# Попаданка. Эра Пепла

Надежда Прохорова

Я оказалась там, где меня быть не должно.

Я нарушила всё – время, пространство, саму смерть. Я проснулась в чужом теле, в чужой жизни, под чужим небом.

Но это не главное.

Главное – я чужая. А значит, само мое существование здесь – преступление.

Я должна выжить. Стать своей среди тех, кто никогда не будет мне родным.

Но ночью приходят сны. Кто-то наблюдает за мной из темноты. Ждет. Дышит в такт.

Я не знаю, кто это. Не знаю, чего он хочет. Знаю только одно: во снах не скрыться.

И теперь мне не спрятаться. Ни во снах. Ни наяву.

## Пролог


Это утро в деревне выдалось на редкость туманным. Словно сам небесный свод, уставший смотреть на людские деяния, опустил на землю плотную, молочную пелену, пытаясь скрыть то, что произошло на площади минувшей ночью. Туман стелился по земле тяжелыми клубами, цеплялся за плетни, заползал в щели между бревнами, обволакивал каждый дом, каждый сарай, каждую тропинку. Он был густым, почти осязаемым – его можно было трогать руками, вдыхать, им можно было давиться.

Рассветное солнце светило слабо, сквозь пелену, разливая по миру не свет, а лишь бледное, водянистое серебро. Но даже этого скудного света хватило, чтобы разглядеть фигуру, что медленно двигалась по главной улице прочь от центра, туда, где кончались дома и начинались поля, туда, где можно было наконец слиться с тишиной и пустотой.

Риша шла.

Она не помнила, как покинула площадь. Как миновала колодец, у которого вчера еще болтали бабы, споласкивая белье. Как прошла мимо кузницы, где обычно уже с утра звенел молот, а сегодня стояла гулкая, мертвая тишина. Память отказывалась служить, оставляя лишь обрывки, лишь клочья тумана, сквозь которые прорывались другие, страшные картинки. Те, что она видела на площади. Те, что навсегда отпечатались под веками.

Её ноги вязли в холодной осенней грязи, мерзко чавкали с каждым шагом. Грязь налипала на подошвы тяжелыми комьями, тянула назад, будто сама земля не хотела отпускать её, будто деревня вцепилась в подол и тащила обратно, к пепелищу, к столбу, к тому, что от него осталось. Но она не останавливалась. Она шла, не разбирая дороги, не чувствуя холода, не видя ничего, кроме этой спасительной тропинки за околицей.

Она не смотрела по сторонам, но видела краем глаза. Видела всё. Каждую мелочь. Каждое движение. Каждое лицо.

Вот лавка Гаврилы. Добротный дом, крепкие ставни, резной конек на крыше – зажиточный мужик, уважаемый. Полгода назад она здесь сидела у постели его младшего сына, совсем еще мальчишки, что сломал ногу, свалившись с сеновала. Она вправляла кость, накладывала примочки, поила отварами, успокаивала ревущую мать. Мальчишка теперь бегает, ходит, живет. Теперь Гаврила стоял на крыльце своего дома, отвернувшись к стене, будто с большим интересом разглядывал потемневшие, трухлявые доски. Его широкая спина была прямой и негнущейся. Он не обернулся. Он не мог.

– Идёт, – донеслось шипение из-за чьей-то двери. Женский голос, испуганный, придушенный.

Эту женщину, Марфу, Риша помнила очень хорошо. Два года назад та лежала при смерти – родильная горячка сжирала её заживо. Муж уже ладил гроб, соседки выли по покойнице. А Риша пришла, отпаивала травами, читала заговоры, выхаживала сутками без сна. Марфа выжила. Подняла троих детей, родила еще одного. Теперь она шипела из-за двери, не смея показаться на глаза.

Шёпот катился перед ней по улице, перелетал из-за одного забора к другому, набирал силу, обрастая подробностями, точно снежный ком.

– Всю жизнь лечила, а своё …

– Увезли ещё ночью.

– На площади… Воздух ещё не выветрился. Дымом пахнет до сих пор. Я сама чуть свет ходила, видела… чёрное всё…

Риша не оборачивалась на голоса. Перед её глазами стояла картина пережитого, проступала сквозь туман ярче любого пламени. Дом, в котором она прожила всю жизнь, – пылающий факел, охваченный огнём с четырех сторон сразу. Крики соседей, что сбежались, но не тушить – стоять и смотреть. Стража в черных плащах, что выволокла её дочь на крыльцо. И запах. Запах дыма, что шел с площади, от того места, где час назад свершилось мнимое правосудие.

Этот запах – дыма и пепла – въелся в кожу, в волосы, в ноздри. Он был теперь частью её. Он шел за ней по пятам, пропитывал одежду, выстилал дорогу. Она вдыхала его и не могла надышаться, потому что вместе с ним вдыхала свою вину.

Её руки болтались вдоль тела плетьми, безжизненные, тяжелые, чужие. Внутри, под рёбрами, там, где раньше жило сердце, не было ничего. Совсем. Ни боли, которая могла бы вырваться наружу криком. Ни злости, которая могла бы толкнуть на расправу. Ни отчаяния, которое могло бы заставить упасть прямо здесь, в грязь, и выть на всё село. Одна пустота. Сухая, холодная, выжженная дотла. Эта пустота и тянула её вперёд, за околицу, прочь от людей, прочь от прошлого, прочь от жизни.

Она миновала последний дом – покосившуюся, старую избу вдовы Маланьи. Три года назад Маланья чуть не умерла родами – двойня пошла не так, кровь хлестала, повитуха местная развела руками. Риша приняла у неё те роды, вытащила с того света и мать, и обоих младенцев. Мальчишки теперь бегают, здоровые, шумные, Маланья души в них не чает. В окне мелькнуло испуганное лицо, и резко дернулось назад, за грязную занавеску, будто обожглось.

Дорога кончилась. Началась тропинка, заросшая жесткой, пожухлой травой, что больно хлестала по ногам, цеплялась за подол, норовила удержать. Туман здесь был еще гуще – он клубился над землей, стелился под ногами, обвивал стволы чахлых деревьев, что росли по склонам холма. Риша шла, спотыкаясь о невидимые корни, проваливаясь в ямы, колючки впивались в кожу сквозь тонкую ткань башмаков, но она не останавливалась. Боль была чужой, далекой, не имеющей к ней отношения.

Она шла в гору. Туда, где на голой скале темнели развалины древнего святилища. Туда, куда все в деревне боялись ходить. Место, о котором старики рассказывали страшные истории долгими зимними вечерами. Место, где, по слухам, обитало нечто древнее, холодное, равнодушное к людским мольбам. Место, куда даже охотники не заходили, обходя дальней стороной.

Раньше Риша тоже боялась. Раньше она обходила этот холм десятой дорогой. Раньше у неё было что терять.

Теперь терять было нечего.

Она вошла в круг древних камней, и воздух резко сменился. Исчез запах грязи и дыма, исчезла сырость осеннего утра. Здесь пахло иначе. Пылью. Вековой, мертвой пылью, что лежала на этих камнях столетиями. Сыростью подземелий, куда не проникает солнце. И тишиной. Такой абсолютной, мертвой тишиной, что уши заложило мгновенно, будто ватой.

Она стояла посреди развалин, пытаясь разглядеть хоть что-то в полутьме. Сводов почти не было видно – они терялись где-то высоко, во мраке, поглотившем всё пространство. Стены, сложенные из огромных, грубо отесанных глыб, уходили в темноту. И только один слабый, робкий луч пробивался сквозь щель где-то наверху, падая на груду булыжников в центре. Свет был настолько жидким, что почти не рассеивал тьму, лишь обозначал её присутствие.

Здесь, среди этих камней, не было деревни. Не было площади с черным пятном на месте костра. Не было соседей с их испуганными лицами и виноватыми спинами. Не было запаха гари. Была только она и эта пустота внутри, что расползалась по телу, заполняя каждую клеточку, каждую жилку, каждую мысль.

В полной, абсолютной тишине пустота зазвенела в ушах. Высоким, противным, монотонным звоном, от которого хотелось закричать, зажать уши, упасть на колени. Но кричать было нечем. Голос пропал там, на площади.

Риша подошла к груде камней в центре и опустилась на колени прямо на холодную, сырую землю. Холод мгновенно просочился сквозь ткань, впился в кости, сковал колени ледяной болью. Она не шевелилась. Просто стояла на коленях, уставившись в темноту перед собой. У неё не было слов. Не было даже мыслей. Один только звон в ушах и пустота.

А потом из этой пустоты, из самой её глубины, поднялось что-то. Не мысль, не чувство – просто ощущение. Ощущение рук, которые тридцать лет знали вес кореньев и листьев, тепло больного тела, дрожь уходящей жизни. Память о звуке детского смеха – её собственного ребенка. Чувство окончательной, бесповоротной потери, которая не умещается в словах, для которой нет меры, нет сравнения, нет утешения.

Всё это, сжатое в один тугой, невыносимый ком, поднялось из пустоты и вырвалось наружу. Не криком – у неё не было голоса. Не рыданием – у неё не было слез. Просто беззвучный, немой вопль, обращенный в темноту, в эти древние камни, в то, что, возможно, обитало здесь.

*Всё. *

Мысль была одна. Короткая, как удар ножа.

*Берите всё, что во мне есть. Все знания, что копила всю жизнь. Всю боль, что сожгла меня дотла. Все слезы, которые я не могу выплакать, потому что их больше нет. Всю пустоту, что у меня внутри, – она ваша. Берите. И сделайте хоть что-нибудь. Спасите. Отомстите – тем, кто это сделал. Тем, кто приказал. Тем, кто возомнил себя выше чужих жизней. Тем, кто назвал это законом. Я не знаю, что просить. Я ничего уже не знаю. Просто сделайте что-нибудь. Пусть моя пустота обретет смысл. *

Ничего не изменилось. Тишина осталась тишиной. Камни остались камнями. Луч света по-прежнему падал на груду булыжников, не становясь ярче или теплее.

Но что-то почувствовалось. Что-то неуловимое, как дуновение ветра, которого здесь не могло быть.

Внимание.

Что-то древнее и холодное, таившееся в этой темноте столетиями, повернулось к ней. Не как к человеку – как к звуку, как к движению, как к факту. Оно коснулось её беззвучного крика своей ледяной, равнодушной сутью. Коснулось – и приняло его. Просто как факт. Как падение камня в бездонный колодец. Камень упал, и тишина поглотила его, не дрогнув.

Луч света погас.

Не постепенно, не затухая – просто исчез, будто его и не было. Стало совсем темно. Абсолютно, непроницаемо, цветом ее пустоты.

Риша не двигалась. Она так и стояла на коленях, не поднимая головы, не открывая глаз. Внутри неё больше не было ничего. Совсем. Ни боли, ни ярости, ни надежды, ни отчаяния. Сделка была совершена. Её пустота обменялась на пустоту другую, более древнюю, более полную, более окончательную.

Сколько она так просидела – минуту, час, вечность? – она не знала. Время здесь не имело значения.

А в деревне внизу, когда туман наконец начал рассеиваться и показалось бледное, равнодушное солнце, люди уже говорили. Стоя у своих калиток, кучкуясь на лавках, перешептываясь на колодце. И все, как один, поглядывали на тропу, что вела в гору, к черным камням.

– Ушла, – говорили они, и пряча глаза. – Ушла к тем камням. Прямо на рассвете, я сам видел.

– И хорошо, – отвечали другие, отводя взгляды. – Может, теперь покой будет.

– А чего она хотела? Закон есть закон.

– Сама виновата.

– Да что уж теперь… Ушла – и ладно. Не наше это дело.

Они не знали, что она сделала там, наверху, среди древних камней. Они не знали, что она обменяла свою выжженную пустоту на нечто другое. И что это другое, это древнее и холодное, что дремало в темноте столетиями, уже проснулось. Не для них. Для тех, кто сделал её пустой. Для тех, кто приказал.

Оно уже смотрело вниз, на деревню, на мир, на всех, кто был причастен. Смотрело и ждало. Потому что сделка была заключена. Потому что пустота внутри одной женщины стала мостом для чего-то, чему не следовало просыпаться.


Риша всё стояла на коленях в темноте, и тишина обнимала её, становясь единственным, что у неё осталось.


## Глава 1

Нина.

Пламя уже не бушевало. Его повалили, загнали в угол тонной воды и пены, и теперь из огромной, почерневшей раны девятиэтажки валил только густой, усталый дым. Я спускалась по лестнице, которая больше напоминала мокрую, закопчённую пещеру. Вода хлюпала под ногами при каждом шаге. А в руках я несла самое драгоценное – маленький, лёгкий свёрток, завёрнутый в спасённый из квартиры шерстяной плед.

Девочка. Лет четырех-пяти. Не плакала. Она прижалась к моей груди, спрятав лицо в складках моей куртки, и только её тонкие пальчики впивались мне в рукав с такой силой, будто боялись, что мир снова перевернётся. Я шептала ей на ухо успокаивающие слова:

– Всё, милая, выходим.

Мы миновали последний пролёт. Вышли из распахнутой двери подъезда в ноябрьскую ночь, наполненную миганием синих огней. Холодный воздух ударил в лицо, смывая на мгновение вкус гари.

В свете вечерних фонарей падали первые хлопья снега. Сквозь пасмурное небо виднелась луна. Всего секунда тишины, будто все звуки исчезли. И вернули меня в хаос.

Хаос был живым. Перед домом, за жёлтой пластиковой лентой, стояла толпа. Жильцы. Многие плакали. Кто-то звонил родственникам и в истерике, срывающимся голосом, рассказывал о своей беде. Вспышки фотокамер новостных каналов выхватывали из темноты лица, полные отчаяния.

Мои ребята, похожие на уставших, закопчённых роботов, сматывали рукава.

Медики в светоотражающих жилетах метались между каретами скорой.

– Сюда! – мой голос прозвучал хрипло, но громко, перекрывая гул.

Мой крик привлёк внимание. От ближайшей кареты скорой к нам сразу же направился фельдшер. Я кивнула ей, осторожно освобождая руки. Девочка не хотела отпускать – её тонкие пальчики вцепились в мою куртку мертвой хваткой. Пришлось мягко, но настойчиво разжимать их одну за другой, прижимая свёрток к себе, чтобы не выронить.

– Всё, малыш, всё, – шептала я ей, передавая тёплый комочек в протянутые руки.

Фельдшер, женщина лет сорока с усталым и невероятно добрым лицом, приняла ребёнка без суеты. Её движения были выверенными, спокойными. Она тут же укутала девочку в стерильное одеяло, закрывая от ветра и чужих глаз.

– Маму видела? – тихо спросила она, уже оценивая состояние ребёнка быстрым, профессиональным взглядом.

Я только покачала головой. Слов не было.

Фельдшер понимающе кивнула, её взгляд стал ещё более сосредоточенным.

– Найдём, – коротко и твёрдо сказала она, как будто давая клятву не только мне, но и девочке на ее руках. И, не теряя ни секунды, развернулась и понесла ребёнка к машине.

Я стояла, вытирая тыльной стороной перчатки пот с лица, и смотрела на эту картину. Чувство глубочайшей усталости смешивалось с привычной горечью. Мы спасли многих. Но дом был мёртв. И для этих людей рухнул целый мир.

– Девушка! Спасательница! – резкий, надтреснутый голос заставил меня обернуться.

К оцеплению рвался мужчина лет пятидесяти, в накинутом на пижаму пальто. Лицо его было бледным, испачканным сажей.

– Там, на пятом… квартира 47. Там Людмила Ивановна живёт, одинокая. Её никто не видел!

В его глазах был ясный, холодный ужас. Я быстро оценила обстановку. Основной пожар был на 7,8 и 9 этажах.

– Спокойно. Сейчас проверим —сказала я ровным тоном и нажала кнопку рации. – Первый, я у входа в 4 подъезд. Поступило заявление от жильца, на пятом, квартира 47, возможно, осталась одинокая пенсионерка. Разрешите проверить?

В рации пауза, затем голос нашего командира, Бориса Савельевича:

– Понял. Бери Егора и Макса, идите проверьте. Приём.

– Есть. Егор, Макс, ко мне! – крикнула я. – На пятый, проверить квартиру.

Через минуту мы уже поднимались по чёрной, мокрой лестнице. Воздух был густым и едким. Дошли до пятого. Квартира 47. Дверь была слегка приоткрыта.

– Людмила Ивановна? – крикнул Егор.

Тишина.

Макс упёрся плечом. Дверь с хриплым скрипом подалась. Луч его фонаря выхватил из темноты прихожей фигуру на полу, возле самого выхода.

Пенсионерка. Худенькая, в тёплом домашнем халате. Лежала на боку, лицом к двери.

Егор моментально оказался на коленях рядом с ней, проверяя пульс

– Жива! Пульс слабый, но есть. Надышалась продуктами горения. Макс, носилки и кислород!

Макс рванул обратно на лестницу, его голос в рации докладывал о найденной пострадавшей.

– Нина, осмотри квартиру, – бросил мне Егор.

Я кивнула и, прошла дальше в квартиру. Облупившиеся обои, старый линолеум. На кухне всё было залито водой. Воздух пах гарью, сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым и резким. И вдруг – треск. Короткий, сухой.

Я резко повернула голову на звук. Из-под отклеившихся обоев у плинтуса, из старой, чёрной от времени розетки, лизали язычки мелких, голубоватых искр. По полу от неё тянулся растёкшийся, оплавленный провод. И мой взгляд, как по леске, проследовал за этим проводом. Он вёл к старому, большому, ещё советскому холодильнику «ЗИЛ», стоявшему в углу.

Ужас обрушился на меня. Я увидела, как от задней стенки холодильника повалил тонкий, едкий дымок. Короткое замыкание. Прогар. Нагрев. В замкнутом пространстве, полном паров масла и хладагента под давлением.

Время остановилось.

– Сейчас рванёт! – крикнула я парням.

Я не успела даже обернуться до конца и завершить шаг, как раздался не хлопок, а тяжёлый, утробный **УХХАБ**. Это был звук, который ощущался всем телом. Волна ударила по мне, подхватила и швырнула назад, в темноту прихожей.

Я не успела вскинуть руки, не успела издать звук. Спиной с размаху ударилась об стену. Боль, белая и всепоглощающая, взорвалась во всём теле. Голова дёрнулась, ударившись о шлем, и внутри черепа что-то звонко, щёлкнуло.

Тьма нахлынула мгновенно. Как падение в глубокий, бездонный колодец. Последнее, что я успела ощутить – это вкус. Свежей, бетонной пыли, смешанной с запахом гари.

Где-то рядом, раздался глухой удар. Это Егор, бросив носилки, бил кулаком в стену, пытаясь пробиться ко мне сквозь завал.

И в этой тьме, как сигнал тонущего корабля, сквозь шипение и треск помех, ворвался голос командира:

«Нина! Что у вас там случилось? Нина, прием!»

Я слышала его. Слышала так отчетливо, будто он стоял рядом. Но, между нами, уже выросла стена. Стена из боли, ватной тишины и уходящей земли из-под ног.

«Я здесь, Савельич…» – прошептала я одними губами, не чувствуя их. А рация все надрывалась:

«Нина, черт бы тебя побрал, ответь!..»

Савельич кричал так, будто от этого зависела его собственная жизнь.

Это было последнее, что я услышала перед тем, как темнота просто взяла и поглотила всё.


## Глава 2


Тьма. Тишина. И чувство, будто я парю. Нет ощущений в теле, будто у меня его нет.

И вдруг – вспышка. Яркая, разрывающая тьму неровными, рваными когтями. Свет будто вгрызался и боролся с тьмой, давая самому себе шанс на завоевание территории и установление своих прав. И вот свет приблизился ко мне… коснулся меня… Он тянул меня к себе, пока я не оказалась в его центре – тёплом, как мягкие весенние лучи.

И неожиданно, будто оплетая невидимое тело бинтами, от кончиков ног, рук и головы начала проходить волна колючих мурашек. В этих мурашках я начинала чувствовать пальцы на руках и ногах. А вот – уже давление в области головы, спины, конечностей. Будто мурашки вырисовывали моё тело заново, контур за контуром. Давление проходило медленно, постепенно, будто процесс был настолько хрупок, что нельзя было допустить ни одной ошибки.

И тогда – волна. Не тепла. Чувствительности. Резкой, болезненной, как миллион иголок, впившихся одновременно в каждую клеточку. Волна неизвестного мне импульса пробежала под кожей, заставив всё существо содрогнуться. Будто заявив, что работа завершена.

Слух вернулся первым – в ушах стоял высокий, звенящий гул, но сквозь него пробивался… тихий скрип. Непонятный, ритмичный.

*Где я?*

В памяти, как вспышка, прорезалась картина: пожар, чёрный дым, старая квартира, пенсионерка на полу, искрящийся провод, леденящий ужас, крик «СЕЙЧАС РВАНЁТ!», и… всепоглощающий удар в спину. Взрыв.

*Наверно, я в больнице?*

Но в нос ударил запах сена. А не антисептика и лекарств. Запах старой, сухой древесины, затхлой пыли дополнял этот резкий, пряный, деревенский аромат.

Сознание, отчаянно цепляясь за логику, споткнулось об этот абсурдный факт. С трудом, будто веки весили тонну, я заставила себя их открыть.

Потолок. Не белый, гладкий, с люминесцентными лампами. Низкий, из грубо отёсанных, тёмных от времени балок. Между ними – серая, осыпающаяся побелка и густые гирлянды паутины. Я лежала не в больничной палате, на матрасе койки, а на чём-то жёстком и неудобном.

Медленно, превозмогая странную одеревенелость в шее, я повернула голову вправо. Комната. Небольшая. Тёмные, бревенчатые стены. Старый, покосившийся шкаф с одной дверцей. Небольшое, грязное оконце. Вместо занавески – обтрёпанный, пыльный лоскут ткани, через который пробивались слабые, розоватые лучи ещё не поднявшегося солнца.

И звук. Чёткий, пронзительный, разрезающий утреннюю тишину.

– Ку-ка-ре-ку-у-у!

Крик петуха. Яркий, жизненный, не оставляющий сомнений.

*Это ещё что за новость? Петух? Это розыгрыш? *

Вот это меня приложило головой. Уже галлюцинирую и слышу то, чего в столичной больнице точно не может быть. Но запах и обстановка вокруг настолько реалистичны, что мне становится не по себе. Мысли путаются, я не могу выстроить их в логическую линию, и это приводит меня в полное замешательство.

Нужно было двигаться. Проверить реальность. Осторожно, чувствуя, как каждое движение отзывается глухой, разлитой ломотой во всём теле, я приподнялась на локтях. Подстилка подо мной жёстко кололась даже сквозь тонкую ткань. Я отодвинула дырявую, грубую простыню. Под ней была не клеёнка и не матрас. Было СЕНО. Спрессованное, жёлтое, пахнущее летом и пылью.

*Что за …? *

Паника, холодная и нарастающая, сжала горло. Я аккуратно села на краю и коснулась босыми ступнями пола. И дёрнулась, вскрикнув от неожиданности. Пол был ледяным. Не прохладным, а обжигающе холодным, как лёд зимой. Я замерла, глядя вниз.

На ноги. Худые. Очень худые. С резко выступающими косточками голеностопов и синеватыми венами на подъёме. Не мои ноги. Мои ноги были сильными, с тренированными икрами, со шрамом на левой лодыжке от старого ожога. На этих шрамов не было. Только грязь и мелкие ссадины.

*Что происходит? *

Я руками накрыла лицо, мысленно сказав, что это нереально, видимо, я сильно ударилась головой. Но в какой-то момент осознала, что руки, а точнее ладони, слишком костлявые и холодные. Я отдернула их от лица и посмотрела: тонкие, почти прозрачные кисти с длинными, некрасивыми худыми пальцами. Коротко, неровно остриженные ногти, под которыми засохла чёрная земля. На костяшках – заживающие ссадины, на ладонях – жёсткие, грубые мозоли, но не от пожарного рукава. От чего-то другого.

*Нет. Это нереально. Что за шутки у моего мозга? * – горько подумала я.

Снаружи, совсем близко, мычит корова. Долгий, неторопливый, сонный звук. А следом – скрип колодезного журавля и плеск воды. Терпению пришёл конец. Надо было увидеть. Увидеть всё.

Я аккуратно, игнорируя холод, встала на эти чужие, дрожащие ноги и сделала несколько шагов к окну. Каждый шаг был ватным, будто я отвыкла от ходьбы. Подойдя, я отодвинула грязный тряпичный занавес, и то, что увидела, заставило меня замереть, дыхание остановилось.

Деревня. Самая настоящая. Крыши из соломы, почерневшие трубы. Несколько десятков низких, покосившихся изб с невысокими плетнями вместо заборов. Из труб некоторых поднимались тонкие струйки дыма. Напротив моего окна стоял дом побольше, возле него здоровенный мужик в простой рубахе и штанах, заправленных в сапоги, с размаху плескал на лицо ледяную воду из деревянного ушата. Он отряхнулся, громко фыркнул и вытер лицо подолом рубахи.

Мимо, плетясь с двумя деревянными вёдрами на коромысле, шла женщина в длинном, тусклом платье и платке.

– Здравы будь, Родж! – крикнула она мужику.

– Здорово, Арин! – буркнул он в ответ, даже не оборачиваясь.

Я водила взглядом по улице. Не было ни одного фонаря. Ни намёка на асфальт – только утоптанная, рыжая от глины земля с глубокими колеями. Ни проводов, ни антенн, ни машин. Ничего не указывало на современную цивилизацию.

В шоке я отшатнулась от окна. Поясницей ударилась о хилый стул, на спинке которого висели серое платье и грязный платок.

*Где я? Дыхание участилось. Что это за место? * – Голова кружилась, в глазах темнело.

Я начала осматривать комнату, и мой взгляд зацепился за зеркало. На стене возле дверного проёма висело небольшое, овальное зеркальце в потёртой деревянной раме. Оно было грязным, покрытым пятнами и паутиной, но отражало.

Меня потянуло к нему, как магнитом. Я подошла, затаив дыхание, и замерла.

В зеркале на меня смотрела молодая девушка. Лет восемнадцати, максимум – *мне же двадцать семь*. Лицо – бледное, исхудавшее до тени, с впалыми щеками и резко очерченными скулами. Под глазами – тёмные, почти фиолетовые круги. Большие, карие глаза миндалевидной формы – *у меня глаза голубые* – смотрели с выражением немого, животного ужаса. Растрёпанные, грязно-каштановые прямые волосы – *мои были рыжими и кудрявыми* – спадали на узкие, худые плечи. На ней – длинная, грубая рубаха из небелёного полотна, чужая, уродливая.

Я медленно, дрожащей рукой, подняла ладонь и коснулась щеки. Холодная, чужая кожа. Твёрдая кость под ней. В зеркале отражение повторило движение с жуткой точностью.

– Нет… – хриплый шёпот сорвался с моих – её? – губ. – Этого не может быть. Это не я.

Но память, уже не моя, а какая-то чужая, рваная, начала подкидывать обрывки. Вспышка: смех мужчины с добрыми, усталыми карими глазами, запах масла и металла. *Папа…* Другая: голодная пустота в животе, пустой деревянный стол и тяжёлый, осуждающий взгляд женщины с тугой седой косой. *Тётя Нурсил…* Третья: давящее одиночество в этой самой комнате, когда тишина звенит в ушах, а кричать нельзя.

И имя. Оно всплыло из этих обрывков, готовое и чёткое, как будто я носила его всегда.

**Онира.**

Имя девушки в зеркале. Имя, которое теперь было моим.

В этот момент снаружи, прямо под окном, раздался резкий, раздражённый молодой голос:

– Онира! Вылезай, а то зайду и сам тебя вытащу!

Голос был чужим. Но в ответ на него всё это тело содрогнулось знакомой, унизительной дрожью – глубокой, мышечной памятью страха. Я стояла перед зеркалом, в теле незнакомой, истощённой девушки и ничего не понимала. Сильный стук в дверь заставил меня вздрогнуть и подпрыгнуть на месте. Сердце колотилось где-то в горле.

*Нужно не выдать себя.*

Мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то опору. У меня не было выбора. Я заставила ноги сделать шаг от зеркала, потом ещё один – навстречу неизвестному, к той двери, за которой ждал кто-то, кто знал это тело и это имя.