками», – подсказал Папа.

– Точно. Они подавляют мятежи, зачищают то, что другие не хотят трогать. Грязная работа. – Толик помолчал. – Репутация – так себе. Говорят, после них остаются только воронки и протоколы о смертях…

Он не договорил. Шаттл рванул вверх, вдавив нас в сиденья, и Папа выплюнул фразу непечатным выражением, адресованным гравитации, пилоту и мирозданию в целом.

Новгород-4 уходил вниз. Через иллюминатор напротив я видел, как уменьшаются казармы, ангары, бетонные полосы космодрома, Периметр – и за ним, до горизонта, тёмное зелёное море джунглей. Планета, которая меня чуть не убила. Планета, которая сделала меня тем, кто я есть. И куда я так стремился вернуться ускользала от взора за пеленой облаков.

Толик тронул меня за локоть:

– Ты чего?

– Ничего. Думаю.

– Плохая привычка. – Он помолчал. – Ладно, Санёк. Куда бы нас ни засунули – вместе же?

– Вместе.

– Ну и нормально, – он откинулся на спинку и закрыл глаза. – Разбуди, когда начнётся.

– Что начнётся?

– Неприятности. Они всегда происходят, когда приходит приказ на снятие лагеря и несколько сотен людей в одночасье срываются с места.

Шаттл набирал высоту, и где-то впереди, над облаками, в черноте космоса висела эскадра и тяжёлый десантный корабль, на который нас грузили, как патроны в магазин. А для чего грузят патроны – известно.

Чтобы стрелять…

Глава 2

БДК оказался больше, чем я себе представлял. А я себе представлял много.

Крейсер «Жемчуг», на котором мы до этого летали, казался мне тогда махиной – длиннющие коридоры, ангары, три палубы. Серьёзный корабль, внушительный. Так вот, «Жемчуг» рядом с этой громадиной смотрелся бы примерно как рыбацкая лодка рядом с плавучим доком.

Десантный транспорт класса «Элефант», бортовой номер 1178, – так значилось на табличке у стыковочного шлюза. Без имени – просто номер. В армии любят номера. Номера не обижаются, не ржавеют и не требуют повышения. Стыковочный отсек, в который нас выплюнул шаттл, мог бы вместить весь наш казарменный модуль на Новгороде-4 целиком, с забором и мусорным баком. Потолок терялся где-то наверху, метрах в пятнадцати, стены уходили вдаль, и по ним – коридоры, переходы, лестницы, лифтовые шахты, трубопроводы. Всё серое, стальное, функциональное. Военная архитектура: назначение, назначение и ещё раз назначение. Красота – не предусмотрена бюджетом.

Народу вокруг было столько, что я невольно вспомнил столичный вокзал в час пик. Штрафники нашего батальона, прибывшие раньше, толклись у переходов, ожидая распределения. К ним добавлялись новые партии с каждого стыкующегося шаттла – и в этой толчее нас подхватил офицер-распорядитель, тощий лейтенант с нашивками 55-й бригады и лицом человека, которого заставили нянчиться с чужими детьми.

– «Элефант» рассчитан на два батальона, – бросил он через плечо, ведя нас к трапу. – Вас разместили третьим. Штатных мест нет. Потеснитесь.

– Третьим, – повторил Толик, идущий рядом. – Как лишний палец на ноге.

– Зато полезный, – сказал я. – Для равновесия.

– Ты когда-нибудь видел полезный лишний палец?

Мы спускались по трапам, и с каждым ярусом мир вокруг менялся – словно проваливался в другую эпоху. Верхние палубы – широкие, освещённые, с полковыми знаками 55-й бригады на стенах. Кубрики десантников – просторные, с нормальными койками, с матрасами, которые выглядели как матрасы, а не как мешки, набитые угрызениями совести. Сами десантники – сытые, подтянутые, в форме с иголочки. Бронескафы «Ратник-300» – последнее поколение – стояли в стойках, поблёскивая заводской краской. Наши «двухсотки», побитые богомолами, на их фоне смотрелись как кастрюли рядом с хирургическими инструментами.

По дороге десантники на нас поглядывали. Не все – но те, кто замечал нашивки 13-го штрафного, реагировали одинаково. Кто-то кривился, как от кислого. Один молодой сержант с веснушками, пропуская нашу колонну, отшатнулся к стене – рефлекторно, как от заразы. Мэри повернула голову, посмотрела на него тем особым взглядом, от которого у людей начинает чесаться инстинкт самосохранения, – и сержант очень быстро нашёл себе дело в другом конце коридора.

Ниже. Ещё ниже. Коридоры сужались, потолки наваливались, лампы редели. Вибрация от двигателей забиралась в кости, нарастая с каждой палубой. Пахло машинным маслом, горячим металлом и казённой кислятиной – смесь дезинфекции, пота и смирения.

Нижний уровень нижней палубы. Дно.

Кубрик – коробка три на четыре метра, нары в три яруса по обеим стенам. Шесть мест, один откидной столик, одна лампа, вентиляционная решётка, из которой дуло горячим воздухом с привкусом двигательного отсека. Стены – голый металл, крашеный в тот унылый серо-зелёный цвет, который в армии считается «успокаивающим». Он не успокаивал. Он вызывал желание удавиться полотенцем, но полотенце в комплект не входило.

– Апартаменты, – оценил Толик. – Четыре звезды. Из ста.

Мы разместились молча – с тем автоматизмом, который вырабатывается у людей, неоднократно ночевавших в местах, где удобство является понятием сугубо теоретическим. Папа кинул вещмешок на нижние нары у двери – командирская позиция, ближе всех к выходу. Я – на средний ярус. Когда Кроха полез на верхний, нары издали протяжный стон, от которого Толик, устраивавшийся этажом ниже, инстинктивно прикрыл голову руками.

– Если ты рухнешь, – сообщил он потолку, в котором проминалось днище Крохиных нар, – я буду преследовать тебя по загробным инстанциям.

Металл скрипнул ещё раз – обречённо, жалобно – и затих, смирившись с судьбой.

За стеной, в коридоре, не утихал поток людей – штрафники из других рот размещались в соседних секциях. Три батальона на корабле, рассчитанном на два, – не теснота, а принудительная социализация. Штрафники делили коридоры с десантниками «Чистильщиков», которых нехватка мест загнала на нижние ярусы, и вынужденная дележка уже приносила первые плоды.

– …не толкайся, штрафная морда! – долетело откуда-то справа.

– А ты мне не тыкай, чистоплюй, – ответили слева.

Папа прислушался, определил, что голоса не из его взвода, и вернулся к вещмешку. Чужие проблемы – чужие сержанты.

Ипполит и Асклепия стояли в коридоре, прижавшись к переборке, чтобы не мешать проходу – две фигуры, вросшие в стену, пока мимо тёк поток штрафников. Деть их было некуда: в кубрик они физически не помещались. Я огляделся и обнаружил в трёх метрах от двери технический закуток у вентиляционной шахты – три квадратных метра пространства, заваленного швабрами, контейнерами с моющим средством и тряпками, назначение которых я предпочёл не выяснять.

– Временно, – сказал я Ипполиту, показывая на закуток.

Ипполит осмотрел помещение. Швабры. Плесень в углу. Капающий кран.

– Сэр, – произнёс он, – помещение обладает определённым характером.

– Прости. Что есть.

– Разумеется. Я немедленно приведу его в состояние, совместимое с пребыванием разумных существ.

Через двадцать минут швабры стояли по ранжиру, контейнеры – в линию, плесень исчезла, а кран больше не капал. Покончив с закутком, Ипполит обнаружил запас тряпок и моющего средства – и переключился на переборку коридора. Полировал сантиметр за сантиметром, с той невозмутимой сосредоточенностью, которую нельзя запрограммировать, а можно только выработать за много лет безупречной службы. Результат выходил разительный: полоса идеально чистой стали, за которой начиналась привычная тусклая грязь. Как если бы кто-то провёл границу между цивилизацией и варварством, и цивилизация пока проигрывала по площади, но выигрывала по качеству.

Асклепия тем временем развернула аптечку на полу закутка – бинты стопками, шприцы по калибру, препараты по категориям. Рядом сидел плюшевый медведь и созерцал вселенную стеклянными глазами.

Проходивший мимо штрафник – здоровый, бритый, с лицом, на котором жизнь оставила больше отметин, чем хотелось бы, – остановился, уставившись на медведя.

– Это чего?

– Терапевтический инструмент, – ответила Асклепия, не отрываясь от сортировки. – Снимает тревожность. Хотите подержать?

Штрафник посмотрел на медведя. Медведь посмотрел на штрафника.

– Не, – сказал он после паузы. – У меня нервы и так ни к чёрту.

Он ушёл, дважды оглянувшись.

Пока андроиды обживали свой закуток, а батальон притирался к стенам и друг к другу, Толик исчез «на разведку». Вернулся через час с информацией и рассечённой бровью.

– Столовая – уровнем выше, для нас последняя смена, жратва к тому моменту холодная, – докладывал он, загибая пальцы. – Медотсек – оснащён прилично. Оружейная – для нас закрыта.

– Что с глазом? – спросил я.

– Один сержант из «Чистильщиков» объяснил мне, что «таким, как мы» горячая вода не положена. Добрый малый. Улыбчивый. – Толик потрогал бровь. – Ну и я ему улыбнулся в ответ. Он поскользнулся. Упал. Лицом. Об мою улыбку.

С нижних нар поднялся Папа. Сел. Посмотрел на Толика тем взглядом, от которого на Новгороде-4 замирали богомолы.

– Жгутиков.

– Виноват, сержант. Но…

– Заткнись. – Папа вздохнул, потёр лицо ладонями – устало, тяжело. – У нас рапорт за опоздание. Трибунал будет как пить дать. Ещё одна драка – и Кнут нас закопает. Всё, что мы заработали на Новгороде, все медали и заслуги – псу под хвост.

Толик промолчал. Знал, что Папа прав.

– А теперь слушай, раз уж ты такой разведчик. – Папа понизил голос, хотя в кубрике, кроме нас, никого не было. Привычка – стены на военных кораблях тонкие, а уши длинные. – Ты хоть понимаешь, куда мы попали?

– В штрафбат, – ответил Толик. – Это я давно понял.

– Не умничай. Пятьдесят пятая десантно-штурмовая бригада… Как бы тебе сказать… В общем, я многое про ней слышал. И ни разу хорошего. Везде одно и то же: пришли, зачистили, улетели. После них остаётся тишина. – Он выделил это слово так, что хотелось поёжиться. – Это не десант, Жгутиков. Это каратели. Лучшие каратели Российской Империи. И нас к ним прицепили.

– Зачем? – спросил я, хотя уже догадывался.

Папа посмотрел на меня.

– Вот и думайте, – тяжело вздохнул сержант.

Он лёг обратно и повернулся к стене – даже не к нам спиной, а к разговору, давая понять, что сказал всё, что считал нужным. Толик молча полез на свои нары. Мэри, которая всё это время лежала с открытыми глазами, не произнесла ни слова – но я заметил, как её рука на секунду коснулась рукояти своего ножа на бедре. Машинально. Как Свиблов касался шрама.

Думая, по совету старших, я незаметно задремал, убаюканный ровным гулом двигателей и теплом, которое шло от вентиляционной решётки, – а проснулся от звука шагов в коридоре. Чётких, быстрых, командирских. Правая нога ступает жёстче левой. Это Кнутов.

Я сел, свесив ноги с нар. Полковник прошёл мимо открытой двери кубрика – мелькнул краем глаза. Парадный мундир, орденская электронная планка, фуражка под мышкой. Лицо – собранное, напряжённое, как перед боем. Он шёл к стыковочному шлюзу. Значит, скорее всего, собирался лететь на совещание бригады, – и шёл так, как ходят люди, которые знают, что новости будут плохими, но идут, чтобы узнать, насколько именно.

Он было прошёл мимо. Но вдруг замедлил шаг. И остановился.

Потому что коридор перед ним блестел.

Десять метров переборки, отполированных до зеркального блеска, на фоне остального тусклого металла – как единственный начищенный сапог в строю оборванцев. Посреди этого великолепия стоял Ипполит. В ливрее. С тряпкой и ведром.

– Добрый вечер, господин полковник. Робот-дворецкий семьи Васильковых. – произнёс он, не выпуская тряпки. – Прошу прощения за незавершённость. Я рассчитывал закончить к утру.

Тишина. Две секунды. Три.

– Сержант! Васильков! – голос Кнутова – тихий, ровный, и оттого втройне опасный.

Я спрыгнул с нар и выскочил в коридор. Папа – следом, босиком, на ходу натягивая куртку.

Кнутов стоял перед Ипполитом – в парадном, при орденах, при фуражке – и смотрел на него так, как, вероятно, смотрел на богомолов перед тем, как отдать приказ «огонь».

– Это твой робот полирует переборку на боевом корабле?

– Так точно, господин полковник, – сказал я, решив, что честность – если не лучшая, то по крайней мере самая короткая стратегия.

Он повернулся к Папе:

– Рычков. Ты знал?

– Так точно.

Кнутов развернулся обратно ко мне. Его единственный глаз сузился до размеров прицельной щели.

– Гражданский андроид. На боевом корабле. Без допуска, без документов. – Каждое слово – как удар молотка по гвоздю, и гвоздь – это я. – Я иду… и по дороге натыкаюсь на дворецкого с ведром.

– Господин полковник, Ипполит очень полезный и может…

– Мне не нужен дворецкий, Васильков! Мне нужны бойцы! Санитары! Сапёры!

– А санинструкторы?

Голос – не мой. Тоненький, деловой, без единой нотки дрожи.

Мы оба обернулись.

Асклепия стояла в дверях закутка – маленькая, в белом фартучке, со стетоскопом на шее. Выражение лица – не испуганное, не суетливое.

– Санинструкторы, – повторила она, шагнув к Кнутову. – У вас в лазарете три санитарных робота старых серий. Два еще как-то ползают, третий работает через раз. Один хирург, один фельдшер. На четыреста человек перед боевой операцией. Это не медицинское обеспечение, господин полковник. Это лотерея. Я – лицензированный специалист серии «Флоренс». Полевая хирургия, травматология и экстренная помощь изначально входят в мою программу. Я могу закрыть это брешь.

«Вот умница какая,» – подумал я.

Кнутов смотрел на неё – сверху вниз, потому что Асклепия доходила ему примерно до нагрудного кармана. Я видел, как за его глазом работает расчёт – холодный, военный. Злость никуда не делась, но некомплект в лазарете – дыра, через которую утекают жизни. Он это знал лучше всех.

Асклепия, не дожидаясь ответа, сделала ещё шаг вплотную и посмотрела на него тем сканирующим взглядом, который был фирменным знаком серии «Флоренс».

– Кроме того, господин полковник, – голос стал мягче, но точнее, как скальпель, нашедший нужный слой, – у вас аритмия. Предсердная, нерегулярная. Пульс – девяносто восемь в покое. Микрососудистый рисунок на висках указывает на систолическое порядка ста шестидесяти. Тремор правой кисти – второй и третий пальцы. И – поправьте, если ошибаюсь – хроническая язва двенадцатиперстной?

Коридор замер.

Кнутов стоял и смотрел на маленького андроида, который только что прочитал его медицинскую карту – без карты и приборов, по цвету кожи и дрожанию пальцев. Его правая рука – та, что дрожала – медленно опустилась вдоль тела. Пальцы сжались в кулак, разжались. Снова сжались.

– Давно обследовались? – спросила Асклепия.

Десять секунд тишины. Двигатели гудели. Где-то наверху хлопнула дверь.

– Рычков, – сказал Кнутов наконец, и голос его упал на полтона, что для полковника было куда значительнее крика.

– Я!

– Медичку – в лазарет. Оформить как приданный медперсонал при батальоне. Завтра к восьми, к главному хирургу.

– Есть!

– Дворецкого… – Кнутов скосил глаз на сияющую переборку. Молчание длилось ровно столько, чтобы все успели представить худшее. – На хозяйственное обеспечение. Склады, кубрики, коридоры. Подчинение – старшине хозвзвода.

Он повернулся ко мне.

– Если хоть одна жалоба от «Чистильщиков». Если хоть один десантник увидит ливрею в офицерском отсеке – оба андроида вылетят через шлюз в открытый космос. И ты, Васильков, следом. Ясно?

– Так точно.

– Благодарю, вас сэр, – произнёс Ипполит, не выпуская тряпки. – Вы не пожалеете.

Кнутов посмотрел на него. На тряпку. На переборку. Его губа дрогнула – на секунду, не больше. Потом он одёрнул мундир, надел фуражку и пошёл к ангару. Чёткие шаги, прямая спина.

Но правая рука – в кармане.

Когда шаги стихли, Папа повернулся ко мне. На его лице было выражение, которое за месяц знакомства я научился читать: бешенство, смирение и невольное уважение к моей наглости – всё разом, слоями, как краска на борту старого корабля.

– Мажорчик.

– Я

– Головка…, – он не стал договаривать, – я тридцать лет в армии. Меня штрафовали, понижали, чуть не расстреляли. Но ни разу мне не приходилось стоять перед полковником босиком и объяснять, почему в моём коридоре робот с тряпкой.

– Простите, сержант…

– Заткнись…

– Виктор Анатольевич, – подала голос Асклепия.

Папа замер. Плечи его чуть напряглись – едва заметно, но я заметил. При штрафниках он держал дистанцию – грубил, рычал, отмахивался. Привычка. Броня, которую он носил поверх «Ратника» – невидимая и куда более прочная. Но когда рядом были только свои, линия его рта становилась мягче, голос терял полтона.

– Что? – буркнул он.

– Я осталась, – сказала Асклепия. Тихо, без визга, без фонтана эмоций. – Я осталась на борту. Рядом с батальоном.

Она не добавила «рядом с вами». Не нужно было.

Папа посмотрел на неё. Секунду. Две. Потом отвернулся.

– Ложись спать, – бросил он через плечо, уходя в кубрик. – Завтра рано вставать.

Асклепия улыбнулась ему в спину – тихой, почти незаметной улыбкой. Я видел, и Толик, свесившийся с нар, видел, и мы оба промолчали. Есть вещи, которые не требуют комментариев.

Ипполит выждал паузу, обмакнул тряпку в ведро и вернулся к переборке. Мир мог катиться к чертям – но переборка будет сиять.

Я задержался в коридоре. Через минуту из кубрика высунулся Папа – уже в куртке – и бросил:

– Завтра брифинг. Адъютант передал, пока ты тут со своими жестянками возился.

– Что за брифинг?

– Кнут вернётся с совещания – и всё расскажет. Командиры взводов, командиры отделений. – Папа помолчал. – Сказал – будет серьёзно.

– «Серьёзно»? – Толик свесил голову с нар. – Когда Кнут говорил «нормально» – нас кидали на богомолов. Когда «по плану» – мы чуть не сдохли в пещере. А «серьёзно» он ещё ни разу не говорил.

Папа не ответил. Посмотрел на Толика, потом на меня – молча, и молчание это сказало больше, чем любые слова.

– Ложитесь, придурки. Завтра узнаем.

Я лёг. Толик – тоже. Мэри давно спала или делала вид, что спит; с ней никогда не угадаешь. Кроха храпел наверху, и его нары скрипели в такт – жалобно и протестующе. Вибрация двигателей убаюкивала, обволакивала, растворяла мысли.

Папа повернулся к стене и натянул куртку на голову.

В тишине, которая не была тишиной – гул, скрип, далёкие голоса, – Капеллан произнёс, не открывая глаз:

– «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.»

Тишина. Гул двигателей. Скрип нар.

Потом голос Папы – глухой, из-под куртки:

– Отбой, я сказал.

Глава 3

За толстым стеклом медленно разворачивалась панорама эскадры: серые туши десантных транспортов, хищные силуэты эсминцев сопровождения, россыпь малых кораблей – тральщики, разведчики, суда снабжения. И впереди, в центре всего этого стального стада, – линкор «Аскольд».

Линкор был красив. Не той уставной красотой, которую вдалбливают курсантам на лекциях по военно-космической эстетике, а настоящей – тяжёлой, хищной, опасной. Полтора километра бронированного корпуса, башни главного калибра, антенные массивы, полётные палубы. «Аскольд» не парил в пустоте – он в ней царил. С той спокойной уверенностью, которая бывает у существ, стоящих на вершине пищевой цепочки.

Кнутов поймал себя на том, что любуется. Давно забытое ощущение – он не видел линкоров вблизи с тех пор, как его сослали на Новгород. Столько лет без нормального корабля, без нормальной операции, без ощущения, что ты – часть чего-то большего, чем гарнизон на забытой планете.

А теперь – вот он линкор. Легендарная бригада. Боевая задача.

Полковник расправил плечи. Парадный мундир сидел непривычно: форма, которую он надевал раз в год на День Российской Империи и которая каждый раз напоминала о том, кем он был до Новгорода. «Морская» пехота. Майор Кнутов – тогда ещё с двумя глазами и двумя руками. Тогда ещё – перспективный, нужный, свой.

Потом было ранение и заключение медкомиссий, которое перевёло его из «перспективных» в «списанные». Штрафной батальон на каторжной планете – последняя ступенька перед бездной. Дальше – только отставка и пенсия, на которую не купишь даже приличного гроба.

И вот – кто-то наверху вспомнил. Приписали к 55-й бригаде. К «Чистильщикам». Кнутов знал их репутацию – жёсткие профессионалы, элита внутренних войск. Не самая приятная компания, но – компания. Настоящая боевая часть, а не ссыльный гарнизон на задворках.

Может, дело в богомолах – уничтожение матки и спасение промышленной разработки «Астро-Молота» не осталось незамеченным. А может, просто понадобились четыреста обученных бойцов. Кнутов предпочитал первый вариант, но готовился к последнему. Армия учит одному: надейся на лучшее, планируй худшее. И никогда не принимай комплименты начальства за чистую монету.

Пальцы машинально коснулись орденской планки на груди – проверить, ровно ли, – и это привычное движение вытащило из памяти другое. Зашифрованное письмо, пришедшее в первый день моего после появления в батальоне. Предложение: устранить рядового Василькова А.И. – несчастный случай, богомолы, что угодно. Взамен – сумма, от которой у полковника штрафного батальона перехватило бы дыхание, и – главное – восстановление в прежней должности. Всё, о чём он мечтал.

Он отказался.

Не из благородства – Кнутов не считал себя благородным человеком. Из упрямства. Из той простой и тупой солдатской гордости, которая не позволяет убивать собственных подчинённых за деньги, даже если подчинённый – избалованный аристократ с Новой Москвы, который не знает, с какого конца держать винтовку. Слово офицера. Единственное, что не отобрали комиссии, ни Новгород, ни каторга.

И вот теперь – парадный мундир. Второй шанс, полученный не за предательство, а вопреки ему. А Васильков – жив, здоров и, к изумлению Кнутова, добровольно вернулся в батальон. Мир устроен странно. Иногда правильные решения вознаграждаются с опозданием и не так, как ожидаешь, но вознаграждаются.

Челнок вошёл в створ стыковочного порта «Аскольда». Мягкий толчок, лязг захватов, шипение выравнивающегося давления.

Кнутов встал, надел фуражку, проверил орденскую планку – на этот раз осознанно. Ордена были настоящие, заслуженные: два боевых, одна «За отвагу», медаль Александрийской кампании. Немного для полковника, но каждая награда добыта кровью, а не бумажками.

Люк открылся, и коридор линкора встретил прохладой, тишиной и запахом, который Кнутов не чувствовал много лет, – чистого, рециркулированного воздуха с привкусом ионизации. Так пахнут большие корабли: металлом, озоном и порядком.

После «Элефанта» с его гулом и казённой вонью нижних палуб «Аскольд» казался дворцом. Широкие коридоры, мягкое освещение, ковровые дорожки – настоящие ковровые дорожки – в офицерском секторе. На стенах – голографические панели с тактическими данными, между ними – стенды с историей корабля: «Аскольд» участвовал в семи кампаниях, уничтожил два вражеских линкора, дважды был флагманом ударных группировок. Почётная доска с фамилиями павших офицеров тянулась от пола до потолка – длинная, густая, как надгробие, которое ещё не закончили писать.

Кнутов шёл по этому коридору и чувствовал себя так, как, вероятно, чувствует бродяга, случайно забредший на приём к губернатору. Мундир – вроде тот же, ордена – настоящие, звание – полковничье. Но всё остальное – нашивка штрафного батальона на рукаве, казарменный загар, единственный глаз – кричало: «Чужой. Не отсюда. Случайный гость.»

Его встретил адъютант генерала Ли – капитан, молодой, подтянутый, в безупречной форме. Представился, пожал руку – вежливо, корректно, как пожимают руку человеку, с которым не планируют общаться дольше, чем требует протокол. И повёл по коридору к конференц-залу, ни разу за всю дорогу не посмотрев Кнутову в глаза.

Не из грубости. Из привычки. Штрафников не замечают – даже их командиров. Это не политика, а рефлекс, выработанный системой, в которой штрафные батальоны существуют где-то на границе между воинским подразделением и утилизационным отходом. Кнутов это знал, принимал и давно перестал обижаться. Обида – роскошь, которую штрафной полковник себе позволить не может.

Офицеры, попадавшиеся навстречу в коридорах «Аскольда», реагировали схоже. Взгляд на нашивку – и мимо. Без кивка, без приветствия. Один каперанг из штаба эскадры посторонился, пропуская Кнутова, и при этом чуть поморщился – то ли от запаха, то ли от нашивки. Кнутов прошёл мимо, не замедлив шага и не повернув головы. Привычка – не безразличие, но вполне рабочая замена.

Конференц-зал располагался на командной палубе – просторное помещение с овальным столом тёмного дерева, голографическим проектором в центре и панорамным обзорным экраном во всю стену. За экраном медленно вращался Новгород-4 – зеленовато-бурый шар, затянутый облаками, уже уменьшающийся по мере того, как эскадра набирала ход.

За столом сидели шестеро.

Комбаты 55-й бригады. Кнутов окинул их быстрым профессиональным взглядом – привычка, от которой невозможно избавиться: оценить, классифицировать, определить степень угрозы.

Четверо подполковников, двое полковников. Возраст – от сорока до пятидесяти пяти. Лица жёсткие, обветренные, с теми характерными складками у рта и глаз, которые появляются не от старости, а от многолетней привычки принимать решения, за которые платят чужими жизнями. Руки – тяжёлые, спокойные, руки людей, которые умеют и командовать, и убивать. Форма безупречная, электронные планки заполнены в три-четыре ряда. Профессионалы. Каратели. Лучшие в своём деле – а дело их состояло в том, чтобы приходить туда, где бунтуют, и уходить оттуда, где больше не бунтуют.

На Кнутова посмотрели. Все шестеро – одновременно, синхронно, как стая, уловившая движение.

И отвернулись.

Не демонстративно – просто потеряли интерес. Как теряют интерес к предмету мебели, который стоит не на своём месте, но не мешает. Кнутов – им не ровня. Факт.

Единственное свободное место было с краю, ближе к двери. Место для гостя. Кнутов сел, положил фуражку на стол, расправил полы мундира. Движения – размеренные, спокойные. Лицо – броня. Внутри – другое: ощущение, знакомое с первого дня на Новгороде. Ощущение человека, которого впустили в комнату, но не пригласили сесть.

Слева – крупный, седеющий полковник с нашивкой командира 1-го батальона. Имя: «Барятинский В.А.» Лицо породистое, волевое, с тем особым выражением спокойного превосходства, которое бывает у людей, привыкших к тому, что мир вращается в их пользу. Барятинский посмотрел на Кнутова – оценивающе, как смотрят на лошадь перед скачками, – и чуть подвинул свой стул. В сторону. На пять сантиметров.

Кнутов отметил. Запомнил. Не отреагировал.

Справа – подполковник помоложе, сухой, с аккуратными усами и внимательными глазами. Командир 3-го батальона – Воронов, если Кнутов правильно прочитал бейдж. Этот не отодвинулся. Бросил на Кнутова короткий взгляд – быстрый, цепкий – и вернулся к планшету. Без презрения, без интереса. Нейтрально. Кнутов мысленно поставил галочку: этот может быть полезен. Или опасен. Или и то, и другое.

Двери конференц-зала разошлись, и разговоры за столом стихли мгновенно – не оборвались, а именно стихли, как стихает ветер перед грозой.

Виктор Ли вошёл без свиты. Один. Невысокий – метр семьдесят, может, чуть больше, – сухой, компактный, с лицом, в котором азиатская скуластость сочеталась с чем-то неуловимо русским в разрезе глаз и линии рта. Коротко стриженные волосы – седые, почти белые. Тёмные глаза – неподвижные, непроницаемые, без единого лишнего отблеска. Мундир – без единой лишней детали, ордена – минимум, только те, которые положены по протоколу. Ни перстней, ни браслетов, ни цепочки. Генерал-майор Ли выглядел так, словно его самого спроектировали по тому же принципу, что и линкор: ничего лишнего, всё для дела.

Он прошёл к своему месту – во главе стола, спиной к обзорному экрану – и сел. Не поздоровался. Не оглядел присутствующих. Открыл планшет, положил перед собой и произнёс:

– Венден-4.

Одно слово. Без вступления, без прелюдии. Голос негромкий, сухой, с той особой точностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают с первого слова и не переспрашивают.

Голографический проектор ожил. Над столом развернулась карта – планета, система, тактическая схема. Кнутов подался вперёд.

Венден-4. Система «Венден». Русская колония, присоединена совсем недавно. Аграрно-промышленная, население – около двухсот тысяч. Умеренный климат, равнинный рельеф, один крупный город – он же столица, он же административный центр, он же единственный космодром.

– Месяц назад произошёл вооружённый мятеж.

Ли говорил коротко, рублеными фразами, и каждая ложилась на карту как маркер. Сепаратисты – организованная группа колонистов, выступающая за отделение от Империи и присоединение к Речи Посполитой. Мотив – налоговый гнёт, недовольство губернатором, культурная близость с польскими колониями в соседних системах. Три месяца назад перешли от лозунгов к оружию: захватили столицу, административный центр, космодром. Имперский гарнизон – полторы тысячи человек – блокирован в цитадели на северной окраине города. Держится, но ресурсы на исходе. Без деблокады – ещё три-четыре недели, и всё.

Поддержка извне: Речь Посполитая. Официально – «не вмешивается». Неофициально – поставки оружия, инструкторы, деньги. По данным разведки, сепаратисты получили тяжёлое вооружение: зенитные комплексы «Гусар» польского производства, бронетехнику, полевую артиллерию. И – главное – инженерные подразделения, которые за три месяца возвели оборонительный рубеж вокруг города.

– «Линия Пилсудского», – произнёс Ли. Без иронии, без выражения – просто название. – Так они её назвали.

Над столом проявилась детальная схема: полукольцо укреплений, охватывающее столицу с юга и востока – оттуда, откуда ожидался удар десанта. Двадцать километров фортификаций: траншеи в три линии, долговременные огневые точки, минные поля, проволочные заграждения, противотанковые рвы. Западный фланг упирался в горную гряду, северный – в реку. Обойти можно, но через горы – медленно, через реку – под огнём. Лобовая атака с юга – единственный вариант быстрого прорыва.

Кнутов разглядывал схему и считал. Это была его привычка – не слушать брифинг, а считать. Слова – обёртка. Цифры – содержимое.

Огневые точки на центральном участке: двенадцать. Шесть бетонных, со стенами, способными выдержать прямое попадание из лёгкой артиллерии. Шесть полевых, но с хорошими секторами обстрела, перекрывающими подходы перекрёстным огнём.

Минные поля: три полосы. Противопехотные, управляемые – значит, с дистанционной активацией, значит, нельзя просто протралить. Глубина – триста метров. Триста метров ада, в котором каждый шаг может быть последним.

Траншеи: три линии. Первая – боевое охранение, вторая – основной рубеж, третья – резервная. Между линиями – ходы сообщения, укрытия для личного состава, позиции для миномётов. Всё по учебнику – причём по хорошему учебнику, не по тому, что дают в колониальных гарнизонах.

Зенитные комплексы: выявлено четыре батареи «Гусаров» в глубине обороны. Радиус действия – до орбиты. Это означало одно: никакой воздушной поддержки. Ни штурмовиков, ни ботов с ракетами, ни орбитальных ударов по позициям – «Гусары» собьют всё, что попытается подлететь. Атакующие пойдут на своих двоих, с тем, что несут на плечах, и ни граммом поддержки сверху.

Ли перешёл к распределению задач. Его палец двигался по голограмме, расчерчивая сектора, как хирург размечает линии разрезов.

– Левое крыло. – Палец скользнул к западной оконечности «Линии Пилсудского», где укрепления упирались в предгорья. – Первый и второй батальоны. Комбриг-один – полковник Барятинский. Задача: обход через предгорья, выход на фланг, удар с запада. Ожидаемое сопротивление – среднее. Рельеф сложный, но укрепления на этом участке слабее.

Барятинский слева от Кнутова чуть кивнул. Движение подбородка – уверенное, привычное. Фланг через горы – не прогулка, но и не самоубийство. Терпимо.

– Правое крыло. – Палец переместился к восточному участку, вдоль реки. – Третий и четвёртый батальоны. Комбриг-два – подполковник Воронов. Задача: форсирование реки, удар с востока. Ожидаемое сопротивление – от среднего до высокого.

Воронов – тот, с усами, справа от Кнутова – кивнул коротко, без эмоций. Форсирование реки под огнём – серьёзно, но выполнимо. У него два батальона, тяжёлое вооружение, сапёрная рота.

Палец Ли остановился.

Центр карты. Южный участок «Линии Пилсудского». Два километра открытого пространства перед укреплениями – ровное поле, ни одного естественного укрытия, ни холма, ни рощи, ни оврага. За полем —ад. Самый укреплённый, самый защищённый, самый смертоносный участок обороны.

– Центр, – сказал Ли. – Фронтальный удар. Тринадцатый отдельный штрафной батальон.

Слова упали в тишину конференц-зала, как камни в колодец. Без эха. Без дна.

Кнутов не вздрогнул. Не моргнул. Не пошевелился. Его лицо оставалось тем же, каким было последние двадцать лет, – единственная броня, которую армия не выдаёт со склада и которую нельзя прострелить.

Но внутри – тихо, точно и необратимо – что-то оборвалось. Тот тонкий, ненадёжный тросик надежды, который он тянул от самого БДК, – лопнул. И тишина, наступившая после, была не пустотой, а ясностью. Той страшной, кристальной ясностью, когда падает всё лишнее и остаётся только голая правда.

Центр. Фронтальная атака. Два километра чистого поля под перекрёстным огнём огневых точек. Полосы минных полей. Без артиллерии – у штрафного батальона её нет. Без воздушной поддержки – «Гусары» закрывают небо. Без резерва – четыреста человек, и это всё.

Он посчитал.

Двенадцать огневых точек, каждая – два-три пулемёта или автоматические пушки. Суммарная плотность огня на два километра фронта – примерно тысяча двести выстрелов в минуту. Минные поля – триста метров, при плотности одна мина на два квадратных метра – каждый третий шаг. Три линии траншей – значит, даже если прорвёшь первую, тебя встретят на второй, а потом – на третьей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.