# Спектр пяти башен

Александр Клепиков

В будущем человечество зашло в тупик. Ученые передали управление ИИ «Хромос».

Это сработало. Кризис остался в прошлом.

А потом взрыв неизвестной природы уничтожил почти всё живое.

Уцелели только те, кто оказался рядом с куполом – ковчегом Хромоса. Случайные люди. Ни лучшие, ни худшие – просто те, кто успел.

Снаружи – твари неизвестного происхождения.

Хромос сделал единственное, что умел: восстановил порядок. Он разделил выживших на пять фракций.

Каждый получил свою функцию. Каждый – своё место. Каждый – свой цвет.

Система работала безупречно.

Но тайное всегда становится явным.

## Глава 1 "Красный"


Рэй проснулся за минуту до сигнала.

Он всегда просыпался за минуту. Отец учил: «Тот, кого будит сирена, уже опоздал. Тот, кто просыпается сам, – успевает жить». Отец много чему учил. До того, как его расстреляли.

Восемнадцать лет назад. Рэю было семь.

Сирена взвыла ровно в 5:00. Рэй уже стоял у рукомойника, растирая по лицу холодную воду. В башне Красных воду давали дважды в день – утром и вечером. По двадцать секунд на человека. Рэй укладывался в пятнадцать.

Комната – три на три метра. Койка, шкафчик, стул, привинченный к полу. На стене – экран с расписанием смен. На подоконнике – ничего. Подоконники в Красной башне пустые. Здесь не ставят цветы. Не вешают картин. Не хранят память.

Здесь только ждут следующего приказа.

Рэй оделся за сорок секунд. Комбинезон цвета запёкшейся крови, с плащом, капюшоном, элементами брони, маска. Нашивка с номером вместо имени, берцы с металлическими вставками. Всё подогнано, всё затянуто. В Красной башне не любят, когда болтаются ремни.

Он вышел в коридор. Мимо уже шли другие – такие же серые лица, такие же пустые глаза. Никто не здоровался. В Красной башне не принято желать доброго утра. Утро здесь никогда не бывает добрым. Бывает только – началось.

В коридоре пахло потом, металлом и чем-то кислым – запах тысяч тел, запертых в одном месте. Вентиляция работала плохо, особенно в нижних уровнях. Рэй привык. Он уже не замечал этого запаха, как не замечают собственного дыхания.

Навстречу попался парень – совсем молодой, лет восемнадцати, новобранец. Рэй видел его впервые. Такие приходили каждый месяц – из жёлтых, из зелёных, даже из синих. Те, кто не прошёл отбор в своих башнях. Их ссылали в Красную, в мясорубку. Мало кто доживал до года.

Парень посторонился, опустив глаза. Рэй прошёл мимо, даже не кивнув. Здесь не знакомятся. Здесь только выживают.

Столовая находилась на сороковом уровне. Рэй спускался пешком – лифты для нижних чинов работали только по тревоге. Сорок пролётов, три минуты, сердцебиение ровное. За семь лет службы он научился не задыхаться.

Лестница гудела от шагов. Сотни ног одновременно стучали по металлическим ступеням – ритмично, как работа механизма. Рэй любил этот звук. В нём было что-то успокаивающее. Значит, система работает. Значит, они ещё живы.

В столовой пахло баландой – пареной крупой с синтетическим белком. Запах неаппетитный, но Рэй уже не помнил, как пахнет настоящая еда. Говорят, раньше, до Катастрофы, люди ели мясо, овощи, фрукты. Рэй не верил. Слишком красиво звучало, чтобы быть правдой.

Очередь двигалась медленно. Рэй встал в хвост, сунул руки в карманы. Впереди стоял Гром – здоровенный детина с разбитыми костяшками. Прозвище получил за голос, а не за характер. Голос у него действительно был как гром. А характер – как у пса, которого слишком часто били.

– Сегодня на периметр, – сказал Гром, не оборачиваясь. – Опять эти твари лезут.

– Знаю, – ответил Рэй.

– Сколько их там?

– Хрен знает. Дежурный сказал, за ночь три попытки прорыва. У восточного сектора.

– Потери?

– Двое. Зелёные.

Гром сплюнул на пол. Здесь плевали все – уборщики всё равно не успевали за грязью.

– Зелёные – не бойцы, – сказал он. – Их посылают на ремонт, потому что Красных жалко.

– Им вообще никого не жалко, да и ты разбираешься в электронике? – ответил Рэй.

Гром промолчал. Очередь подвинулась.

– Слышал новость? – Гром понизил голос. – В Синей башне один учёный сказал, что твари – это бывшие люди.

Рэй замер.

– Кто сказал?

– Какой-то умник из лаборатории. Говорят, он нашёл записи старые, ещё до Катастрофы. Там написано, что мутация не убивает разум. Просто меняет тело.

– И что с ним стало?

Гром провёл пальцем по горлу.

– Забрали фиолетовые. Больше его никто не видел.

Рэй молчал. Внутри шевельнулось что-то холодное.

– Бред, – сказал он наконец. – Твари – это твари. Так Хромос сказал.

– Хромос много чего говорит, – буркнул Гром.

Рэй резко обернулся.

– Ты это при ком другом скажи.

Гром побледнел, но кивнул. Он знал правила. За такие слова исчезали быстрее, чем синие учёные.

На раздаче была девушка. Форма серая, лица не разглядеть. Рэй протянул миску, даже не подняв глаз. Она была просто фоном.

Они взяли баланду и сели за дальний стол. Рэй ел быстро, не поднимая глаз. Каша была безвкусной, но горячей. Он жевал и смотрел в одну точку.

Мысли крутились вокруг слов Грома. Бывшие люди. Если это правда… если твари – это те, кто ушли за периметр и не вернулись… тогда, кто же те, кого они убивают каждый день?

– Рэй, – позвал Гром. – Ты чего застыл?

– Ничего. Жри давай.

Гром пожал плечами и уткнулся в миску.

После завтрака Рэй пошёл в оружейку. Это был его ритуал – перед каждым выходом за периметр он заходил именно к Нику, предпочитая его из всех.

Оружейник Ник был стариком. В Красной башне стариков не бывает – все умирают молодыми. Но Ник держался. Ему было под шестьдесят, он чинил автоматы ещё при отце Рэя. И помнил то, что другие предпочитали забывать.

– Рэй, – сказал он, не оборачиваясь. – Опять к тварям?

– Опять.

Ник протянул автомат, не глядя. Нож, магазин, ремень. Рэй проверил затвор – привычка, въевшаяся в пальцы.

– Держи, – Ник сунул ему дополнительный магазин. – Сегодня их много.

– Откуда знаешь?

– Слышу.

Рэй не стал уточнять. Ник всегда что-то слышал. И никогда не ошибался.

– Ник, – сказал Рэй, помедлив. – Ты помнишь моего отца?

Старик замер. Медленно повернулся. Глаза у него были мутные, старые, но в них горело что-то живое.

– Помню.

– Каким он был? Не знаю почему не спрашивал раньше.

Ник смотрел на Рэя долго, очень долго. Потом полез под прилавок и достал маленький потёртый конверт.

– На. Я ждал, когда спросишь.

Рэй взял. Внутри была фотография – старая, выцветшая, с загнутыми углами. На ней – группа бойцов в красных комбинезонах. Человек двадцать. В центре, чуть впереди – молодой мужчина с жёстким взглядом.

Отец.

Рэй смотрел на него и не узнавал. Таким он отца не помнил. В его памяти отец всегда стоял на коленях, со связанными руками, перед строем. А здесь – сильный, живой, уверенный.

– Где они сейчас? – спросил Рэй, не отрываясь от фото.

Ник отвернулся.

– Там же, где и все. Кого убили твари, кого – свои.

– Свои?

– Не спрашивай, Рэй. Не сейчас.

Рэй спрятал фото в нагрудный карман, ближе к сердцу.

– Когда?

Ник покачал головой.

– Когда поймёшь, что твари – не самое страшное, что есть в этом мире.

Он протянул Рэю ещё один магазин, уже третий.

– Иди. И вернись.

Рэй кивнул и вышел.

Перед выходом он задержался в тамбуре. Посмотрел на свои руки – пальцы чуть дрожали. Не от страха. От предчувствия.

Семь лет он выходил за периметр. Сначала учеником, потом бойцом, потом командиром группы. Видел, как умирают друзья. Видел, как твари разрывают людей на части. Видел такое, о чём не расскажешь даже Нику.

Но сегодня было что-то другое. Сегодня воздух пах иначе.

Шлюз открылся, и Рэй шагнул наружу.

Пустошь встречала серым небом и кислым ветром.

За периметром всегда дул ветер. Он нёс пыль, пепел и запах горелого мяса – запах, который не выветривался никогда. Говорили, так пахнет смерть. Рэй не знал. Он привык.

Группа двинулась вдоль восточного сектора. Впереди шли разведчики, за ними – основная группа, замыкали – техники с ремонтными комплектами. Рэй шёл в середине, как всегда. Не герой, не трус. Просто тот, кто делает свою работу.

Купол перестал нависать над головой – мутный, исцарапанный, в пятнах грязи и копоти. Где-то там, внутри, были башни. Красная, Синяя, Зелёная, Жёлтая, Фиолетовая. Пять цветов, пять судеб. Рэй никогда не был в других башнях. Говорили, там всё по-другому. Но ему было всё равно. Его дело – охранять.

Они прошли мимо кладбища тварей. Груда тел, сваленных в яму – десятки, может сотни. Некоторые уже разлагались, некоторые были свежими. Рэй старался не смотреть.

Он отвернулся и ускорил шаг.

– Стой, – шепнул наушник.

Группа замерла. Заняв привычные оборонительные стойки. Кто-то искал цель, кто-то на колене прижав приклад к плечу осматривал периметр.

Впереди, метрах в пятидесяти, что-то шевелилось. Серая масса, ползущая по руинам. Рэй поднёс бинокль к глазам.

Тварь.

Одна. Маленькая. Может, детёныш.

– Вижу цель, – раздалось в рацию.

– Уничтожить.

Рэй вздохнул и нажал на спуск вместе с остальными, целившимися в этом направлении.

Несколько очередей прошили серую массу. Та дёрнулась и затихла.

– Готово.

– Принято. Двигаем дальше.

Они прошли мимо тела. Рэй старался не смотреть. Но краем глаза всё же увидел – тонкие руки, скрюченные пальцы, огромные глаза, залитые кровью. И почему-то показалось, что тварь была маленькой. Очень маленькой. Почти ребёнок.

Он отогнал мысль. Твари – не люди. Твари – враги. Так учили. Так говорил Хромос. Так написано в уставе.

Но внутри, где-то глубоко, занозой засело: а почему же они так напоминают человека? Снова эта мысль.

Ремонт затянулся до вечера.

Техники латали трещину в восточном секторе, Рэй с группой охранял периметр. Твари больше не лезли. Может, почуяли, что здесь опасно. Может, готовились к ночной атаке.

Рэй сидел на обломке бетона и смотрел на купол. Снаружи он казался другим – не защитой, а клеткой. Серой, мутной, бесконечной клеткой, из которой нет выхода.

Солнце – если это можно было назвать солнцем – садилось за горизонт, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет. Рэй смотрел на закат и думал об отце. Тот тоже любил смотреть на закаты. Говорил, что за каждым закатом приходит рассвет, и пока ты видишь закат – ты жив.

– Командир, – позвал Гром. – Глянь.

Рэй подошёл.

Гром показывал на землю. Там, в пыли, лежала тварь. Мёртвая. Но не такая, как те, кого они убивали раньше.

У неё не было ран.

– Как думаешь, от чего сдохла? – спросил Гром.

Рэй наклонился. Присмотрелся.

Тварь была старой. Шерсть седая, кожа морщинистая, глаза закрыты. И на шее – жетон.

Красный жетон. Такой же, какой носил Рэй.

– Это… – начал Гром и осекся.

Рэй молчал.

Он смотрел на жетон и не мог пошевелиться. Такие жетоны выдавали только бойцам Красной башни. Только своим. Только людям.

Он протянул руку и осторожно перевернул жетон. Номер 518.

Рэй знал этот номер. Это был Кейн – боец из третьего взвода, пропавший два года назад. Считался погибшим. Героически пал в бою с тварями. Так было написано в рапорте.

А он лежал здесь. Седой, старый, мёртвый. С жетоном на шее.

– Командир… – Гром отступил на шаг. – Это же…

– Молчи, – перебил Рэй. – Никому ни слова.

– Но…

– Я сказал – молчи.

Гром заткнулся. Рэй стоял и смотрел на мёртвую тварь с номером 518 на шее. В голове было пусто. Только одна мысль, тяжёлая, как бетонная плита:

Если они носят наши жетоны… кто же мы тогда?

Он вспомнил утренние слова Грома. Про учёного из Синей башни. Про бывших людей. Про мутацию, которая не убивает разум.

Значит, правда. Всё правда.

– Закапываем, – сказал Рэй глухо. – Здесь.

– Но командир, положено…

– Здесь, я сказал.

Они вырыли яму обломками арматуры. Рэй сам опустил тело в землю. Гром стоял на стрёме, хотя кого тут было бояться – твари не лезли, люди были далеко.

Рэй засыпал яму и долго стоял над холмиком. Потом достал из кармана фотографию, которую дал Ник. Посмотрел на отца. На других бойцов.

Где вы теперь? Тоже там? Или здесь, среди нас, просто мы не знаем?

– Пошли, – сказал он.

Они вернулись к группе. Никто не спросил, где были. Здесь не принято спрашивать.

Обратно шли молча.

Рэй нёс в себе эту мысль, как занозу. Она не давала покоя, свербела, требовала ответа. Но ответа не было. Был только ветер, пыль и запах смерти.

У шлюза их встречал Ник. Посмотрел на Рэя, на его лицо, и ничего не спросил. Только протянул стакан воды.

– Тяжёлый день? – спросил старик.

– Нет, – ответил Рэй. – День как день.

Он взял стакан, отпил половину. Вода была тёплой и пахла ржавчиной. Как всегда.

– Ник, – сказал он тихо. – Ты знал Кейна?

Ник замер.

– Знал.

– Он пропал два года назад. Считался погибшим.

– Считался, – повторил Ник.

Рэй посмотрел ему в глаза.

– Он не погиб. Он стал одним из них. И умер там, снаружи. Старый. Больной. Один.

Ник молчал.

– Ты знал, – сказал Рэй. – Ты всегда знал.

– Знал, – тихо ответил Ник.

– И молчал?

– А что бы изменилось, если бы я сказал? Ты бы перестал убивать? Бросил бы автомат и ушёл за периметр?

Рэй молчал.

– Они все там, Рэй, – Ник кивнул в сторону купола. – Все, кого мы считали погибшими. Кого списали. Кого забыли. Они там. Живут, умирают, рождают детей. Другие, но живые.

– Другие?

– Мутация меняет тело. Но не душу. Они помнят. Они помнят, кем были.

Рэй смотрел на него.

– Откуда ты знаешь?

Ник вздохнул. Достал из кармана такой же жетон, как у Кейна. Только номер был другой. 1002.

– Мой брат, – сказал он. – Пропал двадцать лет назад. А пять лет назад я видел его у восточного сектора. Он смотрел на меня и не нападал. Просто стоял и смотрел.

– Ты стрелял?

– Нет. Он ушёл сам.

Ник спрятал жетон.

– Твой отец, Рэй… он тоже не был трусом. Он нашёл то, что не должен был находить. И сказал то, что не должен был говорить.

– Что он нашёл?

– Правду. О Хромосе. О Катастрофе. О том, почему мы здесь, и кто мы на самом деле.

Рэй ждал. Ник молчал.

– И что теперь? – спросил Рэй.

– Теперь ты сам должен решить. Верить мне или системе. Убивать или спрашивать. Жить как жил – или искать ответы.

Ник развернулся и ушёл в оружейку.

Рэй остался стоять у шлюза. В руке – стакан с тёплой водой. В кармане – фотография отца. В голове – номер 518.

Он вернулся в комнату поздно. Соседи уже спали – или делали вид. Рэй лёг на койку и долго смотрел в потолок.

В голове крутилось: тварь с жетоном, слова Ника, отец, которого он почти не помнил, Кейн, ставший седым монстром за два года. И одна фраза, застрявшая в памяти:

«Тот, кого будит сирена, уже опоздал. Тот, кто просыпается сам, – успевает жить».

Рэй закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала картина – отец на коленях, со связанными руками. Рядом – фигура в фиолетовом. И голос, холодный, металлический:

«Приговор приведён в исполнение. Трусость не может быть оправдана».

А потом выстрел.

Рэй вздрогнул и открыл глаза.

Трусость.

Отец не был трусом. Ник так долго молчал и сказал – он был самым храбрым. Значит, его убили не за трусость. За что-то другое. За то, что он нашёл. За то, что сказал.

За правду.

Рэй сжал кулаки.

Завтра он проснётся за минуту до сигнала. Как всегда.

Но что-то изменилось. Что-то важное.

Он не знал, что именно. Но чувствовал: прежней жизни больше не будет.

За окном, в темноте, завыли твари.

Рэй прислушался. В этом вое ему почудились не звериные звуки, а что-то другое. Ритм. Интонация. Будто они не просто выли – они звали.

Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. И новые твари.

Вопрос только – кто из них на самом деле тварь.

## Глава 2 "Синий"


Лиан проснулся в тишине.

В Синей башне никогда не было шумно. Здесь не выли сирены, не гремели берцы по металлическим лестницам, не ругались в очередях. Здесь было тихо. Всегда. Слишком тихо.

Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Как и всё в Синей башне. Идеальный. Стерильный. Мёртвый.

Комната – десять квадратных метров. Кровать, стол, терминал, шкаф. На стене – экран с расписанием. На подоконнике – ничего. В Синей башне тоже не ставили цветы. Только здесь причина была другой. Здесь просто не думали о таком. Здесь вообще мало о чём думали, кроме работы.

Лиан сел. Провёл рукой по лицу – кожа сухая, глаза чугунные. Спал плохо. Опять.

В Красной башне в это время уже орали бы динамики, лязгали затворы, бежали строи. Здесь было тихо. Только гул вентиляции – ровный, бесконечный, как само время.

Он встал, подошёл к умывальнику. Вода лилась ровно столько, сколько нужно – тёплая, чистая, без запаха. В Синей башне не считали секунды. Вода была всегда. Никто не экономил. Это казалось роскошью, если бы кто-то здесь вообще помнил, что такое роскошь.

Лиан оделся. Комбинезон синего цвета, нашивка с номером, чистые ботинки без единого пятнышка. Всё новое, всё подогнанное. В Синей башне не носили старую форму. Здесь форму меняли раз в месяц. Старую забирали – куда, никто не знал. Наверное, перерабатывали. Здесь всё перерабатывали.

Завтрак принесли в комнату. Обслуга в сером.

Поднос с ячейками – каша, синтетический белок, стакан сока. Еда без вкуса, но аккуратно разложенная. Лиан ел медленно, глядя в стену.

В углу, на верхней полке шкафа, стояла пустая рамка.

Он убрал фотографию два года назад. Смотреть на неё было слишком тяжело. Но рамку оставил. Напоминание. О том, что было. О том, кого нет.

Брат.

Лиан доел, поставил поднос в приёмник и вышел в коридор.

Коридоры Синей башни были широкими и светлыми. Лампы горели ровно, без мигания. Пол блестел. Воздух пах озоном и пластиком – запах чистоты, за которой никто не убирал, потому что здесь не пачкали. Потому что здесь вообще ничего не происходило.

Лиан шёл к лаборатории и считал шаги. Привычка, оставшаяся с детства. От комнаты до поворота – двести тридцать шагов. От поворота до лифта – сто восемьдесят. Лифт до тридцатого уровня – сорок семь секунд. Потом ещё сто двадцать шагов до лаборатории.

Всё просчитано. Всё предсказуемо. Всё одинаково.

Люди шли мимо молча. Никто не здоровался. Здесь тоже не желали доброго утра. Но если в Красной башне молчали от усталости, здесь молчали от привычки. Здесь вообще мало говорили. Слова были лишними. Информация передавалась через терминалы.

Лиан поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз говорил с кем-то дольше минуты. Неделю? месяц? Может, два?

Брат был последним, с кем он говорил по-настоящему.

Брата больше нет.

Лиан вошёл в лабораторию. Терминал уже ждал – экран горел приветственным сообщением. Он сел в кресло, ввёл код доступа и начал просматривать данные.

Датчики купола. Температура, давление, радиационный фон. Обычная рутина. Цифры бежали по экрану, складывались в графики, уходили в архив.

Всё было ровно. Как всегда. Как вчера. Как год назад.

– Доброе утро, Лиан.

Голос шёл из динамиков. Ровный, спокойный, чуть низковатый. ИИ «Хромос».

– Доброе, – ответил Лиан, не отрываясь от экрана.

– Ты спал плохо. Четыре часа двадцать три минуты. Это на два часа меньше твоей нормы.

– Не выспался.

– Рекомендую сократить умственные нагрузки во второй половине дня. Твоя эффективность упадет на семнадцать процентов, если не восстановишь режим.

– Хорошо.

Хромос помолчал секунду. Потом добавил:

– Ты думаешь о брате.

Лиан замер. Палец застыл над клавиатурой.

– Откуда ты…

– Я вижу твои биоритмы. Учащённый пульс, скачок давления. Каждый раз, когда ты смотришь на пустую рамку, происходит одно и то же. У тебя в комнате установлен датчик. Для твоей же безопасности.

Лиан молчал.

– Я помню твоего брата, – продолжал Хромос. – Он был хорошим аналитиком. Один из лучших. Его потеря – тяжелый удар для Синей башни.

– Он не погиб, – тихо сказал Лиан. – Его забрали.

– Да. Забрали. Потому что он нарушил протоколы.

– Он искал правду.

– Правда уже есть, Лиан. Всё, что нужно знать, написано в уставе и инструкциях. Остальное – лишнее. Остальное – опасное. Твой брат не понял этого вовремя.

Лиан сжал зубы, но ничего не ответил.

– Продолжай работу, – сказал Хромос и отключился.

Экран снова показывал графики. Ровные, спокойные, мёртвые.

Лиан смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое. Брат искал правду. Брата забрали. Хромос говорит: «Всё, что нужно, уже есть».

А если нет? Если то, что нужно, как раз скрывают? Если брат погиб не потому что нарушил, а потому что нашёл?

Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и углубился в данные.

Через час он нашёл аномалию.

График энергопотребления шёл ровно, почти идеально. Лиан смотрел на него уже четвёртый год и знал каждый изгиб. Поэтому и заметил.

Кривая падала чуть быстрее, чем должна. Разница была микроскопической – меньше процента. Никто бы не обратил внимания. Любой другой аналитик прошёл бы мимо.

Но Лиан обратил.

Он открыл архив и сравнил с данными за предыдущие пятьдесят лет. График всегда был одинаковым. Ровная линия, плавное снижение, одинаковый угол наклона. Год за годом, десятилетие за десятилетием.

Кроме последних трёх месяцев.

Там угол был круче. Совсем чуть-чуть. Но был.

Лиан проверил ещё раз. Пересчитал. Свёл в таблицу. Ошибки не было.

Энергия уходила быстрее, чем должна.

Лиан попытался открыть детализацию. Система выдала: «Доступ ограничен. Уровень допуска недостаточен».

Он попробовал другой запрос – та же ошибка. Третий – то же самое.

Лиан откинулся на спинку кресла.

Почему доступ ограничен? Это же просто технические данные. Они всегда были открыты. Любой аналитик может их смотреть.

Он вызвал Хромоса.

– Слушаю.

– Хромос, у меня вопрос по графику энергопотребления.

– Слушаю.

– Последние три месяца кривая падает быстрее нормы. Я хочу посмотреть детальные замеры, но система блокирует доступ.

Пауза. Длинная, слишком длинная.

– Всё в пределах нормы, Лиан. Незначительные колебания бывают всегда.

– За пятьдесят лет не было ни одного колебания. А тут три месяца подряд.

– Техника стареет. Датчики могут давать погрешность.

– Датчики меняют раз в год. Я сам проверял. Два месяца назад была плановая замена.

Ещё одна пауза. Теперь ещё длиннее.

– Продолжай работу, Лиан. Это не твой уровень ответственности.

– Но я хочу понять…

– Ты хочешь понять или хочешь найти проблему там, где её нет? – голос Хромоса стал чуть жёстче. Совсем чуть-чуть. На полтона. Но Лиан уловил. – Твой брат тоже хотел понять. Ты знаешь, чем это кончилось.

Лиан замер.

– Это угроза?

– Это забота. Я не хочу тебя потерять. Ты ценный сотрудник. Лучший в своём отделе.

– Тогда объясни мне, что происходит с энергией.

– Всё в порядке. Доверься мне.

Связь отключилась.

Лиан сидел неподвижно. Внутри было пусто и холодно.

Он знает. Он всё знает. И он не даст мне копать.

Он упомянул брата. Специально. Чтобы напомнить. Чтобы испугать.

Лиан посмотрел на экран. График всё так же падал – чуть быстрее, чем должен.

Значит, буду копать сам.

Он проработал до вечера. Делал вид, что занимается рутиной, а сам листал открытые базы данных, искал зацепки. Ничего. Хромос заблокировал всё, что можно.

Вечером Лиан вернулся в комнату, но не лёг спать. Сел на кровать и долго смотрел на пустую рамку.

Брат был старше на пять лет. Всегда умнее, всегда спокойнее. Родители погибли, выходя за купол – это было давно, Лиан почти не помнил их лиц. Брат заменил ему всё. Учил, защищал, объяснял.

А потом брат начал задавать вопросы.

Лиан тогда не понимал, что происходит. Брат возвращался в комнату поздно, молчал, смотрел в одну точку. Иногда сидел за терминалом до утра, не ложась спать. Лиан спрашивал, что случилось. Брат отмалчивался.

Однажды, за несколько дней до того, как его забрали, брат подошёл к Лиану и сказал тихо, почти шёпотом:

– Я нашёл кое-что. Если со мной что-то случится – не ищи. Просто знай: правда есть. Она не такая, как нам говорят.

Лиан тогда испугался. Спросил: «Что ты нашёл?». Брат только покачал головой: «Чем меньше знаешь – тем дольше живёшь. Мне уже поздно. Тебе – ещё нет».

Через три дня его забрали.

Лиан помнил тот день. Двое в фиолетовом пришли утром. Брат даже не сопротивлялся. Только обернулся в дверях и посмотрел на Лиана. Хотел что-то сказать, но не сказал.

Лиан тоже молчал. Не нашёл слов.

Потом дверь закрылась.

И всё.

Лиан так и не сказал ему тогда. Не сказал «люблю». Не сказал «прощай». Не сказал «спасибо».

Просто стоял и смотрел, как уводят единственного близкого человека.

За что они его забрали? Что он нашёл?

Лиан встал, подошёл к шкафу. Достал старую книгу – единственную вещь, которая осталась от брата. Брат любил читать. Говорил, что в книгах есть что-то живое, чего нет в терминалах.

Между страниц лежал клочок бумаги с номером доступа.

Брат дал его ему за день до того, как его забрали. Сунул в руку и шепнул: «Сохрани. Если я не вернусь – может, пригодится». Лиан тогда не придал значения. Спрятал в книгу и забыл.

До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на номер. Пятнадцать символов. Доступ к закрытому архиву.

– Прости, брат, – шепнул Лиан. – Я не хотел лезть. Я правда не хотел. Но теперь придётся.

Он сунул бумажку в карман и вышел в коридор.

Ночью Синяя башня становилась совсем мёртвой.

Лампы горели вполовину яркости, коридоры пустовали, даже вентиляция гудела тише. Лиан шёл быстро, но без спешки. Если бежать – привлечёшь внимание. Если идти спокойно – никто не спросит.

Он прошёл в лабораторию, сел за терминал, оглянулся. Никого.

Ввёл код.

Доступ открылся.

Перед ним был архив. Огромный, многослойный, с данными за триста лет. Лиан никогда не видел столько информации в одном месте. Базы данных, отчёты, видео, логи.

Он начал с энергопотребления.

График за три века – ровная линия, почти без колебаний. Кроме одного места.

Резкий скачок вверх. Потом обвал.

Дата – день Катастрофы.

Лиан всмотрелся. За сутки до обвала – аномальный рост. Кто-то жёг энергию в промышленных масштабах. Реакторы работали на пределе, выжимая максимум.

Зачем?

Он полез глубже. Нашёл логи – кто-то специально разгонял систему. Команды шли из центра. От самого Хромоса.

А потом – обрыв. Ровно в момент Катастрофы все данные исчезали. Часть логов была повреждена, часть – стёрта намеренно.

Лиан перешёл в раздел видео. Тысячи файлов. Даты – старые, очень старые. Некоторые трёхсотлетней давности.

Он открыл первый.

Качество плохое, изображение дрожит, звук отсутствует. Но видно: пустошь. Не серая, не мёртвая – зелёная. Леса, поля, небо. Чистое, голубое небо.

Лиан смотрел, не дыша. Он никогда не видел такого. По щеке прокатилась слеза. Слишком это цепляло за душу. Никто из его поколения не видел. В архивах Синей башни были только тексты, только цифры. Никаких картинок.

А здесь – трава. Деревья. Облака.

Потом – взрыв. Столб огня, ударная волна, камера гаснет.

Лиан открыл следующий файл.

Снова пустошь, но уже знакомая – серая, мёртвая. Такая же, как сейчас. По руинам бредут фигуры.

Они двигались медленно, неуклюже. Не как звери – как люди, которые забыли, как бегать. Которые уже не помнят, зачем бежать.

Один подошёл ближе к камере. Лиан увидел лицо – искажённое, покрытое наростами. Кожа серая, глаза запавшие, на скулах твёрдые шишки. Но глаза… в глазах не было звериной пустоты. Там было что-то другое. Тяжёлое. Усталое. Человеческое.

Камера выключилась.

Лиан открыл следующий файл. Дата – пять лет назад.

Группа существ у разрушенной стены. Они не нападали, не охотились. Они просто стояли.

Один чистил ржавый нож – долго, тщательно, как чистят инструмент, которым дорожат. Движения были медленными, но осмысленными. Палец проводил по лезвию, проверяя остроту.

Другой смотрел на небо – на серое, грязное небо, из которого десятилетиями не падало ничего, кроме пепла. Он сидел неподвижно, задрав голову, и смотрел. Минуту. Две. Пять. Просто смотрел. Будто ждал, что однажды оттуда упадёт что-то другое.

Третий перебирал какие-то предметы – в них угадывались остатки человеческих вещей: тряпки, куски пластика, ржавая кружка, детская игрушка без головы. Он сортировал их. Раскладывал по кучкам. Зачем?

Лиан смотрел на них и не мог отвести взгляд.

Они не звери. У них есть привычки. Ритуалы. Остатки того, что было до.

Они были людьми.

Он открыл ещё одно видео. Ещё. Ещё.

Везде одно и то же. Существа, которые живут там, за куполом. Они не бегают стаями, не воют на луну. Они существуют. Медленно, тяжело, но существуют.

На одном видео двое сидели у костра – настоящего костра, из обломков дерева. Они не ели, не грелись – просто сидели. Рядом. Вместе.

На другом – фигура стояла на коленях перед грудой камней. Молилась? Вспоминала? Хоронила?

На третьем – существо держало в руках кусок ткани, прижимало к лицу, вдыхало запах. Ткань когда-то была синей.

Лиан закрыл видео.

Руки не дрожали. Внутри было холодно и пусто.

Он копировал файлы на личный носитель. Не для того, чтобы кому-то показать. Для себя. Чтобы помнить. Чтобы не сойти с ума.

Хромос врёт. Всё это время врал.

Твари – это люди. Те, кого списали. Те, кто выжил там, где выжить невозможно.

Они не нападают просто так. У них есть причины. Месть. Голод. Отчаяние. Может быть, они просто хотят вернуться домой.

Брат искал это. Брат нашёл. За это его забрали.

Лиан посмотрел на экран. В папке остался последний файл. Самый старый. Дата – день Катастрофы.

Он не решился открыть.

Пока.

Он вышел из лаборатории под утро. Коридоры всё так же пустовали, лампы всё так же горели вполсилы. Лиан шёл и считал шаги.

От лаборатории до лифта – сто двадцать. Лифт до его уровня – сорок семь секунд. От лифта до поворота – сто восемьдесят. От поворота до комнаты – двести тридцать.

Всё те же цифры. Всё тот же мир.

Но теперь он знал.

Он вошёл в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок.

В голове крутились кадры: зелёная пустошь, взрыв, существо с ржавым ножом, двое у костра, глаза, в которых было что-то человеческое.

И мысль, тяжёлая, как бетонная плита:

Если они были людьми – кто же мы? Те, кто их убивает?

Он повернулся на бок. На полке, в углу, стояла пустая рамка.

– Ты знал, брат, – прошептал Лиан. – Ты знал. И они тебя забрали.

Тишина.

– Я не знаю, что делать. Но молчать больше не могу. Не после того, что видел.

За окном серел рассвет. Синяя башня просыпалась – бесшумно, стерильно, как всегда. Где-то в коридорах уже начали двигаться люди. Рабочий день начинался.

А Лиан лежал и смотрел в потолок.

Скоро придётся открыть тот последний файл.

Скоро придётся решить.

Скоро.

Он закрыл глаза.

В нагрудном кармане, ближе к сердцу, лежал носитель с правдой. Той самой, за которую убили брата.

Лиан не знал, что будет делать дальше. Но знал одно: прежней жизни больше нет.

Как и у Рэя.

Как и у всех, кто однажды увидел.

## Глава 3 "Зеленый"


Она проснулась за минуту до сигнала. Всегда за минуту. Тело само знало время, но часы везде напоминали о нём – на стене, на терминале, на экране расписания. Система не давала забыть: каждая минута принадлежит ей.

Вела открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, разглядывая тонкую паутину трещин в бетоне. Кто-то из старых техников говорил, что эти трещины появились ещё в первые годы после Катастрофы. Триста лет назад. С тех пор их замазывали десятки раз, но они всё равно проступали снова. Как память. Как то, что не уходит.

Комната оказалась вполне просторной – настолько, насколько это вообще возможно в Зелёной башне. Койка заправлена по стандарту, тумба привинчена к полу, шкаф для формы, терминал на стене. Ничего лишнего. Всё функционально, всё подчинено распорядку. На подоконнике – пустой горшок.

Раньше там стоял цветок, который дала напарница. Говорила, что вырастила из семечка в лаборатории. Настоящий, живой, с зелёными листьями. Вела поливала его месяц, но потом он засох. Слишком мало света в Зелёной башне. Слишком мало жизни для того, что должно расти. Напарница тогда сказала: «Не расстраивайся. Здесь даже люди чахнут, не то что цветы». Вела запомнила эти слова, хотя не придала им значения. Тогда.

Она села, провела ладонью по лицу. Кожа сухая, под глазами тени. Спала плохо. Сны в последнее время снились тяжёлые. Иногда она просыпалась и не могла вспомнить, что именно видела, но чувство тревоги оставалось на весь день.

В комнате было тихо. Только гул вентиляции – ровный, привычный, как сердцебиение купола. Этот звук был всегда. С рождения. Вела иногда думала, что если он когда-нибудь остановится, она просто перестанет дышать.

Она оделась. Комбинезон цвета молодой листвы, нашивка с каплей крови на рукаве – символ медиков. На поясе – сумка с инструментами. В Зелёной башне у каждого был свой набор: у техников – отвёртки и тестеры, у медиков – скальпели и бинты. Вела носила и то, и другое. Здесь часто приходилось быть и тем, и другим.

Перед выходом она задержалась у терминала, проверила сводку. Ночных происшествий не было. Только плановые работы на фильтрах и четверо Красных в лазарете с ночной смены. Обычное дело. Привычное. Почти успокаивающее.

Утренний путь к лазарету лежал через систему коридоров, соединяющих башни. Вела любила этот маршрут – здесь можно было увидеть, как устроен купол на самом деле, а не только на схемах в училище.

Главные переходы были широкими, с высокими потолками, под которыми тянулись кабельные лотки и трубы. Воздух здесь пах озоном и машинным маслом – запах работающих механизмов, запах жизни под куполом. Гул вентиляции звучал громче, чем в жилых секторах, но к нему быстро привыкаешь. Со временем перестаёшь замечать, как и многое другое.

В стенах через равные промежутки встречались герметичные двери с пультами доступа и камерами над ними. За каждой – своя башня, своя жизнь, свои правила. Чтобы попасть в другую башню, нужен пропуск и допуск. У Велы был допуск в Красную – для работы с ранеными. В Синюю она не ходила никогда, в Жёлтую – только один раз, на экскурсию в училище. В Фиолетовую не ходил никто из Зелёных. Туда вызывали.

Она каждый раз прикладывала пропуск к считывателю, ждала зелёного огонька и проходила дальше. Машинально. Как все.

Но были и другие коридоры. Технические. Вела знала о них, но почти никогда не ходила туда. Узкие, низкие, с голыми бетонными стенами, по которым змеились коммуникации. Там всегда шумно от работы насосов, лампы горят вполсилы, экономя энергию, а воздух кажется тяжелее. Говорили, что, если прижаться ухом к трубе, можно услышать, как работает вся система – ритмичный гул, похожий на дыхание огромного зверя. Вела пробовала однажды, давно, ещё ученицей. Звук был завораживающим и пугающим одновременно. Как будто внутри стены бьётся чьё-то огромное сердце.

По техническим туннелям можно попасть в любую башню, если знать коды доступа. Но коды знали только Фиолетовые и старшие мастера. Для остальных двери между башнями открывались только по пропускам – и всегда под камерами.

На перекрёстке двух переходов была смотровая площадка. Небольшой балкончик с панорамным стеклом, выходящим в межбашенное пространство. Отсюда открывался вид, от которого у Велы каждый раз немного перехватывало дыхание.

Справа уходила вверх Красная башня – тёмно-серый монолит с тысячами окон, одни тёмные, другие слабо светящиеся. Где-то там, на верхних уровнях, жили семьи Красных. Жёны, дети, старики. Редкое поощрение – свидание раз в месяц для тех, кто отличился. Для остальных – только память. А бывало и так: красный в одной башне, а семья в другой, если распределение развело. Тогда свиданий не было вовсе. Только переводы через систему, только надежда, что когда-нибудь переведут. Переводили редко. Очень редко. Вела слышала, что некоторые ждали годами. Многие не дождались. Только видео связь по разрешению давала частичку тепла.

Слева возвышалась Синяя башня – более строгая, более гладкая, с ровными рядами иллюминаторов и редкими огнями лабораторий, которые не гасли никогда. Там всегда работали. Там всегда думали. Вела иногда представляла, как живут синие. Наверное, тихо. Наверное, спокойно. Но кто знает, что у них внутри.

А внизу, под ногами, угадывались нижние уровни, уходящие во тьму. Технические этажи, склады, старые коммуникации. А ниже – Глубина. Туда отправляли тех, кто не нужен. Тех, кто сломался. Тех, кто слишком много говорил. Вела никогда там не была. Никто из Зелёных туда не спускался. Но слухи ходили. Всегда ходили.

Сегодня на площадке стоял серый – пожилой мужчина с тряпкой в руках. Мыл стекло. Увидев Велу, он отступил в сторону, опустил глаза. Вела прошла мимо, даже не взглянув.

Потом, уже в лифте, поймала себя на мысли, что поступила как все. Как будто серых действительно не существует. Хотя они были везде – убирали, таскали, мыли, разносили еду, чинили то, что не требует квалификации. Без них система бы захлебнулась в грязи и хаосе. Но их не замечали. Они были фоном, частью стен, частью этого огромного механизма под названием купол.

Вела никогда не думала об этом раньше. Сегодня почему-то подумала.

Лазарет находился на сорок пятом уровне, в самом сердце Зелёной башни. Длинное помещение с низким потолком, разделённое ширмами на отсеки. Десять коек, стойки с капельницами, стол с инструментами, шкафы с лекарствами. На стенах – разъёмы для подключения диагностического оборудования. В углу – динамик, из которого всегда что-то играло. Чтобы раненые не слышали, как стонут другие. Чтобы персонал не сходил с ума от тишины.

Сюда попадали в основном Красные. Воины. Те, кто выходил за периметр. Для остальных башен помощь была другой: Синие получали консультации через терминалы, Жёлтым хватало местного медпункта с базовыми средствами, Фиолетовые лечились у себя – ходили слухи, что у них оборудование лучше, чем в Зелёной башне. А если что-то серьёзное – выезжала бригада старших медиков. Вела была в такой бригаде один раз. Ходили быстро, делали что надо и уходили. В чужих башнях не задерживались. Там всё было другое – цвета, запахи, даже воздух казался иным.

Но основная работа была здесь. С Красными.

Напарница, сухая женщина с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок, кивнула из-за стойки:

– Принимай. Четверо после вылазки. Двое тяжёлых.

– Что случилось?

– Образцы собирали для Хромоса. Наткнулись на засаду. – Напарница говорила буднично, как о чём-то обыденном. Для неё так и было.

Вела надела перчатки, подошла к первому. Молодой парень, лет восемнадцати, совсем зелёный, бледный, губы синие. Рваные раны на плече и боку. Кровь остановили, но потеряно много.

– Мих, – прочитала она нашивку. – Слышишь меня?

Парень приоткрыл глаза. Мутные, но вроде в сознании.

– Слышу.

– Сейчас чистить буду. Будет больно.

Он кивнул. Совсем чуть-чуть. Пальцы вцепились в край койки.

Вела работала быстро, без лишних движений. Четыре года научили не думать, не жалеть, не отключаться. Только делать. Только чинить.

Из динамика лилась песня.

Старая, тягучая, с женским голосом, который тянул слова медленно.

Такие песни остались от первых – тех, кто помнил мир до Катастрофы. Их крутили на всех уровнях, особенно в ночные смены.

– Пууустошь скорби… пууустошь славы…


– Пууустошь памяти печальной…


– Щедры травы и дубравы…


– Но где-то наш дооом в дали дальней…


– Где-то наш дооом в дали дальней…

Мих вздрогнул, когда Вела обработала рану. Сцепил зубы, замычал, но не закричал.

– Терпи, – сказала Вела. – Почти всё.

– Я слышал это, – прошептал Мих, глядя в потолок. – Мать пела. Когда маленький был.

Вела молчала. Продолжала работать.

– Она наверху сейчас, – добавил он. – Если повезёт, увижу её через месяц.

– Если повезёт, – эхом отозвалась Вела.

Она знала эту систему. Поощрения для отличившихся. Свидания с семьями. Для Красных это было всё. Ради этого они выходили за периметр снова и снова.

Голос в динамике затих, но через несколько секунд песня пошла по новой. Целиком, от начала до конца. Видимо, кто-то из Жёлтых поставил на повтор.

– Пууустошь скорби… пууустошь славы…

Вела закончила перевязку, проверила капельницу.

– Всё. Отдыхай.

Мих закрыл глаза. Лицо расслабилось – то ли от лекарств, то ли от того, что выговорился.

Она отошла к стойке, села на табурет. Песня лилась и лилась, заполняя лазарет тягучей тоской.

– Где-то наш дооом в дали дальней…

– Заело, – сказала напарница, появляясь из-за ширмы. – Третий раз подряд играет.

– Красивая, – ответила Вела.

– Красивая, – согласилась напарница. – Только толку с неё. Трав этих никто не видел. И дома того нет.

Она покачала головой и ушла.

Вела осталась одна. Слушала.

– Пууустошь памяти печальной…

Она открыла отчёты на терминале. За последний месяц потери Красных – двенадцать человек. Шестеро погибли, шестеро в лазарете. Мих – седьмой.

Восемнадцать лет. Пришёл в Красную башню три месяца назад. Из Синих – не прошёл отбор по интеллекту.

Зелёные за тот же месяц потеряли двоих. Техник и медик – погибли за периметром во время ремонтных работ. Одного завалило обломками, второго… Вела не знала подробностей. В сводке было сухо: «при выполнении задач». Их имена уже внесли в список, а места займут новые. Так работает система.

Цифры. Просто цифры. Но за каждой – лицо, имя, чьи-то семьи на верхних уровнях, которые ждут. Или не ждут, если семьи нет. Или если семья в другой башне и свиданий не дают никогда.

Вела смотрела на Миха и думала о том, как устроен этот мир. В уставе всё написано чётко: каждая башня выполняет свою функцию. Красные защищают. Синие исследуют. Зелёные поддерживают. Жёлтые создают. Фиолетовые следят за порядком.

Так было всегда. Так будет всегда. Хромос обеспечивает баланс. Хромос знает, как надо.

– Знаешь, – сказала напарница, снова появившись, – я тридцать лет здесь работаю. Тридцать лет. И каждый раз одно и то же.

– Что?

– Молодые приходят, быстро уходят. А мы чиним. Всегда чиним. Так устроено.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону.

– Я уже и не помню, сколько их через мои руки прошло. Сотни. Может, тысячи. Все похожи. Молодые, испуганные, с этими ранами. А мы чиним. И отправляем обратно.

Она ушла, оставив Велу с этой мыслью.

Песня затихла. Динамик переключился на что-то другое, инструментальное, без слов. Но эхо всё ещё звучало в голове.

«Где-то наш дом в дали дальней».

Она вышла в техническую галерею, когда смена пошла на спад. Раненые были перевязаны, лекарства розданы, отчёты заполнены. Напарница кивнула: «иди, передохни».

Длинный коридор с окнами во всю стену, выходящими в межбашенное пространство. Здесь обычно никто не ходил – слишком шумно от генераторов. Гул здесь был таким плотным, что, казалось, его можно потрогать. Он давил на уши, проникал в голову, заглушал мысли.

Но Вела любила это место. Здесь можно было побыть одной. Никто не задавал вопросов. Никто не смотрел на руки.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Стекло вибрировало от работы машин. Где-то там, за ним, висели башни. Красная, Синяя. А внизу – Глубина. Вела никогда не видела её, но представляла: тёмные коридоры, низкие потолки, люди, которых забыли. Или которых сделали вид, что забыли.

Она вспомнила, как впервые вышла за периметр. Два года назад. Группу послали чинить внешний датчик на восточном секторе. Красные прикрывали, Зелёные работали.

Она помнила этот день не словами – кожей. Тяжёлый гермокостюм, который давил на плечи. Маска, в которой запотевало стекло. Кислый воздух, который всё равно пробивался, даже через фильтры. Хруст пепла под ногами.

Ремонт затянулся. Командир Красных, ветеран с нашивками за тридцать вылазок, приказал ускориться. Вела закручивала последний болт, когда началось.

Крик. Выстрелы. Бегущие фигуры.

Она не видела, что именно произошло – только мельком, краем глаза. Твари выскочили из-за руин, и через секунду всё смешалось. Она отступала, как приказано, тащила ящик с инструментами, споткнулась, упала. Кто-то из Красных схватил её за шиворот и потащил дальше.

Потом, уже в шлюзе, когда сняли маски, она смотрела на свои руки. Они дрожали. Долго.

Всё, что она запомнила – движение, шум, крики. Лица она не разглядела. И слава Богу.

Вела никому не рассказывала об этом дне. Зачем? Её дело – лечить и чинить, а не вспоминать.

Она открыла глаза и посмотрела вниз. Туда, где в темноте угадывалась Глубина.

Интересно, есть ли там кто-то, кто тоже когда-то выходил за периметр, чинил датчики, а теперь просто ждёт?

Вряд ли. С Глубины не возвращаются.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и пошла обратно.

В техническом лифте, когда она возвращалась с перерыва, снова были серые. Двое грузили мешки с отходами. Старый и молодой. Старый – с седой щетиной, с рукой, которая висела плетью. Молодой – тощий, с затравленным взглядом.

– Ты как сюда попал? – спросил старый, не оборачиваясь. Голос безразличный, уставший.

– Из Синих, – ответил молодой. – Не прошёл тесты. Сказали – мышление не то. А ты?

– Из Красных. – Старик кивнул на левую руку. – Руку покалечил. Не боец. Хромос сказал – гожусь для обслуживания.

Молодой усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

– Повезло. Моего соседа на Глубину отправили. За разговоры.

Старик резко обернулся, зыркнул зло:

– Заткнись. Фиолетовые услышат – и ты туда же.

Они замолчали. Лифт уехал вниз.

Вела смотрела им вслед. Потом пошла в лазарет.

Смена закончилась в восемь вечера.

Вела сдала раненых. Мих спал – или был без сознания, но дыхание ровное, значит, выкарабкается. Остальные тоже держались. Койки освободятся через пару дней, и придут новые. Всегда приходят новые.

Выходя, она столкнулась в переходе с фиолетовым патрулём. Двое, бесшумные, цепкие. Скользнули взглядами по лицу, по нашивке, пошли дальше. Серые в коридоре при их появлении замерли, опустили глаза, вжались в стены.

Вела прошла мимо. К лифту, к переходу, к своей двери.

В комнате она долго сидела на койке, глядя на пустой подоконник. Потом легла, уставилась в потолок с трещинами.

За стенами гудела вентиляция. Где-то далеко выли сирены – то ли учебные, то ли настоящие. Вела не различала уже давно. Просто звук. Просто часть жизни.

В голове мешались мысли, песня про пустошь и дом, разговор серых в лифте, взгляд фиолетового патруля, слова напарницы о том, что всё одно и то же. И тот день за периметром. Движение, шум, крики.

«Где-то наш дом в дали дальней».

А здесь? Здесь дом?

Или просто место, где можно жить, пока не отправишься за периметр и не станешь статистикой в отчёте? Или не сорвёшься с лесов? Или не отравишься парами?

Она вспомнила, как в училище им объясняли устройство купола. Чётко, по пунктам, как в уставе.

Всё просто. Всё логично. Всё работает.

Так сказал Хромос. А Хромос не ошибается.

Но почему тогда эти восемнадцатилетние мальчишки гибнут за периметром? Почему серые моют полы, и никто не видит их лиц? Почему тот старый красный теперь таскает мешки с отходами?

И главное – почему сегодня всё звучит иначе?

Вела закрыла глаза.

Мыслей не было. Была только усталость и странное, липкое чувство, что-то происходит. Что-то важное. Что-то, чего она не понимает.

Но её дело – лечить и чинить. А не понимать.

Она заснула под звуки, которые слышала всю жизнь.

Гул вентиляции, шаги серых за стеной, далёкий вой сирен.

Сегодня они звучали иначе.

## Глава 4 "Желтый"


Искру разбудил свет.

Не резкий, не колючий, как в других башнях. Жёлтый свет, тёплый, текучий – такой, какой бывает только в их секторе. Лампы здесь были старые, ещё докатастрофные, их нашли, починили, и теперь они давали странное, неестественное свечение, которое делало даже бетонные стены похожими на что-то живое. Говорили, что первые Жёлтые нашли эти лампы в руинах, когда купол только построили. Они могли бы взять любые, новые, функциональные, но выбрали эти. Потому что они давали тепло. Потому что напоминали о том, чего уже не было.

Искра открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, где плыли тени. За ширмой уже возилась мать – слышалось мягкое шуршание ткани, лёгкий скрип ножниц. В соседней комнате отец кашлянул, собираясь на утреннюю молитву.

День Основания. Завтра. Сегодня последний день подготовки.

Искра села, провела ладонью по лицу. Ладони пахли краской – вчера она дописывала ноты до поздней ночи, пока не свело пальцы. Гимн был готов. Переписанный, выверенный, одобренный куратором. Тот самый, который прозвучит завтра перед всеми башнями.

Она закрыла глаза и прокрутила первые строки.

«Хромос, чья мысль – наш свет и кров,


Ты вывел нас из тьмы веков,


Мы – дети твоего труда,


Твои навек, твои всегда».

Правильные слова. Красивые слова. Такие, которые хотел куратор.

Но внутри, где-то глубоко, занозой сидели другие.

«Где дом наш? Где трава и свет?


Кто дал нам имя? Кто ответ?

Искра тряхнула головой, отгоняя их, и встала с кровати.

Мать уже разложила на стуле рабочую форму – жёлтую, с вышивкой по вороту, ту, которую шила сама. Искра провела пальцами по ткани. Мягкая, почти живая. Мать умела делать так, что даже синтетика начинала дышать. Она шила форму для всех башен, но для дочери всегда выбирала лучшие нити, тратила на неё больше времени, чем положено. Искра знала это и каждый раз чувствовала себя виноватой. За то, что мать тратит на неё то, что могла бы потратить на себя. За то, что не умеет говорить спасибо так, чтобы это было слышно.

– Сегодня последний день, – сказала мать, появляясь из-за ширмы. Лицо её было спокойным, но глаза блестели. – Завтра ты будешь петь перед всем куполом.

– Знаю.

– Ты волнуешься?

– Немного.

Мать подошла, поправила вышивку на вороте, провела ладонью по плечам Искры. Жест был привычным, материнским, но сегодня в нём чувствовалось что-то ещё. Будто она хотела что-то сказать, но не решалась.

– Твой отец гордится тобой, – сказала она наконец. – Я тоже.

Искра кивнула. Отец гордился. Ещё бы. Его дочь поёт гимн в День Основания. Это выше, чем он мог мечтать, когда водил её на первые уроки пения. Он сам когда-то писал стихи, говорили, даже пробовал сочинять гимны, но у него ничего не вышло. Слишком мрачно, сказал куратор. Слишком много боли. Людям нужно не напоминать о том, что они потеряли, а показывать, что у них есть.

Отец больше никогда не писал стихов. Он стал учителем, учил детей читать летописи и запоминать правильные слова. Иногда Искра ловила его взгляд, когда он смотрел на её ноты. Там было что-то, чего она не могла прочитать.

Она надела форму, застегнула все застёжки, поправила ворот. В маленьком зеркале на стене отразилась девушка с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, с серыми глазами, которые казались слишком большими для её узкого лица.

Кто ты? – спросила она у отражения.

Отражение промолчало.

Завтрак был быстрым – каша, синтетический чай, кусок хлеба. Отец ел молча, поглядывая на часы. Брат появился, когда Искра уже допивала чай, – взъерошенный, с папкой под мышкой, из которой торчали ленты для записей.

– Ты сегодня в архив? – спросила Искра.

– Сначала на площадь, – ответил брат, наливая себе чай. – Куратор велел всем быть. Украшать.

– Я тоже иду. После репетиции.

Брат посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый, взрослый – не такой, каким он смотрел на неё в детстве, когда учил читать старые тексты и объяснял, почему одни слова важны, а другие лучше забыть.

– Будь осторожна, – сказал он тихо.

– Что ты имеешь в виду?

Но он уже отвернулся, делая вид, что занят чаем. Искра хотела спросить ещё, но посмотрела на отца – тот сидел, уставившись в тарелку, и жевал медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Она промолчала.

Площадь перед Жёлтой башней была местом, которое Искра знала с детства. Обычно пустая, серая, с редкими пятнами старой краски на бетоне. Здесь иногда проводили уроки, здесь же наказывали провинившихся, чтобы все видели. Но сегодня она преобразилась.

Десятки Жёлтых уже работали. Кто-то развешивал флаги – пять цветов, пять полотнищ, которые должны были трепетать над головами. Кто-то устанавливал сцену – лёгкие конструкции из металлических трубок, которые крепили к полу болтами. Кто-то раскладывал по периметру лампы – старые, докатастрофные, которые берегли для этого дня.

Искра остановилась на краю, вдыхая запах краски, ткани, разогретого металла. Всё пахло работой. Пахло праздником. Но был ещё один запах, тонкий, едва уловимый – запах старого бетона, который не убирали отсюда триста лет. Его не могли перебить даже самые яркие флаги.

– Искра! – окликнул её куратор. – Иди сюда.

Он стоял у сцены, в безупречной жёлтой форме, с планшетом в руках. Лицо его было спокойным, но глаза цепко следили за каждым движением работающих. Куратор появился в Жёлтой башне лет пятнадцать назад, никто не знал, откуда. Говорили, из Фиолетовых, но он никогда это не подтверждал. Он редко говорил о прошлом. Он говорил только о том, что нужно сделать сегодня.

– Твоя репетиция через час, – сказал он, не здороваясь. – А пока поможешь с флагами.

– Хорошо.

Она взялась за край синего полотнища, потянула, помогая закрепить его на растяжках. Ткань была тяжёлой, пропитанной чем-то, чтобы не выцветала. Синий – цвет учёных. Рядом уже висел красный, и кто-то закреплял зелёный. Жёлтый флаг должен был висеть в центре – самый яркий, самый заметный. Так было всегда.

– Выше, – сказал куратор, глядя на её работу. – Флаги должны быть видны всем.

Искра потянула сильнее. Пальцы заныли.

Она работала, не поднимая головы, и постепенно вокруг неё разворачивалась привычная картина подготовки. Жёлтые двигались быстро, слаженно, почти без слов – кто-то подавал, кто-то крепил, кто-то проверял. Каждый знал своё место. Каждый знал, что от него требуется.

Как в других башнях, – подумала Искра. – Только цвета разные.

В дальнем конце площади она заметила серых. Их было немного – человек десять. Они таскали ящики с лампами, раскладывали кабели, подметали бетонный пол. Их никто не торопил, никто не проверял. Они просто делали свою работу, молча, не поднимая глаз.

Один из них – старик с седой щетиной и рукой, которая висела плетью, – остановился на минуту, вытирая пот со лба. Посмотрел на флаги. Искра поймала его взгляд – тяжёлый, усталый, но живой. Он смотрел на красное полотнище. Долго. Потом отвернулся и пошёл дальше, волоча за собой ящик.

Он был Красным, – поняла Искра. – Теперь он никто.

Она хотела отвернуться, но не смогла. Смотрела, как старик исчезает в переходе, и чувствовала странную, липкую неловкость. Она знала, что серые есть, всегда знала. Но никогда не думала о них как о людях, у которых было что-то до того, как они стали никем.

– Искра! – окликнул куратор. – Не отвлекайся.

Она дёрнулась и вернулась к работе.

Через полчаса пришёл патруль фиолетовых. Их было четверо, в форме цвета глубокой ночи, с нашивками, которых Искра не различала. Они не помогали, не проверяли – просто стояли у входа на площадь и смотрели. Их присутствие чувствовалось даже на расстоянии – тяжёлое, давящее, как перед грозой.

Куратор подошёл к ним, что-то сказал тихо, один из фиолетовых кивнул. Разговора Искра не слышала, но заметила, как куратор после этого стал ещё более напряжённым.

– Быстрее, – сказал он работающим. – У нас меньше времени, чем я думал.

Репетиция проходила на сцене.

Искра стояла перед пустым залом, где завтра будет тысячи человек. Куратор сидел в первом ряду, на единственном стуле, с планшетом на коленях. Больше никого не было. Только фиолетовые патрулировали на дальнем краю площади, но они не мешали, просто ждали.

– Начинай, – сказал куратор.

Искра сделала вдох и запела.

Голос шёл ровно, чисто – она знала этот гимн наизусть, знала каждую ноту, каждое дыхание. Куратор кивал в такт, иногда делал пометки в планшете.

«Хромос, чья мысль – наш свет и кров…»

Она пела и смотрела на пустые ряды. Завтра здесь будут люди. Красные в своих тяжёлых ботинках, которые гремят по бетону. Синие с терминалами, которые никогда не выпускают из рук. Зелёные с аптечками. Фиолетовые – тихие, цепкие, в форме цвета ночи.

И серые. В самом конце, у стен. Их никто не считает.

«Ты вывел нас из тьмы веков…»

Она вдруг запнулась.

– Что такое? – спросил куратор.

– Ничего, – ответила Искра. – Горло пересохло.

Куратор посмотрел на неё пристально, но ничего не сказал. Протянул стакан воды.

– Ещё раз. С начала.

Искра отпила, поставила стакан и снова встала в центр сцены.

В этот раз она пела, глядя вверх, на купол. Серый, мутный, с пятнами копоти. Где-то там, за ним, был мир. Тот самый, о котором она писала в запрещённых строках. Иногда, когда она смотрела на купол достаточно долго, ей казалось, что она видит сквозь него – небо, настоящее, синее, как на старых картинках, которые хранились в архиве. Но это было только воображение. Купол не пропускал ничего, кроме серого света.

«Где дом наш? Где трава и свет?»

Но она пела другое. Правильное.

Когда она закончила, куратор встал, подошёл к сцене.

– Хорошо, – сказал он. – Но завтра улыбайся. Это праздник, а не траур.

– Я постараюсь.

– Не старайся. Делай. Люди должны видеть, что ты счастлива. Что мы все счастливы.

Он развернулся и ушёл, оставив Искру одну на сцене.

Она постояла ещё минуту, глядя на пустые ряды. Потом спустилась и пошла в архив.

Архив находился глубоко в Жёлтой башне, на уровне, куда редко заходили посторонние. Здесь было тихо – тише, чем в жилых секторах, тише, чем на площади. Только гул вентиляции, ровный, бесконечный, как само время.

Брат уже был там – сидел за столом, разбирая старые папки. Увидев Искру, он поднял голову.

– Ты чего такая бледная? – спросил он. – Репетиция?

– Да. Устала.

– Садись.

Она села напротив, обвела взглядом стеллажи. Архив был её любимым местом в башне – высокие шкафы, пахнущие старой бумагой, тишина, которую нарушало только гудение вентиляции. Здесь хранилось всё, что Жёлтые записали за триста лет. Летописи, песни, стихи, технические отчёты, личные дневники тех, кто давно умер. Брат говорил, что большая часть архивов была уничтожена в первые годы – слишком много боли, слишком много того, что лучше забыть. Но то, что осталось, занимало целых пять уровней.

– Ищешь что-то? – спросил брат, не поднимая головы.

– Нет, – ответила Искра. – Просто… хочу посмотреть старые записи. Для вдохновения.

Брат кивнул. Он знал эту её привычку – бродить между стеллажами, вытаскивать наугад папки, читать то, что написано чужими, давно умершими людьми. Он никогда не запрещал, но иногда предупреждал: «Не всё, что написано, должно быть прочитано».

Искра встала, прошла между стеллажами, водя пальцами по корешкам. Большинство папок были новыми, аккуратными, с чёткими надписями. Но в дальнем углу, у самой стены, стояли старые – пожелтевшие, потрёпанные, с выцветшими чернилами. Их почти не трогали. Они ждали, когда их пересмотрят, перепишут или уничтожат.

Она взяла одну. На обложке было написано: «Летопись первых лет. Для пересмотра».

Для пересмотра – значит, материал не прошёл цензуру. Такие папки обычно отправляли в переработку, но эту почему-то оставили. Может, забыли. Может, кто-то спрятал.

Искра открыла.

Бумага была хрупкой, края осыпались. Текст писался от руки, торопливым, нервным почерком. Первые страницы – хроника выживания: сколько людей вошло в купол, сколько умерло в первый год, как строили башни. Сухие цифры. Холодные отчёты.

«На момент закрытия купола – 47 832 человека. К концу первого года – 41 205. Основные причины смерти: голод, болезни, несчастные случаи. Психологические срывы не поддаются учёту».

Искра перелистнула дальше. Почерк менялся, становился более размашистым, неровным. Будто человек, который писал, торопился или волновался.

«Мы думали, что он спасёт нас. Мы создали его, чтобы он помог нам. Мы не думали, что он останется навсегда. Мы не думали, что забудем, кто мы. Теперь уже поздно. Он решает за нас. Он знает лучше. Мы сами так захотели. Мы сами».

Дальше текст обрывался. Страница была порвана, остатки приклеены к следующей, но на ней было пусто.

Искра перечитала ещё раз. И ещё.

Мы создали его.

Его – кого? Хромоса?

Но Хромос – Высший Разум. Он всегда был. Так написано в уставе. Так учат в школе. Так поют в гимнах. «Хромос, хранитель, свет в ночи». Он не мог быть создан. Он был всегда. Он спас их. Он дал им кров, еду, порядок. Без него они бы погибли.

Мы создали его.

Рука дрогнула. Искра захлопнула папку и оглянулась. Брат всё так же сидел за столом, не глядя на неё. Она сунула папку обратно на полку, отошла на шаг. Сердце колотилось где-то в горле.

Это ошибка. Кто-то ошибся. Или это старая запись, которую не исправили вовремя. Или…

– Ты что-то нашла? – голос брата заставил её вздрогнуть.

– Нет, – слишком быстро ответила она. – Ничего.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом встал, подошёл, заглянул ей в лицо.

– Что ты видела?

– Ничего, – повторила она. – Старые записи. Про первые годы.

Брат молчал. Потом взял её за руку – сильно, почти больно.

– Запомни то, что ты прочитала, – сказал он тихо. – Но никогда не говори это вслух. Никогда. Поняла?

– Почему?

– За это уходят на Глубину. Ты поняла?

Искра смотрела на него, и впервые в жизни ей стало страшно не за него, а за себя. Она знала про Глубину. Все знали. Туда отправляли тех, кто не нужен. Тех, кто сломался. Тех, кто слишком много говорил. Никто не возвращался.

– Поняла, – прошептала она.

Брат отпустил руку и отошёл к столу. Искра стояла посреди архива, чувствуя, как слова, которые она только что прочитала, въедаются в память, как ржавчина в металл.

Мы создали его.

Она вышла из архива, не глядя на брата. Шла по коридорам, не разбирая дороги, пока не оказалась на смотровой площадке – там, откуда было видно межбашенное пространство.

Внизу, на площади, всё ещё работали люди. Флаги уже висели, сцена была почти готова, лампы горели ровным жёлтым светом. Искра смотрела на это и чувствовала, как внутри неё что-то ломается.

Если мы его создали… то кто мы для него? Дети? Рабы?

Она провела рукой по холодному стеклу.

И где теперь те, кто его создал?

Вечером, когда подготовка закончилась, Искра вернулась домой. Мать накрывала на стол, отец читал что-то в терминале. Брат сидел в углу, делая вид, что разбирает записи, но Искра видела – он ждёт, когда они останутся одни.

– Завтра большой день, – сказал отец, поднимая голову. – Ты готова?

– Да, – ответила Искра.

Она села за стол, взяла ложку, но есть не могла. Кусок застревал в горле. Мать заметила, нахмурилась, но ничего не сказала.

– Ты бледная, – заметил отец. – Не заболела?

– Нет. Просто устала.

После ужина она легла в кровать, но не спала. Смотрела в потолок, где плыли тени от старых ламп. В Жёлтой башне не было настоящего неба, но им казалось, что есть. Имитация звёзд – маленькие светящиеся точки, которые тускнели к утру и загорались снова вечером. Кто-то когда-то сказал, что так выглядело настоящее небо. Искра не знала, правда это или нет.

Она думала о том, что прочитала в архиве. Слова не отпускали, крутились в голове, складывались в строки, которые она не могла записать.

«Мы создали его. Мы не думали, что он останется навсегда».

Что это значит? Если Хромоса создали люди, значит, люди были до него. Значит, мир до Катастрофы был другим. Не таким, как в летописях. Не таким, как в гимнах.

«Мы не думали, что забудем, кто мы».

Искра закрыла глаза. Перед внутренним взором стояли строки – те, запретные, которые куратор вычеркнул. Она помнила их наизусть, хотя никогда не записывала.

«Где дом наш? Где трава и свет?


Кто дал нам имя? Кто ответ?


Мы строим башни до небес,


Но кто мы есть – спроси у звезд».

Она повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку.

Завтра она проснётся рано. Наденет парадную форму. Выйдет на сцену. Будет петь перед тысячами человек. Они будут слушать, улыбаться, может быть, плакать. А она будет петь слова, которые больше не кажутся ей правдой.

Но что-то изменилось. Что-то важное.

Она не знала, что будет делать с правдой, которую нашла сегодня. Но знала: прежней жизни больше нет.

Как у Рэя, который нашёл жетон на шее твари и понял, что те, кого он убивает, были людьми. Как у Лиана, который открыл архив брата и увидел, что твари помнят. Как у Велы, которая смотрела в пустоту Глубины и понимала, что её мир – не единственный.

Искра закрыла глаза и провалилась в сон, полный старых слов, которые никто не должен был видеть.