Петр Сойфер
Эффект блогера

Пётр Сойфер

Эффект блогера

Прошивка внимания в цифровую эпоху

Тель-Авив

2025

Посвящается всем, кто ещё умеет

отложить телефон и посмотреть на живого человека

*

С благодарностью

Моим пациентам – за доверие и за то, что разрешили мне думать вместе с ними.

Андрею Бурлакову – другу и психологу-консультанту, чья поддержка и профессиональный взгляд были незаменимы.

Всем исследователям, чьи работы легли в основу этой книги, – за то, что задавали неудобные вопросы.

Предисловие

Эта книга началась с клинического наблюдения, которое я не мог объяснить.

Ко мне всё чаще стали приходить люди не с жалобами на реальные потери – расставание, увольнение, болезнь. Они приходили с ощущением, которое с трудом поддавалось формулировке: «Я чувствую себя невидимым». Или: «Мне кажется, я недостаточно интересен». Или, совсем прямо: «Блогер живёт правильно, а я – нет».

Первое время я относился к этому как к варианту обычной социальной тревоги. Но постепенно стал замечать закономерность: чем больше времени человек проводил в цифровой среде, тем острее становилось это переживание. И тем труднее ему было объяснить – откуда оно берётся.

Меня как психиатра это заинтересовало именно потому, что речь шла не о патологии в традиционном смысле. Речь шла о норме – о том, как здоровый мозг реагирует на принципиально новую среду. О том, как механизмы, сформированные миллионами лет эволюции, вдруг оказались эксплуатируемы технологиями, которых ещё двадцать лет назад не существовало.

Так начался этот проект.

«Эффект блогера» – не обвинительный акт против цифровых медиа. И не руководство по цифровой гигиене в духе «удалите Instagram». Это попытка разобраться в механизмах: почему наш мозг так охотно привязывается к незнакомым людям на экране? Что происходит с системой вознаграждения, когда мы листаем ленту? Откуда берётся ощущение, что чужая жизнь правильнее нашей?

Ответы я искал в нейронауке, эволюционной психологии, социологии и – неожиданно для себя – в классической литературе. Оказалось, что Достоевский, Флобер и Толстой описывали те же механизмы задолго до того, как нейробиологи дали им названия. Это само по себе говорит о чём-то важном: то, что с нами происходит сегодня, не ново. Нова только скорость и масштаб.

Книга построена как последовательное исследование – от биологии к антропологии, от социальных норм к механизмам влияния, и наконец к вопросу, который я считаю главным: что делать с этим знанием? Не в смысле «как защититься», а в смысле «как оставаться собой».

Я писал эту книгу как практикующий психиатр и психотерапевт – то есть человек, который каждый день видит, что происходит, когда механизмы, описанные в научных статьях, встречаются с живой человеческой биографией. Клинические наблюдения в книге анонимизированы; все совпадения с реальными людьми случайны.

Понять механизм – значит получить выбор.

Именно к этому выбору я и приглашаю читателя.

Пётр Сойфер

Тель-Авив, 2025

ЧАСТЬ

I

Биологический фундамент: мозг и энергия

Почему наш «софт» так легко поддаётся влиянию экрана

Глава 1

Нейробиология вознаграждения

Дофамин – это не молекула удовольствия. Это молекула предвкушения.

– Роберт Сапольски

В 1954 году двое исследователей из Университета Макгилла – Джеймс Олдс и Питер Милнер – проводили опыты с электрической стимуляцией мозга крыс. Эксперимент задумывался как рутинный: изучить реакцию животного на слабый электрический импульс в различных зонах мозга. Но однажды, по случайности, электрод попал не туда, куда планировалось, – в область перегородки, которую впоследствии назовут «центром удовольствия».

Исследователи дали крысе возможность нажимать на рычаг, который посылал импульс в этот участок. Животное нажало. Потом ещё раз. И ещё. Постепенно крыса стала нажимать без остановки – до семи тысяч раз в час, игнорируя еду, воду и сон. В конечном счёте она погибла от истощения, не прекратив нажимать.

Это открытие потрясло научный мир. Вот оно – «место счастья» в мозге! Стимулируй его – и получишь неотразимое удовольствие. Так казалось долгое время. Но, как это часто бывает в науке, самым важным оказалось не то, что было обнаружено, а то, что долгие десятилетия понималось неверно.

Крыса не испытывала удовольствия. Она испытывала нечто принципиально иное – желание. Сильное, непреодолимое, не утоляемое никаким результатом. Нажатие на рычаг не приносило ей ничего, кроме немедленного импульса к следующему нажатию. Это был не опыт насыщения. Это был опыт вечного голода.

Прошло несколько десятилетий, прежде чем нейронаука нашла слова для точного описания того, что происходило с этой крысой. И то, что она обнаружила, имеет прямое отношение к тому, почему мы не можем оторваться от экрана.

1.1. Дофамин: молекула поиска, а не удовольствия

Нейромедиатор дофамин прочно вошёл в массовое сознание как «гормон счастья» или «молекула удовольствия». Это описание удобно для заголовков – и в значительной мере неточно для понимания того, как всё устроено на самом деле.

Ключевой вклад в переосмысление роли дофамина внёс нейрофизиолог Кент Берридж из Мичиганского университета. В серии экспериментов 1980–90-х годов он показал следующее: когда у крыс повреждали дофаминовые нейроны, животные теряли всякое желание двигаться за едой – но если пищу помещали им прямо в рот, они её с удовольствием поглощали и демонстрировали все признаки наслаждения вкусом.

Вывод был неожиданным. Дофамин не отвечает за само переживание удовольствия. Он отвечает за мотивацию к его поиску. Берридж обозначил это разграничение как wanting против liking – «хотение» и «нравление». Это разные процессы, задействующие разные нейронные системы. И дофамин – это про первое.

Разница на практике – огромная. Мы можем страстно хотеть что-то, что нам не нравится, когда мы это получаем. И нам может нравиться то, чего мы почти не хотим. Алкоголик хочет выпить – но выпив, редко испытывает то удовольствие, которое ожидал. Человек, открывающий Instagram в третий раз за час, хочет найти там что-то важное – но редко находит.

Дофамин – это не вознаграждение за достигнутое. Это побуждение к тому, что ещё не достигнуто. Именно поэтому состояние «листания ленты» так трудно прервать: система не получает сигнала насыщения, потому что насыщение – не её функция.

Исторический взгляд: человечество знало это задолго до нейронауки

Задолго до того, как Берридж описал разницу между wanting и liking, писатели и философы фиксировали этот феномен с поразительной точностью.

Флобер в «Мадам Бовари» (1856) создал, пожалуй, наиболее точный литературный портрет дофаминовой ловушки. Эмма Бовари всю жизнь ищет «то самое» – в романтических грёзах, в Леоне, в Родольфе, в парижских нарядах, в провинциальных балах. Каждый раз, когда желанное становится достижимым, оно перестаёт казаться желанным. «Она ждала события. Как потерпевшие кораблекрушение, она смотрела в отчаянии на горизонт своей жизни в поисках белого паруса в туманной дали». Флобер, не зная ни слова о нейромедиаторах, описал механику дофаминовой системы с клинической точностью: его героиня живёт не в реальности, а в предвкушении реальности, которая всё никак не наступает.

Ещё раньше – Экклезиаст: «Не насытится око зрением, не наполнится ухо слышанием». Автор этих строк жил в мире без TikTok и Instagram – но фиксировал то же самое: человеческое желание не знает точки насыщения. Оно структурно бесконечно. Это не моральная слабость – это устройство системы.

Буддийская философия развила эту мысль в целую концепцию: танха (жажда, тяга) – первопричина страдания. Не само желание, а неутолимость желания. Не отсутствие удовольствий, а постоянная погоня за ними как источник страдания. Буддисты за две с половиной тысячи лет до нейронауки описали дофаминовый механизм – и предложили практику работы с ним. Осознанность, медитация – это, среди прочего, тренировка паузы между импульсом («хочу следующего») и действием.

Достоевский и азарт: wanting в чистом виде

Достоевский написал «Игрока» в 1866 году – быстро, под давлением долгов, отчасти из собственного болезненного опыта. Главный герой, Алексей Иванович, – человек, которому казино нужно не ради денег. Ему нужно само состояние игры: момент между ставкой и результатом, непереносимая пауза неопределённости.

Выигрыш не приносит покоя – он немедленно вкладывается обратно. Проигрыш не приносит облегчения – он требует немедленной ставки, чтобы «отыграться». Алексей не может остановиться не потому, что жаден или безволен. А потому что его нервная система попала в петлю, из которой нет естественного выхода: каждый бросок создаёт условия для следующего броска.

Это и есть Reward Prediction Error в художественной форме – задолго до Вольфрама Шульца. Казино и лента TikTok построены на одном и том же принципе: никогда не давать системе «успокоиться».

1.2. Reward Prediction Error: почему непредсказуемость сильнее гарантии

В конце 1990-х годов нейрофизиолог Вольфрам Шульц опубликовал результаты исследований, которые изменили понимание дофаминовой системы. Шульц изучал активность дофаминовых нейронов у обезьян в момент получения вознаграждения. Животное слышало звуковой сигнал – и получало сок. Со временем оно научилось ожидать сока после сигнала. И тогда произошло нечто неожиданное.

Дофаминовые нейроны перестали реагировать на сок. Они стали реагировать на звуковой сигнал – на предвестника вознаграждения. Само вознаграждение, когда оно происходило ожидаемо, перестало вызывать нейронный отклик. Но если сок давали без сигнала – неожиданно – выброс дофамина был мощным. И если сигнал звучал, а сок не появлялся – уровень дофамина падал ниже базового. Не просто «нет выброса» – а активное снижение.

Это явление Шульц назвал Reward Prediction Error – ошибкой предсказания вознаграждения. Мозг постоянно строит модель мира – предсказывает, что произойдёт. Дофамин сигнализирует о расхождении между предсказанным и случившимся. Если реальность лучше предсказания – сигнал положительный. Если хуже – отрицательный. Если совпадает – тишина.

Из этого следует контринтуитивный вывод: наиболее сильный дофаминовый сигнал создаёт не гарантированная, а непредсказуемая награда. Именно это лежит в основе всего, что вызывает компульсивное поведение – от азартных игр до социальных сетей.

Скиннер и голуби: переменное подкрепление

Американский психолог Беррес Скиннер в 1930–40-х годах провёл серию экспериментов, которые заложили фундамент поведенческой психологии. Одним из ключевых открытий стала концепция расписания подкрепления: каким образом распределённые во времени награды формируют устойчивость поведения.

Скиннер выяснил: поведение, которое подкрепляется каждый раз (fixed ratio), угасает быстро, когда подкрепление прекращается. Голубь, получавший зерно после каждого нажатия на кнопку, перестаёт нажимать почти сразу, как только зерно исчезает. Но голубь, получавший зерно непредсказуемо – иногда после второго нажатия, иногда после двадцатого, – продолжает нажимать ещё очень долго. Это называется переменным подкреплением, и оно создаёт наиболее устойчивое и трудно угасающее поведение из всех известных.

Именно на этом принципе работают игровые автоматы. И именно на этом принципе – осознанно или нет – построены алгоритмы социальных сетей. Иногда в ленте попадается нечто захватывающее. Иногда – скучное. Иногда – именно то, что тронет вас лично. Эта непредсказуемость – не случайная особенность платформы. Это её ключевой механизм удержания.

Блогер, умеющий создавать напряжение внутри контента – незаконченные истории, интригующие заголовки, обещания «продолжение следует», неожиданные повороты, – эксплуатирует переменное подкрепление с разной степенью осознанности. Аудитория не «подсаживается» на конкретного блогера. Она подсаживается на состояние ожидания, которое он создаёт.

Томас Де Квинси и анатомия зависимости

В 1821 году Томас Де Квинси опубликовал «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» – один из первых в европейской литературе детальных автобиографических отчётов о зависимости. Де Квинси описывал не удовольствие от опиума. Он описывал невозможность остановиться.

«Наркотик брал своё – и я не был в состоянии ему противостоять не потому что был слаб, а потому что сопротивляться было нечем: вся сила желания была направлена в одну сторону». Де Квинси, как и Достоевский, зафиксировал то, что нейронаука формализует: зависимость – это не моральное падение. Это захват системы вознаграждения, в котором wanting полностью отрывается от liking.

Цифровая зависимость мягче опиумной – но структурно родственна. Человек, открывающий Instagram в четвёртый раз за час, не ожидает получить удовольствие. Он ожидает получить следующий импульс. Де Квинси назвал бы это узнаваемым.

1.3. Зеркальные нейроны: архитектура сопереживания

В 1992 году в лаборатории Джакомо Риццолатти в Парме произошёл один из тех случайных эпизодов, которые меняют направление целой научной области. Группа исследователей изучала активность нейронов в премоторной коре макак – зоне, планирующей движения. Электроды были вживлены, обезьяна находилась в состоянии покоя.

Один из сотрудников лаборатории взял орех и поднёс его ко рту. Обезьяна сидела неподвижно – но прибор зафиксировал активность нейронов, которые обычно срабатывали, когда обезьяна сама тянулась за едой. Нейроны, отвечающие за захват пищи, активировались при наблюдении за тем, как кто-то другой захватывает пищу. Мозг обезьяны симулировал чужое действие как собственное.

Позже выяснилось, что у человека зеркальная система значительно более развита и охватывает не только двигательные, но и эмоциональные состояния. Когда мы видим, как кто-то морщится от боли, – активируются наши нейронные цепи, связанные с болью. Когда видим смех – активируются цепи радости. Когда наблюдаем отвращение – сами испытываем лёгкое отвращение. Это и есть нейронная основа эмпатии.

Что это означает для понимания медиапотребления

Для понимания «эффекта блогера» открытие зеркальных нейронов имеет прямые последствия. Когда блогер ест что-то вкусное, бежит марафон, плачет перед камерой или радуется подарку, – наш мозг частично воспроизводит эти состояния. Не метафорически. Нейронально. Именно этим объясняется ряд феноменов, которые иначе выглядят странно.

Почему можно смотреть кулинарные ролики часами, не испытывая голода? Потому что зеркальная система активирует нейронные представления о вкусе независимо от реального голода. Почему спортивный блогер «передаёт» мотивацию через экран? Потому что наблюдение за усилием активирует моторные программы усилия в наблюдателе. Почему эмоциональная речь блогера вызывает слёзы? Потому что нейронные паттерны эмоционального состояния активируются зеркально.

Лев Толстой в «Войне и мире» описал сцену, в которой Наташа Ростова, слушая дядюшкину игру на балалайке, вдруг начинает танцевать – хотя никто не учил её крестьянским танцам. Что-то в ритме, в интонации музыки, в движениях дядюшки активировало нечто глубинное в её теле – помимо воли, помимо сознания. Толстой называл это «народным духом». Нейронаука сегодня назвала бы это работой зеркальной системы. Механизм один: тело резонирует с тем, что наблюдает.

Адам Смит и сочувствие: зеркальные нейроны до нейронауки

Задолго до Риццолатти схожее наблюдение сделал Адам Смит – не экономист из «Богатства народов», а моральный философ из «Теории нравственных чувств» (1759). Смит открывает книгу ставшим знаменитым наблюдением: «Как бы эгоистичен ни был человек, в его природе явно заложены некие начала, побуждающие его интересоваться судьбой других и делающие их счастье необходимым для него».

Механизм этого интереса Смит описывает через «сочувствие» – способность воображать себя на месте другого человека и тем самым разделять его переживания. «Нашему воображению мы переносим себя в его положение… мы входим, так сказать, в его тело и в некоторой мере становимся единым с ним».

Это описание зеркальной симуляции – из XVIII века. Смит не знал о нейронах. Но он точно зафиксировал: человек не просто наблюдает за другими – он внутренне воспроизводит их опыт. И именно это делает возможным как моральное чувство, так и манипуляцию через образ.

Блогер – это человек, превративший свою жизнь в постоянно транслируемый опыт, доступный для зеркальной симуляции миллионами людей одновременно. Он не просто рассказывает историю – он предлагает аудитории прожить её изнутри.

Лимиты зеркальной системы: когда симуляция превышает реальность

В условиях физического присутствия зеркальная система получает постоянные корректирующие сигналы. Мы видим человека вблизи – и замечаем детали, которые не попадают в кадр: напряжение вокруг глаз, несоответствие слов и позы, микровыражения, мелькающие быстрее, чем сознание успевает их зарегистрировать. Мозг непрерывно обновляет картину, сопоставляя множество каналов информации.

Экран убирает большинство из этих каналов. Остаются: изображение, звук, монтаж. Блогер, снимающий контент, – осознанно или нет – отбирает моменты. Камера включается, когда есть что показать. Обычное, серое, тихое остаётся за кадром. Эмоции концентрированы. Радость – настоящей радости. Печаль – полной печали.

Зеркальная система наблюдателя получает концентрат опыта и реагирует соответственно. В результате жизнь блогера – как она представлена в контенте – ощущается более насыщенной, более осмысленной, более живой, чем обычная жизнь наблюдателя. Это не обман. Это структурный эффект отбора.

Оскар Уайльд в «Портрете Дориана Грея» исследовал именно это: что происходит, когда человек начинает жить ради создания образа, а не ради самой жизни. Дориан, наблюдаемый художником, постепенно превращается в собственный портрет – перформанс вытесняет существование. Уайльд писал об аристократическом обществе Лондона конца XIX века. Но механика – та же, что у блогера, чья жизнь постепенно организуется вокруг того, что стоит показать.

1.4. Когнитивная экономия: мозг, который не любит тратить силы

Мозг человека – исключительно энергозатратный орган. При массе около двух процентов от общей массы тела он потребляет примерно двадцать процентов всей вырабатываемой организмом энергии. На протяжении большей части эволюции калории были дефицитным ресурсом – и мозг выработал изощрённые механизмы когнитивной экономии.

Главный из них – использование эвристик вместо развёрнутого анализа. В большинстве ситуаций быстрое «достаточно хорошее» решение лучше медленного оптимального: оно дешевле энергетически и позволяет реагировать быстро. Именно это Даниэль Канеман описал как работу «Системы 1» – быстрого, автоматического, интуитивного мышления – в противовес медленной аналитической «Системе 2».

Нас интересует одна конкретная эвристика: социальное обучение. Суть её проста – делай то, что делают успешные и авторитетные члены группы. Это не наивность и не конформизм в уничижительном смысле. Это рациональная стратегия в условиях информационной неопределённости: если опытный охотник идёт в определённую сторону – вероятно, у него есть причина. Следовать за ним дешевле (в калориях и рисках), чем выяснять самостоятельно.

История: советники, пророки, старейшины

На протяжении большей части человеческой истории роль «тех, за кем стоит наблюдать» выполняли строго ограниченные категории людей. Вождь племени, обладающий боевым опытом и знанием территории. Старейшина, помнящий прошлые засухи и урожайные годы. Шаман, умеющий интерпретировать сны и болезни. Жрец, поддерживающий связь с богами. Мастер, передающий ремесло.

Каждый из них занимал свою нишу авторитета – ограниченную и специализированную. Никто не претендовал быть авторитетом во всём. Старейшина знал о посевах – но не обязательно о военной тактике. Шаман понимал ритуалы – но не обязательно в торговле.

Блогер с миллионной аудиторией занимает принципиально иную позицию. Он говорит о питании, психологии, политике, воспитании детей, инвестициях и духовных практиках – иногда в рамках одного канала. И нервная система его аудитории не производит автоматической поправки на пределы экспертизы. Она реагирует на сигнал «многие наблюдают» как на сигнал авторитетности – вне зависимости от темы.

Адам и Ева в цифровом раю: запретный плод доступен всем

Библейский нарратив о запретном плоде можно прочитать как притчу о когнитивной экономии, нарушенной соблазном. «Вы будете как боги, знающие добро и зло» – это обещание не наслаждения, а знания. Знания как ресурса, как сокращения пути. Не нужно учиться на ошибках – можно сразу знать всё. Именно это обещание делает плод «приятным для глаз».

Блогер, предлагающий «5 шагов к успеху» или «всё, что вам нужно знать о психологии за 10 минут», эксплуатирует ту же логику. Обещание короткого пути к знанию – один из наиболее устойчивых аттракторов внимания. Мозг, эволюционно заточенный на экономию ресурсов, не может легко отказаться от предложения «получить много, потратив мало».

Иллюзия обучения – один из наиболее устойчивых эффектов потребления «образовательного» контента в социальных сетях. Субъективное ощущение «я многое понял» и реальное усвоение информации – нейробиологически похожи, но функционально различны. Дофаминовый выброс при получении информации одинаков вне зависимости от того, будет ли эта информация применена.

Сократ и Платон: опасность письменного слова

В диалоге «Федр» Платон вкладывает в уста Сократа неожиданное рассуждение. Египетский царь Тамус критикует изобретение письменности, предложенное богом Тевтом: «Ты научил людей видимости мудрости, а не истинной мудрости. Ведь, слыша многое без обучения, они будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами».

Сократ беспокоился о письменном слове – тексте, который можно прочитать без диалога, без вопросов, без усилия понимания. Читатель получает видимость знания, не проделав работы его получения.

Сегодня тот же аргумент применим к коротким видео. Мозг получает информацию в упакованном, готовом, лёгком для потребления виде. Дофаминовый сигнал «я что-то узнал» срабатывает. Но без усилия, без диалога, без сомнения – это именно то, о чём предупреждал Сократ: видимость знания.

1.5. Суперстимул: когда природа встречает дизайн

Нидерландский зоолог Николас Тинберген в 1951 году ввёл понятие суперстимула – искусственного раздражителя, который активирует врождённые инстинктивные реакции сильнее, чем любой природный аналог. Его самый известный пример: чайки, которые предпочитают высиживать огромное искусственное яйцо, раскрашенное в яркие цвета, своим настоящим скромным яйцам. Программа «большее, более яркое яйцо важнее» закреплена в нервной системе птицы – но природа не предусматривала, что кто-то создаст яйцо, превышающее природные пределы.

Эволюция не могла «предусмотреть» суперстимулы – потому что они возникают позже, чем сформировались поведенческие программы. Программа создавалась для одной среды; стимул создаётся в другой.

Цифровые медиа – суперстимул одновременно для нескольких эволюционно закреплённых систем. Для системы социального мониторинга: мы настроены отслеживать статус и действия значимых членов группы – и получаем их в концентрированном, непрекращающемся потоке. Для системы обнаружения угроз: новостные алгоритмы, оптимизированные под вовлечённость, приоритизируют тревожный контент – потому что опасность привлекает внимание быстрее нейтральных стимулов. Для системы социального сравнения: мы эволюционно настроены сравнивать себя с членами своей группы – и получаем глобальную галерею чужих лучших моментов.

Конрад Лоренц и утята: импринтинг в цифровую эпоху

Нобелевский лауреат Конрад Лоренц в 1930-х годах описал феномен импринтинга: новорождённые утята следуют за первым движущимся объектом, который они видят после вылупления – независимо от того, является ли этот объект уткой-матерью или резиновым сапогом учёного. Программа «следуй за первым движущимся» закреплена. Она предполагает, что первый движущийся объект – мать. Но если это не так – программа всё равно выполняется.

Дети, выросшие в эпоху YouTube и TikTok, встречают первых «наставников» и «образцов» задолго до того, как у них сформировались критические фильтры. Алгоритмические рекомендации определяют, какие голоса они слышат чаще всего. Это не импринтинг в строгом смысле – но аналогия небессодержательна: ранние, частые, эмоционально насыщенные контакты с определёнными блогерами формируют базовые шаблоны ожиданий от авторитета, нормы, идеальной жизни.

Хаксли и дивный новый мир: удовольствие как инструмент контроля

Олдос Хаксли в «О дивном новом мире» (1932) описал общество, управляемое не через страх и принуждение, а через удовольствие. Сома – наркотик счастья – делала граждан довольными и послушными: не потому что им угрожали, а потому что им было хорошо. Хаксли считал эту форму контроля более совершенной и опасной, чем оруэлловский «1984»: сопротивляться насилию можно. Сопротивляться тому, что доставляет удовольствие, – значительно труднее.

Нил Постман в «Amusing Ourselves to Death» (1985) развил мысль Хаксли применительно к телевидению: главная угроза демократии – не цензура, а развлечение. Когда всё превращается в зрелище, включая новости и политику, способность к серьёзному мышлению атрофируется не от принуждения, а от добровольного отказа от усилия.

Социальные сети – следующий шаг в этой логике. Не просто зрелище, а персонализированное зрелище, настроенное под конкретного пользователя с точностью, недостижимой для телевидения. Хаксли мог бы сказать: сома стала цифровой – и каждый синтезирует её для себя сам, нажимая на кнопку.

1.6. Энергетический бюджет внимания: что происходит при перегрузке

Внимание – конечный ресурс. Это не метафора продуктивности, а нейробиологический факт. Поддержание сосредоточенного внимания требует значительных энергетических затрат: активно работает префронтальная кора, поддерживаются тормозные процессы, подавляющие нерелевантные стимулы. Это «дорого».

Когда система перегружена – а постоянный поток уведомлений, обновлений и контента создаёт именно перегрузку, – мозг переключается в режим автопилота. Система 1 берёт управление. Критическое осмысление снижается. Реакции становятся более импульсивными, более эмоциональными, менее взвешенными.

Это объясняет феномен, который хорошо знаком клиницистам: люди, проведшие несколько часов за прокруткой ленты, нередко описывают состояние, похожее на лёгкое оглушение – «ничего не сделал, а устал». Мозг действительно работал – только не над тем, что имело бы долгосрочную ценность.

Уильям Джеймс и природа внимания

Уильям Джеймс, один из основателей американской психологии, в «Принципах психологии» (1890) написал фразу, которую часто цитируют: «Способность произвольно возвращать блуждающее внимание снова и снова есть самый корень суждения, характера и воли». И далее: «Образование, которое совершенствовало бы эту способность, было бы образованием par excellence».

Джеймс писал это в эпоху, когда главными конкурентами за внимание были газеты и светские разговоры. Он уже тогда понимал, что произвольное внимание – это не данность, а навык. Навык, требующий практики. И навык, который можно утратить.

Дигитальная среда создаёт условия, при которых этот навык систематически не упражняется. Короткие форматы, быстрая смена стимулов, постоянная доступность нового – всё это тренирует реактивность, а не произвольность. Мозг адаптируется к среде. Среда, требующая постоянного переключения, формирует мозг, плохо справляющийся с удержанием.

* * *

Три механизма – дофаминовая петля предвкушения, зеркальная симуляция чужого опыта и когнитивная экономия через социальное наблюдение – не являются дефектами нервной системы. Они работали безупречно сотни тысяч лет. Они позволяли нашим предкам выживать, обучаться и строить сложные социальные структуры.

Вопрос не в том, почему эти механизмы существуют. Вопрос – для какой среды они создавались. Среда, в которой формировались эти программы, не предполагала алгоритмов, оптимизированных под их активацию. Не предполагала суперстимулов, превышающих естественные пределы. Не предполагала возможности непрерывно потреблять концентрат чужого опыта без физического контакта.

Это не повод для тревоги – это повод для любопытства. Инструмент, который вы держите в руках, построен с очень точным знанием того, как работает ваш мозг. Интересно было бы знать об этом немного больше, чем знает он о вас.

ЧАСТЬ

II

Антропология: племя в кармане

Как древние инстинкты выживания адаптировались к Instagram и TikTok

Глава 2

Привязанность и цифровой костёр

Мы – социальные животные не в метафорическом, а в самом буквальном смысле: наш мозг формировался в условиях постоянного присутствия других.

– Мэтью Либерман

Есть один факт о человеческом младенце, который поражает при ближайшем рассмотрении. Среди всех крупных приматов детёныш человека – наиболее беспомощный. Новорождённый жеребёнок встаёт на ноги через несколько часов после рождения. Детёныш шимпанзе цепляется за мать почти сразу. Человеческий младенец не может сделать ничего – вообще ничего – без постоянной помощи взрослого. Он не способен даже перевернуться несколько недель. Он полностью зависим от чужой заботы на протяжении нескольких лет.

Это не случайный эволюционный каприз. Это цена за большой мозг. Рождение происходит раньше срока – иначе голова младенца не прошла бы через родовые пути. Мозг человека заканчивает значительную часть своего развития уже после рождения, в условиях социального взаимодействия. То, что могло бы развиться внутриутробно, развивается снаружи – в объятиях, в разговорах, в играх, в реакциях других людей.

Из этого следует фундаментальный вывод: человеческий мозг буквально создаётся в социальной среде. Он не просто использует социальное взаимодействие – он строит себя с его помощью. Нейронные связи, формирующиеся в первые годы жизни под влиянием отношений с близкими, – это не надстройка над биологией. Это сама биология.

Именно поэтому вопрос «почему нам не всё равно, что думают другие» – не вопрос психологии в узком смысле. Это вопрос о самом устройстве нашей нервной системы.

2.1. Боль одиночества: когда изоляция физически болит

Исследования Наоми Эйзенбергер из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе поставили под сомнение одну из наших интуитивных предпосылок: что физическая и социальная боль – принципиально разные вещи. Эйзенбергер проводила эксперименты с виртуальной игрой, в которой испытуемые «ловили мяч» вместе с двумя другими «игроками» – на самом деле компьютерными программами. В какой-то момент программы переставали бросать мяч испытуемому, продолжая перекидывать его между собой. Участник оказывался исключён из игры.

МРТ-сканирование показало: в момент социального исключения активировалась дорсальная передняя поясная кора – та же область, которая активируется при физической боли. Не «похожая» область. Та же самая. Эйзенбергер предположила: эволюция использовала уже существующую систему регистрации боли для сигнализации об угрозе социального исключения. Это было эффективнее, чем создавать новую систему с нуля.

Логика эволюционная безупречна. Для существа, чьё выживание полностью зависит от группы, социальное исключение – такая же угроза жизни, как порез или перелом. Оно должно причинять боль – реальную, физическую боль – чтобы система реагировала с должной серьёзностью.

Когда мы говорим, что нам «больно» от чьего-то равнодушия или от ощущения одиночества, мы используем метафору, которая точнее, чем кажется. Это не метафора. Это описание нейронного события.

Конфуций и жэнь: человечность как связь

В китайской философской традиции центральная добродетель у Конфуция – жэнь, которое обычно переводят как «гуманность» или «человечность». Но этимология иероглифа 仁 указывает на нечто более конкретное: он составлен из знаков «человек» и «два». Жэнь – это не абстрактное «быть человечным». Это «быть человеком в присутствии другого». Человечность определяется через отношение, а не через одиночное существование.

Конфуций учил: человек становится человеком только в сети отношений – с родителями, детьми, правителем, подданными, друзьями. Вне этих связей нет ни человека, ни добродетели. Это не моральный призыв – это онтологическое утверждение: быть означает быть в отношении.

Современная нейронаука подтвердила бы это описание. Дефолтная сеть мозга – сеть пассивного режима работы, активирующаяся в состоянии покоя, когда мы «ни о чём не думаем», – в действительности занята одним: социальным мышлением. Мы думаем о других людях, о наших отношениях с ними, о том, что они думают о нас. Это режим по умолчанию для человеческого мозга.

Робинзон Крузо: что происходит с человеком без людей

Дефо в «Робинзоне Крузо» (1719) описал мысленный эксперимент, который не мог не захватить воображение эпохи Просвещения: что если отделить человека от общества? Что останется? Разум, труд, вера – и постепенно всё более отчаянная потребность в присутствии другого.

Робинзон ведёт дневник – не потому что это практически необходимо, а потому что без адресата невозможно мыслить. Он разговаривает с попугаем. Он создаёт «Пятницу» – не просто слугу, но собеседника и свидетеля. Без другого человека самость начинает размываться. Дефо показал это с нечаянной нейробиологической точностью: идентичность строится в диалоге. Она требует зеркала.

Психиатрические исследования одиночного заключения подтвердили это документально. Полная социальная изоляция вызывает галлюцинации, дезориентацию, когнитивные нарушения – в среднем через несколько недель. Мозг, лишённый социального взаимодействия, начинает производить его самостоятельно – из ничего.

Это объясняет нечто важное в природе парасоциальной связи. Мозг ищет социального присутствия не потому что «хочет общаться». А потому что без него его функционирование нарушается. Экран с говорящим лицом – это не идеальный заменитель. Но это лучше, чем ничего. Система принимает то, что доступно.

2.2. Теория привязанности: архитектура первых отношений

Джон Боулби начал свою работу в условиях, которые делали её неизбежной. Он работал с детьми в послевоенном Лондоне – детьми, разлучёнными с родителями во время эвакуации, детьми в больницах, где посещения строго ограничивались «из гигиенических соображений». То, что он видел, не вписывалось в господствующие тогда психоаналитические концепции.

Дети не просто «скучали» по родителям. Они переживали что-то значительно более острое – близкое к тому, что взрослые переживают при тяжёлой утрате. Они проходили через стадии протеста, отчаяния и отстранённости – в точном соответствии со стадиями горя. Разлучение с матерью в раннем возрасте действовало на ребёнка как психологическая травма – независимо от того, были ли удовлетворены все остальные физические потребности.

Боулби сформулировал теорию, перевернувшую педиатрию и психологию развития: ребёнку нужна не просто еда и тепло. Ему нужна постоянная, предсказуемая, эмоционально доступная фигура привязанности. Это не роскошь – это биологическая необходимость, сопоставимая с питанием.

Харлоу и обезьяны: контакт важнее еды

Почти одновременно с Боулби американский психолог Гарри Харлоу провёл эксперименты, которые стали одними из самых цитируемых – и наиболее этически тяжёлых – в истории психологии. Он разлучал новорождённых детёнышей макак с матерями и давал им выбор между двумя суррогатными «матерями»: одна была сделана из проволоки, но снабжена бутылочкой с молоком; другая – из мягкой ткани, но без еды.

Детёныши шли к проволочной матери только ради еды – и немедленно возвращались к тканевой. При испуге они кидались к тканевой «матери» и цеплялись за неё. Проволочная, несмотря на то что обеспечивала выживание, не давала того, что было нужно: телесного контакта, ощущения тепла и мягкости.

Вывод был революционным: потребность в контакте – самостоятельная биологическая потребность, не сводимая к потребности в пище. Она первична. Она формирует нервную систему. Без неё – даже при полноценном питании – развитие нарушается.

Детёныши, выросшие с суррогатными матерями Харлоу, во взрослом возрасте имели серьёзные социальные нарушения: они не умели строить отношения, не умели заботиться о собственных детях, реагировали на социальные ситуации неадекватно. Первые отношения формируют шаблон всех последующих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.